Джон Браннер 
Всем стоять на Занзибаре

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=154946
«Всем стоять на Занзибаре : [фантастический роман] / Джон Браннер ; [пер. с англ. А. Комаринец].»: АСТ; Москва; 2021
ISBN 978-5-17-135806-8
Аннотация

Джон Браннер (1934 – 1995) – классик научной фантастики, один из отцов-основателей "новой волны", лауреат множества литературных премий.
"Всем стоять на Занзибаре". Книга, которая вот уже 50 лет по опросам журнала "Локус" входит в двадцатку лучших фантастических романов. И, похоже, вполне заслуженно – мрачные предсказания Браннера, сделанные им в 1968 году, начинают сбываться на наших глазах.
В начале ХХ века кто-то подсчитал, что все население Земли можно было бы уместить на острове Уайт, поставив всех плечом к плечу. К 1968 году, когда Джон Браннер выпустил свой роман, для этой цели уже потребовался бы остров Мэн, площадь которого вчетверо больше. А спустя несколько десятилетий, к тому времени, когда разворачивается действие романа, количество жителей Земли достигло таких пределов, что им не хватит места даже на Занзибаре.
Планета задыхается. Население сходит с ума от тесноты, бедности и отсутствия перспектив. Люди плотно сидят на наркотиках, легализованных правительством, чтобы примирить граждан с их безрадостным бытием. Ведь даже тихие семейные радости теперь доступны далеко не всем. В развитых странах действует жесткое законодательство, запрещающее людям с несовершенным геномом иметь детей. Для большинства полноценная семья становится недостижимой и бесконечно желанной мечтой.
И так бы все и шло, если бы не изобретение азиатского ученого, которое подарило надежду на здоровое потомство даже тем, кто не обладает идеальным физическим и психическим здоровьем… 

Джон Браннер
Всем стоять на Занзибаре

John Brunner
STAND ON ZANZIBAR

Перевод с английского А. Комаринец 

Печатается с разрешения наследников автора и литературных агентств Jane Judd Literary Agency и Nova Littera SIA

© John Brunner, 1968
© Перевод. А. Комаринец, 2017
© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Контекст (0)
Способ выражения Инниса

«В способе выражения Инниса нет ничего надуманного или произвольного. Если перевести эту форму изложения в традиционную линейную прозу, она не только потребовала бы огромного пространства, но было бы утеряно интуитивное понимание взаимодействия различных форм структурирования. Ради этого интуитивного понимания Иннис пожертвовал престижем и фиксированной точкой зрения. Фиксированная точка зрения становится опасной роскошью, когда подменяет собой интуицию и понимание. Разрабатывая этот подход, Иннис в своем представлении информации совершенно отбросил «точку зрения» как таковую. Связывая изобретение парового пресса с «консолидацией национальных языков», подъемом национализма и революциями, он не излагает точку зрения отдельного лица и менее всего свою собственную. Он выстраивает мозаичную конфигурацию или галактику интуитивного понимания… Иннис не стремится «разъяснить» взаимосвязи между компонентами своей галактики. В своих поздних работах он не предлагает готовых теорий, а только инструментарий для их построения…»
Маршалл Маклюэн «Галактика Гутенберга»

Контекст (1)
Сканализируй, мать твою

Сигнал заставки АУДИО : «В эфире СКАНАЛИЗАТОР, уникальный обзор всего-всего на планете от «АнглоСлуСпуТры», ваше Объективное, Общедоступное, Объемное Окно в большой мир!»
Сигнал заставки ВИДЕО : клип-монтаж, разделенный экран, ударный материал: новый тур мистера и миссис Повсюду (сегодня – осмотр проекта ПРИМА), рекламная врезка (сегодня – костюмы для свободного полета), транзит (сегодня – Симплтонский разгонотуннель в Альпах), в деталях (сегодня, как и в любой другой день, домоимидж с автокриком).
Сигнал автокрика : «События, события, события! СКАНАЛИЗАТОР СКАНАЛИЗАТОР СКАНАЛИЗАТОР СКАНАЛИЗАТОР СКАНАЛИЗАТОР СКАНАЛИЗАТОР…»
Сигнал заставки ВИДЕО : клип-монтаж на весь экран, крутится-вертится – шух-шух-шух – планета Земля, проступают меридианы: Гринвичский, Восточного стандарта, Западного побережья, Зоны Тихоокеанского конфликта.
Сигнал прямого эфира АУДИО : «Шесть папа-мама – для тех, кто сверяет время по гадкому Старику Гринвичу, – гм, сами знаете, каким сволочным бывает время! Ноль в ноль, начиная с сигнала «бип», обратный отсчет после цифры ша-е-эс-т – извини-и-ите! – ша-е-эс-ть – мы сверяем по оригиналу! Мы знаем, что происходит происходит  ПРОИСХОДИТ в мире, но наш обзор всего-всего на планете только для вас, мистер и миссис Повсюду – или мистер и мисс, или мисс и мисс, или мистер и мистер, выбирайте сами, ха-ха! Обратный отсчет от одного папа-мама по старому доброму восточному стандартному времечку. Десять ноль одна антиматерии на Западном побережье. У всех, кто в одиночку ведет правый бой посреди океана, – семь ноль одна антиматерии – БИ-И-ИП!»
Сигнал времени : 5х1 сек., обратный отсчет секунд – соль в альтовом ключе, минут – до в альте.
Сигнал рекламной вставки : «Нет лучше времени для событий, чем настоящее время, и нет часов лучше, чтобы сверять по ним время, чем критониевые часы «Дженерал Текникс», такие точно-преточные, что по ним рассчитывают звезды».
Сигнал заставки ВИДЕО : клипы, разделенный экран, выдержки из дневных новостей.
Сигнал прямого эфира АУДИО : «Если хотите держаться на плоту – прошу прощения, на плаву, – то нет ничего лучше, чем СКАНАЛИЗАТОР!»
Сигнал автокрика.  (Если вы до сих пор не выключили, то выключите сейчас.)
Сигнал рекламной вставки : «СКАНАЛИЗАТОР единый ЕДИНСТВЕННЫЙ в своем роде обзор новостей в обработке знаменитого компьютера Салманасар «Дженерал Текникс», который все видит, все слышит, все знает, кроме того, что ВЫ, мистер и миссис Повсюду, решили от нас утаить».
Сигнал заставки : события.

В гуще событий (1)
Читайте инструкции

Сегодня третье мая, двадцать десять по Манхэттену, под Фуллеровым куполом ожидается мягкая весенняя погода. Дитто на площади «Дженерал Текникс».

…но Салманасар – микриориогенный® компьютер, погруженный в жидкий гелий, и в его бункере жуть как холодно.

(ДИТТО. Употребляйте это слово! Означенный мыслительный процесс в точности аналогичен редукции частот в вашем телефоне. Заметили – значит увидели: новой информации слишком много, чтобы тратить время, задерживаясь на словах или объектах. Употребляйте «дитто». Употребляйте !
«Словарь гиперпреступности» Чада С. Маллигана) 

Не вполне машина, но больше, чем человек, – понемногу того и другого, – Джорджетта Толлон Бакфаст в свои девяносто один функционирует в основном благодаря протезам.

Если вы в ПОЛНОМ УЛЕТЕ, то это благодаря новому сорту, специально выведенному «Хайтрип Калифорнией», чтобы на дюйм ствола вы получали больше мясистых листьев. Спросите «Чувака, который Чухал Чуйку»! 
Эрик Эллерман – специалист по генетике растений, отец трёх дочерей; ему страшно, ведь у его жены развился отвислый живот.
«…а сегодня ПуэртоРико стал последним штатом, ратифицировавшим нашумевшую поправку о дальтонизме к евгеническому законодательству Соединенных Штатов. Теперь для тех, кто желает рожать неблагополучных детей, осталось только два пристанища: Невада и Луизиана. Поражение лобби младенцефермеров стирает давнее клеймо со светлого чела ПуэртоРико, нашего Младшенького штата, и день выбран как нельзя более уместно, поскольку присоединение Младшенького к всеобщему большинству почти день в день совпало с принятием первого евгенического закона касательно гемофилии, фенилкетонурии и врожденного слабоумия…»

Мак Шелтон годами мечтала о чудесах, и теперь чудо творится в ее теле, а в мечты вторгается реальный мир.

ТРУДНОЕ МЫ ДЕЛАЕМ СРАЗУ. НА НЕВОЗМОЖНОЕ УХОДИТ ЧУТЬ БОЛЬШЕ.
Первая версия девиза «Дженерал Текникс»

Норман Ниблок Хаус – младший вице-президент по подбору персонала в «Дженерал Текникс».

«Прошу прощения – слушатель в прямом эфире. Помните, только звонки слушателей СКАНАЛИЗАТОРА обрабатываются Салманасаром «Дженерал Текникс», давая наиболее адекватный отклик в кратчайшую единицу папа-мама…»

Настоящая фамилия Гвиневры Стил – Двиггинс. Ну, можно ли ее винить?
Отражают ли ваши слаксы ваш природный потенциал? Он виден с первого взгляда? 
Если на вас маскью-лайны, то ответ «да». Устав от полумер, мы в «МасКью-Лайн, корп.» вернули гульфик на законное место, чтобы подсказать теркам: с чуваками не шутят. 
Шина и Фрэнк Поттер уже сложили чемоданы ехать в Пуэрто-Рико, поскольку для Фрэнка что красный, что зеленый – все едино.

«Два  звонка слушателей! Номер первый: прости, дружок, но нет… Мы не ошиблись, сказав, что решение ПуэртоРико оставляет всего два убежища для диссидентов. Изола действительно имеет статус полноправного штата, но сейчас во всём регионе Тихого океана, в котором расположены острова, введено военное положение, и получить туда пропуск можно только по военным делам… Но спасибо за вопрос! Такова жизнь: ты моя среда обитания, я – твоя, вот почему мы используем СКАНАЛИЗАТОР как двусторонний процесс…»

Артур Иди-с-Миром не расстраивается, когда не может вспомнить, куда что положил. Разыскивая одни вещи, он всегда находит другие, о существовании которых позабыл вовсе.

ТРУДНОЕ МЫ СДЕЛАЛИ ВЧЕРА. НЕВОЗМОЖНОЕ ДЕЛАЕМ ПРЯМО СЕЙЧАС.
Текущая версия девиза «Дженерал Текникс»

Дональд Хоган – шпион.

«Номер следующий: дальтонизм – медицинский термин для обозначения неспособности различать цвета, и уж поверьте, это врождённый порок. Спасибо вам, дорогой слушатель, спасибо ».
Жер (сокращенное от Жеребец) Лукас – настоящий центровой: он расчетлив, осмотрителен и всегда в свободном полете.
(НЕВОЗМОЖНОЕ Означает: 1. Мне бы это не понравилось, и когда оно случится, я буду против; 2. Не надо меня этим донимать; 3. Бога нельзя этим донимать. Возможно, третье значение и обосновано, но остальные – на 101 % дерьмо собачье.
«Словарь гиперпреступности» Чада С. Маллигана) 
Филипу Питерсону двадцать лет.

Устаревшая приставка автокрика действует вам на нервы? Её постоянно нужно перепрограммировать вручную, ведь она зовёт вас смотреть репортажи, снятые с программы неделю назад? 
Мы совершили переворот в мире приставок: новый автокрик «Джи-Ти» программирует себя сам! 

Саша Питерсон – мать Филипа.

«К другим темам. Бесчинствующая толпа напала сегодня на здание правокатолической церкви в Мальмё, Швеция, где проходила утренняя служба. Число жертв перевалило за сорок, среди погибших – священник и дети. Из своего дворца в Мадриде папа Эглантин обвинил конкурирующего папу Фому в намеренном подстрекательстве к этому и другим подобным выступлениям. Представители Ватикана решительно отвергают подобные обвинения».

Виктор и Мэри Уотмог родились в одной и той же стране и двадцать лет прожили в браке: она – во втором, он – в третьем.
Чего тебе хочется, когда ты видишь ее в мини-платье Максесс от «Форлорн&amp;Морлер»? 
Хочет ли она, чтобы ты увидел ее в мини-платье Максесс от «Форлорн&amp;Морлер» и воплотил свои желания? 
Если бы она не хотела, то не надела бы его. 
Когда дело доходит до МАКСЕСС, максимальная доступность означает максимальную доступность. 
Перед тобой модель «Куртизанка», 
Но ты ещё не видел «Потаскушку»! 
Все, что в ней есть. 

Элиу Мастерс – нынешний посол Соединенных Штатов в некогда британской колонии Бениния.
«В ответ на обвинения Сенатор от Южных штатов Лоуэл Кайт в этот папамама антиматерия заявил, что нарки сегодня несут ответственность за девять десятых правонарушений, совершаемых в его родном штате Техас per anum – прошу прощения! – per annum, и что попытки федеральных властей решить проблему провалились. В частной беседе представители Наркоотдела выразили озабоченность тем, какую популярность приобретает у нарков триптин, новый продукт «ДжиТи»».
Джерри Линдт – новобранец. 

Когда мы в «Джи-Ти» говорим «общий», мы имеем в виду «ОБЩИЙ». Мы предлагаем головокружительную карьеру любому, кто интересуется астронавтикой, биологией, химией, вакуумными технологиями, гидравликой, динамикой, евгеникой, зоологией, кваркологией, кинетикой, управлением промышленными предприятиями, металлургией, оптикой, патентным правом, реактивными двигателями, рентгеновским излучением, робототехникой, сверхзвуковыми двигателями, синтезом материалов, телекоммуникациями, ферромагнетизмом, юриспруденцией, ядерной физикой… 
Нет, мы не пропустили вашу специальность. Просто в этом объявлении не хватило места. 

Доктор медицинских наук, профессор Сугайгунтунг – декан факультета тектогенетики в Университете патриотизма Ведомой к Социализму Демократической Республики Ятаканг.
«Распространение мокеров попрежнему остается в центре внимания: вчера во Внешнем Бруклине мокер застрелил 21 человека прежде, чем узивузи его зафьюзили. Все еще в бегах мокер из Эванстоуна, штат Иллинойс, на чьей совести в общей сложности девять убитых и трое раненых. По ту сторону океана, в Лондоне мокерша прикончила четверых и своего собственного трехмесячного ребенка, прежде чем ее поколотили сознательные прохожие. Сходные сообщения, поступившие из Рангуна, Лимы и Окленда, увеличили число жертв за сегодняшний день до 69».

Грейс Роули – семьдесят семь, она теряет память.

«Сегодня здесь, а завтра там» уже не подходит современному человеку. 
Сегодня здесь, сегодня там – вот наша феня. 

Достопочтенный Задкиил Ф. Обоми – президент Бенинии.

«Несколько западнее: в этот антиматерия Вашингтон получил суровую ноту от правительства Ятаканга, в которой утверждается, что военные подразделения с морских баз на Изоле вторглись в территориальные воды Ятаканга. Официальный ответ будет учтивым, но ни для кого не секрет, что сто островов, составляющих территорию Ятаканга, постоянно предоставляют убежище китайским морским пиратам, которые, выскальзывая из так называемых нейтральных портов, нападают в океане на патрули США…»

Олива Алмейро – самая преуспевающая младенцефермерша в Пуэрто-Рико.

Вы знаете чуваков, которые держат по две-три терки на приколе. Вы знаете терок, которые каждые выходные сваливают с новым чуваком. Завидуете? 
Не стоит. 
Как и любые другие, эти навыки можно приобрести. Мы преподаем их на курсах, специально смоделированных под ваши личные предпочтения. 
Мемориальный фонд миссис Гранди (чтоб ей перевернуться в гробу!). 

Чад С. Маллиган был социологом. Он сдался.
«Причиной пожаров в Государственном заповеднике Западного побережья, на прошлой неделе опустошивших сотни квадратных миль ценных лесоматериалов, предназначенных на производство пластмасс, бумаги и органических химикатов, сегодня была официально названа халатность инспектора лесохозяйства Уэйна С. Чарльза. Однако к настоящему моменту неясно, кто несет ответственность за поджог: называющие себя партизанами предатели внутри страны или проникшие извне агенты красных».

Джога-Джонг – революционер.

Ключевое слово – ОПУСТОШАТЬ. 
Не ищите его в словарях. 
Оно слишком новое для словарей. 
Но лучше бы вам поскорее узнать, что оно значит. 
ОПУСТОШАТЬ. 
Мы делаем это с вами. 

И Пьер, и Жанин Клодар – дети пье-нуаров, что, впрочем, неудивительно, ведь они брат и сестра.

«Прогнозы торнадо по следующим штатам…»
К западу от Скалистых гор Джефф Янг – главный поставщик весьма специфического товара: дистанционных взрывателей, взрывчатки, термитных зарядов, кислот и вредных бактерий.

«Теперь к сплетням: снова прошёл слух, что в небольшом независимом африканском государстве Бениния экономический хаос. Выступая в Бамако, президент Дагомалии Кутэ предостерег страны РЕНГ против попыток обратить ситуацию себе на пользу, в противном случае будут приняты все меры…»
Генри Мясник – вдохновенный проповедник панацеи, в которую верит.
(СЛУХ. Верьте всему, что слышите. Ваша жизнь может и не стать лучше, чем у окрестных болванов, но будет намного разнообразнее.
«Словарь гиперпреступности» Чада С. Маллигана) 

Человека, известного как Беги, определенно нет в живых. С другой стороны, хотя бы в одном смысле он не мертв.
«Поговаривают, что Бертон Дент снова подался на сторону, в последние антиматерии его видели в обществе бывшего нефтяного магната Эдгара Джевела. Похоже, что тем временем – по Тихоокеанскому стандарту – Фенелла Кох, супруга Дента, на протяжении последних трех лет погрузилась в розовые мечты на супружеском ложе со «сливочной мечтой» Зоей Лейг. Как говорится, все мы равны, почему бы – бога в душу мать! – и нет?»

Мистер и миссис Повсюду – личности-концепты, эквивалент Джонсов нового тысячелетия, только вот пример с них брать не нужно. Покупайте персонализированный телевизор с приставкой домоимидж, которая гарантирует, что мистер и миссис Повсюду будут выглядеть, говорить и двигаться в точности как вы.
(ГИПЕРПРЕСТУПЛЕНИЕ. Вы уже совершили его, открыв эту книгу. Продолжайте в том же духе. Это наша единственная надежда.
«Словарь гиперпреступности» Чада С. Маллигана) 

Бенни Ноукс сидит перед настроенным на СКАНАЛИЗАТОР теликом под триптином и раз за разом повторяет: «Ну и воображение у меня, мать твою!»

«В завершение выпуска: Раздел Маленьких Утешений. Один умник недавно сообразил, что если на каждого чувака, терку и бэбика выделить по клочку земли один на два фута, все человечество станет бок о бок на шестистах сорока квадратных милях – территории острова Занзибар. Сегодня третьего мая двадцать десять. Ждем вас снова!»

Прослеживая крупным планом (1)
Господин президент

Достопочтенный Задкиил Ф. Обоми чувствовал, как на него черной тяжестью навалилась ночь – она облепила голову с седым ежиком курчавых волос пуховой периной, словно погрузив его в гнетущую тишину камеры сенсорной депривации. Он сидел в парадном кресле с резным орнаментом, изящно воспроизводящим стиль мастеров-резчиков шестнадцатого века; кто-то из них был его предком… предположительно. В истории страны зияло обширное белое пятно – период, когда было не до родословных.
На столе перед ним – его руки, точно два дряблых овоща. Одна – розоватой ладонью кверху; много лет назад, когда он был ещё совсем маленьким, одна женщина, наполовину француженка, наполовину шанго, увидела в узоре на этой ладони его героическое будущее. Другая рука лежит кверху тыльной стороной цвета красного дерева, с узловатыми пальцами, чуть согнутыми, будто изготовившимися выстукивать нервный ритм.
Она не шевелилась.
Высокий лоб интеллектуала и линия носа говорили скорее всего о предках-берберах. Но сразу за переносицей ноздри широко расходились и сплющивались, большой рот был под стать пухлым щекам, округлому подбородку и сильной пигментации. Все это от шинка. В те дни, когда еще было время на шутки, он нередко говаривал, что лицо у него – как карта его страны: со лба до глаз – захватчик, ниже, к югу – абориген.
Сами глаза, составляющие пограничную линию, были просто человеческими.
Левый почти прятался под опущенным веком: после попытки покушения в 1986 году он совсем отказал, длинный шрам до сих пор стягивал кожу от виска до скулы. Правый был блестящим, острым и быстрым, но сейчас расфокусированным, поскольку на второго человека в комнате господин президент не смотрел.
Мертвая ночь душила семидесятичетырехлетнего Задкиила Ф. Обоми, первого и пока единственного президента бывшей британской колонии Бениния.
Не видя, он чувствовал… За спиной – колоссальная пустота Сахары, до нее более тысячи миль, и все же, чудовищная и зловещая, она громоздилась в подсознании, будто грозовой фронт. Перед ним – за стенами, за шумным городом, за портом – ночной бриз Бенинского залива с запахом морской соли и пряностей с кораблей на рейде. А по бокам, словно кандалы, сковавшие его полуосознанное желание шевельнуться и перевернуть следующую страницу, мертвым грузом лежит пачка подлежащих рассмотрению документов из процветающих стран, которым улыбнулась судьба.
Население на планете Земля насчитывает многие миллиарды.
В Бенинии – спасибо нарезавшему границами карту колониальному правительству – всего девятьсот тысяч.
Богатство планеты Земля невообразимо.
У Бенинии, по той же причине, чуть меньше, чем нужно, чтобы ее население не умерло с голоду.
Размер планеты Земля… пока достаточен.
Бениния покрыта шрамами и принуждена метаться на узком пятачке, а пространства для маневра все меньше.
В памяти у него звучат тихие, вкрадчивые аргументы.
С французским акцентом: За нами география: географическое положение и ландшафт подсказывают, что Бенинии логично было бы присоединиться к Дагомалии; речные долины, дороги в предгорьях… 
С английским акцентом: За нами история: у нас общий язык; в Бенинии шинка говорят с голайни, а иноко – с кпала на том же пиджине, на каком йоруба говорят с ашанти; присоединяйтесь к Республиканскому Единству Нигерии и Ганы… так сказать, ваше регги с РЕНГ… 
Внезапно его захлестнула ярость. Ударив ладонью по кипе бумаг, он вскочил на ноги. Второй человек тоже вскочил, на его лице отразилась тревога. Но не успел он открыть рот, как господин президент вышел из комнаты.
Наверху одной из четырех башен дворца, той, что была обращена внутрь страны – из неё была видна пышная зелень предгорий Мондо, а за ней ощущалась суровая безысходность Сахары, – находилась комната, ключ от которой имел только господин президент. Часовой на пересечении двух коридоров отсалютовал ему коротким взмахом церемониального копья; господин президент кивнул и прошел мимо.
Как всегда, он закрыл и запер за собой дверь прежде, чем включить свет. Несколько секунд он постоял в полной темноте, потом его рука легла на выключатель, и когда комната внезапно осветилась, моргнул здоровым глазом.
Слева на низком столике рядом с молитвенной подушкой покоился экземпляр Корана, переплетенный в зеленую кожу, с ручным тиснением золотой арабской вязью, перечислявшей все девяносто девять почтенных имен Единого.
Справа от него – prie-dieu эбенового дерева с традиционной бенинской резьбой, повернутый к стене с висящим распятием. Прибитая к распятию жертва – такая же черная, как само дерево.
А прямо напротив двери – черные маски, скрещенные копья, два барабана и священная жаровня, увидеть которую без покрывала из пятнистых шкур дозволялось только посвященным в «След леопардового когтя».
Господин президент сделал глубокий вдох. Потом подошел к низкому столику, взял Коран и методично порвал все страницы в клочья. Под конец он разодрал по корешку зеленый переплет.
Повернувшись на каблуках, он снял с гвоздя и сломал пополам распятие. Распятый упал на пол, и он раздавил куклу ногой.
Затем он сорвал со стены обе маски. Вырвал им цветные гривы из соломы, выколол драгоценные камни глаз, выбил слоновой кости зубы. Проткнул копьем кожу обоим барабанам.
Завершив работу, он выключил свет, запер комнату и в первый же мусоропровод выкинул один-единственный ключ.

Контекст (2)
От редакции

Сигнал заставки ВИДЕО : клип-монтаж, на весь экран, панорамная аэросъемка и средний крупный план знаменитой аварии у Тернпайк в Нью-Джерси 1977 г. (на съемочной площадке потребовалось разбить три четверти миллиона машин, по 16 000 с чем-то тысяч в одну сторону) перебивка – панорамная съемка аварийного часа на Пятой ав., Оксфорд-ст., Красной пл.; затем наезд камеры, панорамная съемка, средний план: кретины, имбецилы, олигофрены.
Сигнал прямого эфира АУДИО : «Сегодня мы поздравляем Пуэрто-Рико с победой над лобби младенцеферм. Только что отпраздновавшей свой двадцать первый день рождения молодёжи трудно поверить, что всего тридцать лет назад автотрассы и города задыхались от груд якобы движущегося металла, которые настолько мешали друг другу, что мы наконец одумались. К чему беспокойство о двух тоннах мудреной техники, в которой, едва вы доберетесь до нужного места, пропадает всякая надобность и которая даже не довезет вас к этому месту в нужное время? Хуже того! Эта техника значительно сократит вашу жизнь: выхлопные газы увеличивают риск заболевания бронхитом и раком!
Словно живые существа, автомобили испустили дух, когда перенасытили свою среду обитания собственными экскрементами. Мы же с вами – живые существа в буквальном смысле . И не хотим, чтобы то же случилось и с нами. Вот для чего нам необходимо евгеническое законодательство. Хвала Младшенькому, наконец присоединившемуся к большинству, которое давно распознало надвигающуюся опасность и пошло на мелкие неудобства, вызванные решением контролировать человеческий элемент в огромной среде нашего обитания.
С вами была редакция «Большой Нью-Йорк таймс».

Режиссерский сценарий (1)
Благополучие, приправленное виной

В Нормане Ниблоке Хаусе все было рассчитанным и размеренным – как деления линейки, как точки на циферблате. Пункт первый : осветлять кожу и распрямлять завитки бороды и волос так, чтобы можно было извлекать выгоду из инстинктивной реакции коллег и при этом не упускать наиболее подходящих для стояка терок. Пункт второй : ровно столько эксцентричности в поведении, сколько стерпят от младшего вице-президента крупной корпорации, но чтобы при этом ясно дать понять – с ним шутки плохи. Пункт третий : объем работ, который он умудрялся проводить через свой офис: задания и проекты подбирались так, чтобы, заглядывая к нему, другие топ-менеджеры всегда заставали его за крайне важными переговорами.

Работу он получил благодаря поправке к Акту о Равных Возможностях, который обязывал крупные корпорации вроде «Дженерал Текникс» нанимать белых и афроамериканцев в той же пропорции, в какой они представлены в населении всей страны, плюс-минус пять процентов. Не в пример многим другим «поправщикам», его приход был встречен вздохом облегчения тогдашним вице-президентом по персоналу, который почти оставил надежду найти достаточно афрамов, готовых жить по корпоративным стандартам. («Докторская диссертация? Что такое диссертация? Подтирка для бледножопых!»)
Доктор социологии Норман Н. Хаус был просто находкой. Сознавая это, он заставил работодателей попотеть.
В третий раз в жизни проявив проницательность (первый – выбор родителей; второй – подножка единственному претенденту на занимаемый им ныне пост), вице-президент заметил, что его новый подчиненный обладает способностью производить впечатление на людей, которых никогда не встречал раньше и скорее всего больше никогда не увидит. Иными словами, он сам легко забывал других, но терпеть не мог, когда другие забывали его. «Стиль Хауса» – так это и стали называть.
Завидуя этому таланту, вице-президент взялся обхаживать Нормана в надежде, что частично очарование перекинется и на него. Надежда эта была безосновательна. Люди либо рождаются с таким даром, либо сознательно оттачивают мастерство на протяжении двадцати лет. Тогда Норману было двадцать шесть; требуемые два десятилетия он уже тренировался.
«Что я о нем думаю? Ну, рекомендации у него хорошие (говорилось рассудительно, с готовностью принять во внимание и оправдать), но мне кажется, если парень носит «маскью-лайны», то он не уверен в собственной компетенции. Там же подкладка спереди, вы помните».
Вице-президент, у которого таких брюк было шесть пар, ни одной больше не надевал.
«Что я о ней думаю? Ну, тестовый профиль у нее неплохой, но мне кажется, что девушка, которая носит Максесс от «Форлорн&amp;Морлер» с глухими слаксами, никогда не доведет начатого до конца».
Вице-президент, который пригласил ее на обед и ожидал получить плату расхожей монетой, удалился под предлогом вымышленной болезни и, ворча, отправился ночевать домой к жене.
«Что я думаю о годовом отчете? Ну, по сравнению с прошлым годом график доходности пошел вверх, но мы для этого проекта поднимаем такой шум, что напрашивается мысль: прибыль могла быть на десять-пятнадцать процентов выше. Интересно, сколько мы еще так протянем».
В смятении вице-президент решил уйти на пенсию в пятьдесят, взяв премиальный пакет акций первой степени, вместо того чтобы подождать еще и получить вдвое большую третью степень, положенную в шестьдесят. Акции он почти сразу продал, а потом кусал ногти, глядя, как они месяц за месяцем ползут вверх. В конечном итоге он застрелился.
Он подозревал, что акции «Дженерал Текникс» стали расти только из-за замены его на Нормана. Это его и убило.

Норман быстро шел к общему лифту. Он с самого начала отказался пользоваться прямым лифтом с улицы в его кабинет: «Абсурд: работаешь с людьми и при этом в глаза их не видишь».
На днях как минимум один старший вице-президент тоже перестал пользоваться личным лифтом.
В любом случае сам Норман поднимался наверх.
У дверей ждала одна из корпоративных терок. Она улыбнулась: не потому что они были знакомы (сразу по приходу в «Джи-Ти» он дал знать, что настоящий мужчина вроде него способен найти себе терку и без фирмы), но потому, что время и силы, которые он вложил в мелочи вроде отказа от личного лифта, вернулись ему сторицей – во всеобщем убеждении, что мистер Хаус самый доступный и дружелюбный изо всех двадцати вице-президентов компании. Это мнение разделяли даже грузчики на заводе электроники «Джи-Ти» в Западной Виргинии, которые в глаза его не видели.
Улыбка, которой он ответил автоматически, вышла натянутой. Ему было не по себе. Приглашение на ланч на президентском этаже в обществе больших шишек «Джи-Ти» можно было трактовать двояко: либо назревает повышение (по сети слухов, которую он усердно культивировал, ему не пришло и намека), либо планируется новая инспекция системы подбора кадров. С тех пор как он вступил в свою нынешнюю должность, прошло уже две таких инспекции, и обе они были чрезвычайно неприятны; к тому же порой он терял людей, ради продвижения которых он по несколько месяцев тратил на различные интриги и махинации.
К черту! Справлюсь с этими бледнозадыми. Уже справлялся. 
В лифте зажглась стрелка вниз, негромко прозвучал звонок. Норман вернулся мыслями к настоящему. Часы над дверьми, настроенные, как и все прочие в небоскребе «Джи-Ти», на знаменитые главные критониевые часы, показывали 12.44 папа-мама. Если он пропустит направляющуюся вниз терку, то ровно на минуту опоздает на ланч с Чрезвычайно Важными Людьми.
Так и надо.
Когда двери открылись, он жестом пропустил девушку вперед.
– Мне наверх, – сказал он.
Что бы они там ни задумали, он поднимался наверх.

С рассчитанным минутным опозданием он вышел на президентском этаже. Пока он шел к группе воротил, столпившихся у плавательного бассейна, под ногами шуршала синтетическая трава. Четыре самых красивых корпоративных терки голышом резвились в воде. Вспомнилась периодически всплывающая шутка: «Почему бы «Джи-Ти» не стать первой компанией с корпоративными чуваками?», и он едва-едва успел подавить улыбку, когда его приветствовала сама Старушка Джи-Ти.
Глядя на Джорджетту Толлон Бакфаст, никто бы не догадался, что она одновременно и исключительная личность, и исключительный артефакт. Только из вторых рук можно было узнать, что ей за девяносто. Смотрелась она самое большее на шестьдесят: пухленькая, хорошо сложенная и сохранившая достаточно собственных русых волос, дабы опровергнуть давние обвинения в том, что в ней больше мужского, чем женского. Да, при внимательном рассмотрении ее грудь была непропорциональна от выпирающего кардиостимулятора, но в наши дни многие обзаводятся подобными аксессуарами к семидесяти годам, если не раньше. Только благодаря дотошным расспросам Норман разузнал про трансплантат легочной ткани, пластмассовые венозные клапаны, пересаженную почку, штифты в костях и замену голосовых связок после удаления раковой опухоли.
По сведениям из надежных источников, она была слегка богаче британской королевской семьи. С такими деньгами можно купить здоровье, пусть и по частям.
Возле нее стояли Гамилькар Уотерфорд, казначей компании, много моложе Старушки Джи-Ти, но с виду – старше; Рекс Фостер-Стерн, старший вице-президент по проектам и планированию, мужчина одного с Норманом роста и сложения, рано обзаведшийся баками а-ля Дандрери и тем, что «Дети Х» называют «загаром беспартийных»; и афрам – лицо его казалось Норману мучительно знакомым, хотя прежде он его в небоскребе «Джи-Ти» не видел: под пятьдесят, приземистый, лысый, бородка как у Кениаты, вид усталый.
Норману пришла в голову новая причина, по которой его могли пригласить на этот ланч. На прошлом подобном приеме его представили средних лет незнакомцу – адмиралу в отставке, которого Старушка Джи-Ти подумывала взять на борт ради контактов в адмиралтействе. Впоследствии он ушел к производителю судов на воздушной подушке. Что ж, если это аналогичный случай, Норман будет вести себя как можно нахальнее, но так, чтобы, не дай бог, не повредить своей карьере. Больше ни один артритовый Дядя Том не сядет в кресло совета директоров через голову Нормана Хауса.
Тут Старушка Джи-Ти сказала:
– Элиу, позвольте представить вам Нормана Хауса, нашего вице-президента по подбору персонала.
И все сместилось в другую плоскость.
Элиу. Элиу Родан Мастерс, успешный дипломат, посол США в Бенинии. Но на что, черт возьми, сдалась Джи-Ти эта колом застрявшая в Африке полоска земли? Там нет ни рабочих рук, ни природных ресурсов, чтобы их разрабатывать. 
Но на догадки нет времени. Норман протянул руку, обрывая этим жестом официальное представление Джи-Ти.
– Совершенно незачем представлять кому-либо мистера Мастерса, мэм, – оживленно заговорил он. – Личные качества этого человека – составляющая мировосприятия любого из нас, и у меня такое чувство, будто я хорошо знаю мистера Мастерса, хотя мне никогда не выпадала честь пожать ему руку.
На лице Старушки Джи-Ти (эта женщина построила себе гигантскую корпорацию и накопила огромное состояние, но на удивление плохо контролировала мимику) Норман прочел раздражение, что ее прервали, и удовлетворение, что комплимент вышел таким изящным.
– Выпьете что-нибудь? – наконец спросила она.
– Нет, мэм, спасибо, – ответил Норман. – Это противоречит завету Пророка, сами понимаете.
Бениния, хм… Это как-то связано с созданием африканского рынка для ПРИМА? В проект вложено полмиллиарда баксов, но продукцию богатейшего после Сибири месторождения минералов продавать некуда – так продолжаться не может. Но насколько я помню, Бенинии не по карману даже накормить собственное население… 
Старушка Джи-Ти явно сконфузилась: она забыла или не знала, что один из ее вице-президентов мусульманин, и ударилась в раздражительность. Но «стиль Хауса» – это пуленепробиваемый жилет против едких реплик. Норман был доволен тем, куда повернулся разговор, и, чувствуя на себе взгляд Мастерса, вовсю наслаждался десятиминутной беседой, предварявшей приглашение к столу. Если уж на то пошло, то и гудение телефона, раздавшееся в одну или две минуты второго, он воспринял как сигнал к подаче блюд и продолжал рассказывать анекдот – шутку со слабым антиафрамским подтекстом, уместную в смешанном обществе и с перчинкой в виде уничижительного термина «лизоблюд», – и очнулся лишь когда Джи-Ти крикнула ему во второй раз:
– Хаус! Хаус!  В зале Салманасара проблемы с группой экскурсантов! Это ведь ваша епархия, так?
Рефлекторно сохраняя внешнее спокойствие, Норман встал с полиморфного кресла.
Если это для того, чтобы меня подставить, я им такой обед устрою! Я… 
– Прошу прощения, мистер Мастерс, – сказал он чуть скучливым тоном. – Уверен, это займет всего пару минут.
И, весь кипя, двинулся к лифту.

Прослеживая крупным планом (2)
Центровой

«Талдычат все про окна пуска а я те’гв’рю какой-то админ поганый подергал за ниточки Салманасара-шмаланасара какого черта время тратить всю дорогу в Нью-Йорк тащиться погода дрянь даже без купола тут член отморозишь а терки лучше меньше одежды и травка крепче а то восемь сегодня и часа папа-мама нет ни одного барыги!»

В вестибюле перед бункером Салманасара: холодно. Стадо в сто девять голов (в основном туристы, кое-кто из них – потенциальные рекруты, которых заманили сюда листовками и рекламой по ТВ «Джи-Ти корп.», иные так часто видели себя здесь в облике мистера и миссис Повсюду, что уже не могут сказать, зачем в реальности поехали в такую даль; есть и другие «кое-кто» – подсадные утки «Джи-Ти», натасканные в нужный момент подавать реплики и создавать видимость событий) ждет окно пуска – этакий эвфемизм для обозначения того момента, когда гид «Джи-Ти» проснется и будет готов начать, – часть ожидающих уже решила не проявлять никакого интереса, что бы им ни показали. Холодно! В мае! Под манхэттенским геодезическим куполом Фуллера! Одеты в нейлопенопластовые кроссовки, маскью-лайны, миниюбетки-блузетки от «Форлорн&amp;Морлер», увешаны япскими голокамерами со «встроенными вашим-нашим Нориск ЛенивоЛазерами» монохромными лампочками, долгоиграющими «Сэйян-в-ухо» диктофонами; карманы оттянуты «япскими газовыми баллончиками», «се-кьюри-шоккерами», кастетами-каратан-дами, которые вы наденете на руку так же легко, как ваша бабушка надевала перчатку .
Нервничают, чувствуют себя не в своей тарелке, следят за теми, с кем их свел случай на этой экскурсии с гидом.
Упитанные.
Рыщущие глазками, забрасывающие транки в чав-чав-челюсти.
Чертовски привлекательные.
Подозревающие, что любой из притирающихся поближе соседей вот-вот обернется мокером.
Новые нищие мира событий.

Жеру Лукасу не понравилось, каким взглядом окинул экскурсию соизволивший наконец появиться гид. Если вы окинете взглядом толпу, то можете и не заметить Жера Лукаса, индивидуума: возраст – двадцать, рост – шесть, одет в «сэр-фэр док-мартенсы» на платформе, могул-слаксы и чешуйчатую куртку-«крокодиловку» цвета «кровавый оникс» и с клепками из чистопробного золота.
Вы увидите лишь заскучавшее стадо неудачников, бродяг и позеров, в котором, впрочем, можно выделить несколько подвидов. Жера и его шестерок из Калифорнии, к примеру: они приехали туром «день – две ночи» от «Рекакт-экс-Курсия», хотели повисеть, но так ничего и не вышло. Мир так съежился, что его можно натянуть поверх ботинок, и все равно эффект расстояния между побережьями…
Больше ста голов и только четыре стоящие терки: одна закинутая, сейчас уже понятия не имеет не то что в каком здании находится, но и на каком астральном уровне пребывает; две висят на локтях своих чуваков, не оторвешь; одна словно только сегодня прилетела из РЕНГ: с дредами и черничной кожей, – Жеру ни к чему, чтобы кто-то видел, как он с ней трется.
Остальные – дерьмо. Просто не верится, откуда их столько взялось. Мусор – все до последнего, вернее, последней – в бесформенном буром мешке и с тяжеленным раздутым ридикюлем, волосы стрижены ежиком, нервное лицо лоснится в местах, где от угрей еще осталось живое место. Наверное, божья дщерь. Только религия способна заставить нормальную девушку так себя испоганить.
– Где терки, мать его? – пробормотал себе под нос Жер. В офисах, где же еще. Из всех мегаполисов в Нью-Йорке самые лучшие жратва и зарплата. В Эллее то же самое, только наниматель там – правительство: сплавляет призывников в зону Тихоокеанского конфликта. Но кто богаче правительства?
Ладно, убиваем время. Миримся с дерьмовой идеей потащиться в холодильник. Ждем завтрашней антиматерии, когда самолет унесет Жера и его шестерок назад к «люби на пляже Залива гаже».
– Где они держат Терезу, а? – пробормотал Цинк Ходес, ближайшая к Жеру шестерка. Он говорил о легендарной подружке Салманасара, предмете бесконечных скабрезных шуток. Жер не удостоил его ответом. Цинк вчера прошвырнулся по магазинам и теперь был одет в «нейлотайп»-прикид. Жер был недоволен.
Впереди пара не с одним или двумя, а – считайте: раз, два, – с тремя! – волочащимися за ними бэбиками. Смущенные вниманием завидующих соседей в толпе предки громогласно объясняют, что это не все их, просто они взяли на день и «зеницу ока» кузины, и это задабривает людей вокруг, но не настолько, чтобы они утихли, когда гид наконец позвал к себе экскурсантов.
– Добрый день и добро пожаловать в небоскреб «Дженерал Текникс». Нет необходимости рассказывать кому-либо о компании «Джи-Ти»…
– Тогда почему бы тебе не завалить рыло, а? – проворчал Цинк.
– …потому что она – составляющая мировосприятия для всех в нашем полушарии и даже за его пределами, от Лунной базы Ноль до Проекта Разработки Ископаемых Минералов в Атлантическом океане. Однако один аспект нашей многосторонней деятельности особо привлекает вас, дорогие мистер и миссис Повсюду; его мы вам сегодня и покажем.
– Намертво привлекает, прям засасывает, – пробормотал Цинк.
Щелкнув пальцами, Жер подозвал еще пару шестерок, шедших на шаг впереди, и жестом приказал им закрыть Цинка с обеих сторон.
– Оставим тебя здесь, – сказал Жер, – фанатик нейлоновый. Или высадим из самолета на тридцати тысячах, да еще под зад дадим для мягкой посадки.
– Но я…
– Давай, засасывайся, – велел Жер, и Цинк, в испуге выпучив глаза, повиновался.
– Обратите внимание на гранитную плиту над нами и надпись, выгравированную с помощью разработанного «Джи-Ти» процесса высокоточного направленного взрыва. Говорили, природный камень невозможно обрабатывать взрывами, поэтому мы подумали и сделали это, тем самым воплотив в жизнь девиз компании, который вы видите в самом верху.
Придурок рядом с Жером беззвучно шевелил губами, пытаясь разобрать косую надпись над головой.
– Ниже собраны лучшие образчики заблуждений человечества, например, там сами можете убедиться в том, что на скорости более тридцати миль в час люди не способны дышать, шмель не может летать, а на межпланетные пространства Господь наложил карантин. Расскажите это ребятам с Лунной базы Ноль!
Несколько подхалимских смешков. Услышав слово «Господь», божья дщерь в нескольких шагах перед Жером перекрестилась.
– А почему тут так чертовски холодно? – выкрикнул кто-то в первых рядах, поближе к гиду.
– Если бы на вас, как на мне, была одежда из нового материала «Джи-Ти» Поликлиматик, вы бы не чувствовали холода, – мгновенно оттарабанил гид.
Опять подсадки хреновы. Интересно, сколько в этом стаде тех, кого компания наняла по распоряжению правительства и отряжает на такую дурацкую работу, поскольку они ни на что больше не годны? 
– Это напомнило мне еще один прекрасный пример того, как мы можем заблуждаться. Семьдесят-восемьдесят лет назад говорили, что если построить компьютер, сравнимый с человеческим мозгом, то для его размещения понадобится небоскреб, а для охлаждения – Ниагарский водопад. На плите вверху этой фразы нет, потому что они ошиблись только наполовину – относительно охлаждения. Ниагара не подойдет, водопад недостаточно холодный. Мы используем несколько тонн жидкого гелия. А вот насчет небоскреба они попали пальцем в небо. Подойдите к перилам, и я покажу вам почему.
Сто девять голов покорно разошлись по подковообразному балкону над студеным круглым залом. Внизу ходили взад-вперед идентичные с виду мужчины и женщины, временами они без особого интереса поглядывали наверх. Разобидевшись, еще десяток-другой из ста девяти решили не выказывать никакого интереса, что бы ни произошло.
Жер колебался. Его взгляд скользил по разложенному на восемьдесят или девяносто футов оборудованию: кабели, трубы, клавиатуры, дисплеи и датчики, пульты военного образца, устройства с бобинами перфоленты, стеллажи, заставленные поблескивающими металлическими разностями.
– Довольно большой, хотя целый небоскреб ему и не нужен, – воскликнул кто-то. Как пить дать еще одна хренова подсадка. Цинк шумно зашаркал ногами, но Жер воздержался от замечаний.
– А вот и нет, – отозвался гид и повернул смонтированный на перилах прожектор. Перепрыгнув людей и механизмы, луч остановился на ничем не примечательном конусе тускло-белого металла.
– Позвольте вам представить, – торжественно объявил гид, – Салманасар!
– Вот эта штука? – послушно воскликнул подсадка.
– Вот эта штука. Восемнадцать дюймов в высоту, диаметр у основания – одиннадцать дюймов. Это самый большой компьютер в мире, созданный благодаря уникальной запатентованной и зарегистрированной системе «Джи-Ти», известной как Микриогеника. По сути, это первый компьютер, который попадает в категорию мегамозга!
– Подлая ложь, – произнес кто-то в первых рядах.
Выбитый из привычной колеи гид замешкался.
– Как насчет К’ун-фу-це? – продолжил человек из толпы.
– Что? Боюсь, я не… – Гид бессмысленно улыбнулся.
А вот это уже поинтереснее запланированных вопросов подсадок, заключил Жер и привстал на цыпочки, чтобы поглядеть, что происходит.
– Конфуций! Я говорю про Конфуция! В Пекинском университете давно уже есть компьютер-мегамозг, их модель работает с…
– Заткните его! Предатель! Лживый подонок! Сбросьте его с балкона!
Рефлекторные, автоматические вопли последовали мгновенно. Протолкавшись вперед, Цинк орал вместе с остальными. Жер прищурился, достал из кармана пачку «Бэй Голд» и воткнул одну в уголок рта. Осталось всего четыре, придется разбавлять найтайповским дерьмом – ничего получше на этом побережье не найдешь. Он с силой прикусил кончик автоматической подачи кислорода.
Какая разница, что там творят китаезы, если тебя, конечно, не зацапали в призывники? К чему вообще весь этот шум?
Корпоративная полиция выволокла мелкого прихвостня коммунистов до того, как ему успели съездить по лицу, после чего гид с облегчением вернулся к своей стандартной чуши.
– Видите, куда я направил луч? Это консоль ввода данных для СКАНАЛИЗАТОРА. Мы вводим в Салманасар новости со всех транслирующих агентств через особое считывающее устройство. Именно благодаря Салманасару Англоязычная служба спутниковой трансляции сообщает нам, что происходит в мире событий.
– Да, но ведь Салманасар нужен не только для этого? – визгливо подала голос еще одна подсадка, и Жер невольно передернул обтянутыми крокодиловкой плечами.
– Разумеется нет. Главное назначение Салманасара – снова совершить невозможное. Для нас, в «Джи-Ти», это рутина. – Для пущего эффекта гид выдержал паузу. – Теоретически было доказано, что если подавать информацию в сложную логическую систему, какой является Салманасар, то рано или поздно в ней зародится сознание и даже самоосознание. И мы можем с гордостью утверждать, что уже имеются признаки…
Впереди началась какая-то суматоха. Несколько человек, среди них Цинк, протиснулись вперед посмотреть поближе, что происходит. Жер вздохнул и остался стоять на месте. Вероятнее всего, еще одна запланированная тревога. С чего эти идиоты взяли, что люди не сумеют отличить истинного события от поддельного?
Но…
– Богохульники! Дьяволово отродье! Сознание – дар Божий, нельзя встроить душу в машину!
…такое «Джи-Ти» не позволят орать подсадке.
Обзор застили: перед ним стал престарелый чувак на несколько дюймов ниже и несколько фунтов легче его самого. Оттолкнув чувака в сторону и заслонившись от упреков Цинком, Жер перегнулся через перила балкона. По подпиравшей балкон двадцатифутовой колонне спускалась по скобам терка в бесформенном буром мешке. Вот она спрыгнула с оставшихся пяти футов и стала бочком обходить встревоженных рабочих, которые поспешили было на перехват.
– Да это же Тереза! – крикнул кто-то в потугах на остроумие и получил в ответ пару-тройку равнодушных смешков.
Однако среди экскурсантов на балконе разом появились все признаки паники. Ничего подобного во время туров мистера и миссис Повсюду не случалось. Те, кто хотел получше видеть происходящее, начали расталкивать тех, кто хотел уйти, послышались гневные крики, атмосфера накалилась.
Заинтересованный Жер обдумывал и отбрасывал возможности. Ни одна божья дщерь не станет носить при себе оружие, работающее с безопасного расстояния – никаких арбалетов, огнестрельного оружия или гранат. Значит, идиоты, с воплями бегущие к выходу или бросающиеся ничком на пол, попусту тратят силы. С другой стороны, в раздутом ридикюле у нее под мышкой хватит места для увесистого…
Телескопического топора с лезвием длиной в сложенную рукоять. Хммм!
Терка все вопила:
– Дело рук дьявола! Разбейте его и покайтесь, не то будете прокляты на веки веков! Не смейте посягать на Божье…
Бросив ридикюль в ближайшего техника, она рванулась к Салманасару. Один чувак, сохранивший ясную голову, швырнул в нее тяжеленным томом инструкций. Книга ударила ее по ноге, девушка пошатнулась и едва не упала. В это мгновение защитники сгруппировались, вооружились кнутами из разноцветных проводов и стояками еще не собранных стеллажей – замечательные шестифутовые дубины.
Но они только трусливо кружили вокруг, не рискуя приближаться. Жер презрительно скривил губы.
– Ату их, терка! – заорал Цинк.
Жер промолчал. Он и сам мог бы выкрикнуть что-то подобное, но счел это ниже своего достоинства.
Грохот металла о металл эхом прокатился по залу, когда девушка сошлась с самым храбрым противником, вооруженным стояком стеллажа. Вскоре он взвизгнул и выронил дубину, словно его укусили, а девушка продолжала наступать на него, размахивая топором.
Его кисть – Жер ясно разглядел ее в полете – точно волан несколько раз перекувырнулась в воздухе, а лезвие топора окрасилось кровью.
– Ну и ну, – пробормотал он и еще на пару дюймов высунулся над перилами.
Из-за спины кто-то полоснул девушку куском провода, оставив красный ожог на щеке и шее. Она передернулась, но, не обращая внимания на боль, со всего маху обрушила топор на пульт ввода. Пульт разлетелся фонтаном пластмассовых осколков и сверкающих электронных плат.
– Ну и ну! – повторил Жер с чуть большим энтузиазмом. – Кто следующий?
– Давайте прошвырнемся вечерком, побузим малость! – возбужденно предложил Цинк. – Я сто лет уже не видел такой трахнутой терки!
Увернувшись от свистящих в воздухе кнутов, девушка левой рукой схватила что-то с тележки. Этим предметом она запустила в Салманасара. При ударе поднялось облачко искр.
Задумчиво взвесив предложение Цинка, Жер был склонен согласиться. Кровь с лезвия забрызгала бурый балахон девушки, раненый с воем катался по полу.
Он пососал кончик своей «Бэй Голд». Решение кристаллизовалось по мере того, как разбавленный один к четырем воздухом дым проникал в легкие. И задерживал его – он мог без особых усилий задерживать дым до девяноста секунд, – пока не вмешался крутой.

Контекст (3)
Его надо завалить

«Нет, появление мокеров – это не случайное стечение обстоятельств».

(СЛУЧАЙНОЕ СТЕЧЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ. Вы зашорены и не видите и половины того, что творится вокруг.
«Словарь гиперпреступности» Чада С. Маллигана). 

История термина: «мокер» происходит от слова «амок». Не верьте тем, кто говорит, будто это переиначенное «мокрушник». После встречи с мокрушником вы, если повезет, выживете, но если хотите пережить встречу с мокером… лучше вообще с ним не встречаться.
До начала двадцатого столетия наибольшая плотность населения наблюдалась почти исключительно в городах Азии. (Исключение составляет Рим, но к нему я вернусь позже.) Когда кругом оказывалось слишком много себе подобных, человек вооружался панга или керисом и шел резать глотки. Не важно, обучили его обращаться с оружием или нет, – те, с кем он сталкивался, пребывали в своей обычной системе координат и умирали. Он же существовал в системе координат берсерка. История феномена: берсерки вышли из общин, которые большую часть года просиживали штаны в долинках вокруг норвежских фьордов, где по обеим сторонам – горная гряда, на которую не залезть, сверху крышкой ужасная серая туча, из-за зимних штормов морем тоже никуда не сбежать.
У южноафриканского племени нгуни есть пословица: воина зулу мало просто убить – его надо завалить и убедиться, что он останется лежать. История феномена: Чака Зулу завел обычай забирать у родителей будущих держателей ассегаев в раннем детстве и воспитывать их в условиях, сходных с казармами, когда у детей решительно нет никакой личной жизни и иного имущества, кроме копья, щита и набедренной повязки, чтобы прятать под ней пенис. Совершенно независимо от спартанцев, он сделал ровно такое же открытие.
Кроме того, именно тогда, когда Рим уже стал первым в мире городом с миллионным населением, укрепились восточные мистические культы с присущими им аскезой и членовредительством. То и дело кто-нибудь присоединялся к процессии в честь Кибелы, выхватывал у жреца нож и отрезал себе яйца, размахивая ими, бегал по улицам, а когда находил дом с открытой дверью, бросал их через порог. Ему давали женское платье, и он сам становился жрецом. Задумайтесь, как же людям давили на психику, если кто-то то и дело решал, что это самый легкий выход!
«Вы невежественный идиот» Чада С. Маллигана 

Режиссерский сценарий (2)
Мертвая рука прошлого

Норман вышел из лифта, готовый обрушить на любого редкий, всегда дозированный приступ гнева, под натиском которого виновато съеживались его подчиненные. Он еще не успел толком оценить ситуацию в бункере Салманасара, как носком ботинка поддел что-то на полу.
Норман опустил глаза.
Это была отрубленная у запястья человеческая рука.

– А вот мой дедуля с материнской стороны, – говаривал Эвальд Хаус, – был однорукий.
В шесть лет Норман смотрел на прадеда круглыми глазами и не понимал, что рассказывает ему старик, но чувствовал, что это очень важно, так же важно, как не мочиться в кровать и не водить дружбу с сыном Кертиса Смита, белым мальчишкой его возраста.
– Не как сегодня, когда все лазерами чистенько и аккуратненько делают, – объяснял Эвальд Хаус. – Не на операционном столе. Он родился рабом, понимаешь, и… Видишь ли, он был левша. И он… он поднял кулак гнева на своего масса. Навалял ему в ручье так, что уши в коленки уперлись. Тогда масса позвал пяток ребят с плантации, и те приковали его к пню, какой был у них посреди сорокаакрового поля, потом взял пилу и… и отпилил ему руку. Вот здесь примерно. – Старик коснулся собственной высохшей, как чубук трубки, руки на три дюйма ниже локтя. – А он? Что он мог поделать? Он же рабом родился.

Теперь Норман внимательно и совершенно спокойно оглядел зал. Увидел стонущего и корчащегося на полу владельца руки, – тот зажимал запястье и пытался в тумане дикой боли отыскать точки, надавив на которые можно остановить хлещущую из вен кровь. Увидел разбитый пульт ввода, фрагменты которого хрустели под ногами запаниковавших, потерявших голову сотрудников. Увидел огонь в глазах белой мертвенно-бледной девицы, которая, дыша как при оргазме, отмахивалась окровавленным топором от наступающих на нее техников.
Еще он увидел больше сотни идиотов на балконе.
Не обращая внимания на происходящее посреди зала, он прошел к панели в боковой стене бункера. Два поворота задвижек, и – хлоп – панель отвалилась, обнаружив переплетение надежно изолированных шлангов и трубок, запутанных словно хвосты Крысиного Короля.
Вытащив вентиль квадранта, он резким движением – чтобы не обожгло холодом – ударил по механизму ребром ладони, высвободив тем самым шланг, который зажал под мышкой, чтобы весом тела вытащить его подальше. Не намного, но для его целей длины вполне хватит.
Не отрывая глаз от девушки, он направился к ней.
Божья дщерь. С имечком вроде Доркас или Табита, а может, Марта. Думает об убийстве. Думает о том, как бы тут все разнести. Типичная христианская реакция.
Вы убили своего Пророка. Наш дожил в почете до глубокой старости. Вы своего снова убьете и сделаете это с радостью. Если бы наш вернулся, я мог бы поговорить с ним как с другом. 
Он остановился в шести футах от девушки; шланг шуршал по полу точно чешуя чудовищной змеи. Встревоженная этим чернокожим человеком с холодным, мертвым взглядом, она помедлила, занесла было топор, но потом передумала, очевидно решив, что это отвлекающий маневр. Девушка дико оглянулась по сторонам, ожидая увидеть того, кто приготовился напасть на нее с тыла. Когда сотрудники поняли, что было в руках у Нормана, они украдкой отодвинулись подальше.

«А он? Что он мог поделать…»

Рывком отвернув клапан на конце шланга, Норман сосчитал до трех и сорвал его.
Раздалось шипение, полетел снег, что-то покрыло белым льдом и топор, и сжимающие его пальцы, запястье и саму руку за ним. Потянулось бесконечное мгновение, в которое ничего не происходило.
А потом под весом топора кисть отломилась от руки.
– Жидкий гелий, – пояснил для зрителей Норман и с лязгом уронил шланг на пол. – Окуните в него палец, и он отломится как сучок. Не стоит проверять, мой вам совет. И тому, что говорят о Терезе, тоже не верьте.
Он не взглянул на упавшую на колени девушку (потеряла сознание, а возможно, уже мертва от болевого шока), но смотрел только на заиндевевшую кисть, еще сжимающую рукоять топора. Должен же он хоть что-то почувствовать, хотя бы гордость за то, как быстро нашел решение. Ничего. Его сердце и разум замерзли – так же, как этот бессмысленный предмет на полу.
Повернувшись на каблуках, он вернулся к лифту с ужасным разочарованием в душе.
Цинк придвинулся ближе к Жеру.
– Ну и ну! – выдохнул он. – Не зря пришли, а? Пойдем, зададим вечером местным жару, оттянемся по полной. Во наширялся чувак, аж меня зацепило!
– Не-а, – отозвался Жер, не спуская глаз с двери, за которой скрылся черномазый. – Не в этом городе. Не нравится мне, как у них тут наводят порядок.

В гуще событий (2)
Мягкая клетка

«Уже более десяти лет фонды НьюЙоркской публичной библиотеки находятся вне города. Сейчас их местонахождение засекречено, но это не сократило, а, напротив, расширило возможности пользовательского доступа».

Самая многогранная из всех множительных систем – «Полноголографика Кодак»! Переверните лист, разрежьте по указанным линиям обычными ножницами, разберите фрагменты числом не более 24 – и на каждом из них окажется до 98 % информации оригинала! 

Дональд Хоган был одним из 1235 читателей, любой из которых в любой момент мог просматривать ту же книгу или журнал, что и он.
Однако было крайне маловероятным, чтобы кто-то читал два идентичных текста в той же последовательности. Его поисковые запросы всегда зашифровывались, и в качестве дополнительной меры предосторожности он носил при себе расшифровку на якатангском – трудном и непопулярном языке, схожем с японским в смысле сочетания хаоса китайских иероглифов с двумя полными слоговыми азбуками, и отличным от него тем, что не развился естественно, как японская катакана. Нет, это был ублюдочный отпрыск арабского письма, завезенного на острова Южной Азии на исходе Средних веков мусульманскими проповедниками.
РЕЗЮМЕ. Авторы описывают ряд случаев спорной генеалогии на основе дел, представленных на рассмотрение в Департамент евгенической обработки штата Нью-Джерси. Наиболее удачной методикой выявления генов, ответственных за рецессивный дальтонизм, является…

ОБЗОРЫ СТАТЕЙ ПО СТРУКТУРЕ КЛЕТКИ
СВОДНЫЕ РЕФЕРАТИВНЫЕ ЖУРНАЛЫ ПО БИОХИМИИ
ТРУДЫ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОГО ИНСТИТУТА ЦЕРЕБРОХИМИКАТОВ

Если вам нужна сконструированная специально для вас бактерия, способная превратить жидкую глину в высокопродуктивный источник серы, обращайтесь в «Добыча и переработка Миннесоты, Инк.» и получите наш штамм UQ-141. Оплата почтовой пересылки первого миллиона организмов – $1000. 

РЕЗЮМЕ. Компьютерное тестирование прототипа формулы яйцеклетки Nannus troglodytes. По оценкам…

Наиболее полезный справочный труд, доступный нынешним ученым, изучающим наркозависимость, – «Деформация субъективного восприятия» Фрайберга и Малера. Он включает в себя обзоры по темам: опиум и его производные; кока и ее производные; канабис и его производные; пейотль и его производные; питури, каапи и т. п.; синтетические средства, начиная с лизергиновой кислоты и кончая ягинолом® и мозголомом®. Включает приложение о триптине®. Микрофиша – $75 (только для дипломированных специалистов).
СОМАТИЧЕСКАЯ ЭКОЛОГИЯ
ДОКЛАДЫ О ВИДАХ СПОРТА И МУТАЦИИ
РЕФЕРАТИВНЫЙ ЖУРНАЛ НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ РЕПТИЛЬНОГО МОЗГА

РЕЗЮМЕ. Анализируемый феномен перекрестно-экономических отношений в поселке горной Боливии рассматривается как проявление синдрома Мергендалера, где стимулирующие факторы ослаблены религиозными и диетными

В продажу поступил разработанный «Джи-Ти» изолированный геноматериал Rana palustris , а также Rattus norvegicus . Максимально возможная межвидовая контаминация менее 0,01 %. 

РЕЗЮМЕ. Иногда, набрав по телефону номер энциклопедической справочной, отлетевший Бенни Ноукс удивляется услышанному и говорит: «Ну и воображение…»

СИСТЕМЫ КОММУНИКАЦИИ
ТЕКТОГЕНЕТИКА
РЕФЕРАТИВНЫЙ ЖУРНАЛ БИОХИМИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ

РЕЗЮМЕ. Доказывается, что восприимчивость к канцерогенному воздействию допущенного к коммерческому использованию тетрахлорметана коррелирует с наследственной, определяемой полом способностью определять на вкус мольную концентрацию в растворе менее 1 части на миллион

В современном мире ничто не вызывает большего разочарования, чем право рожать детей без способности их зачать. Мы специализируемся на имплантации уже оплодотворенной яйцеклетки… 
БЮЛЛЮТЕНЬ ОБЩЕСТВА АБСОЛЮТНОГО ОРГАЗМА
ЖУРНАЛ СОЦИОЛОГИИ МУРАВЬЕВ, ПЧЕЛ И ТЕРМИТОВ

РЕЗЮМЕ. Когда некрасивый внешне и всем разочарованный неудачник ХЭНК ОГМАН изнасиловал свою мать и та забеременела (можно с почти полной уверенностью утверждать, что из-за ее ягиноловой зависимости у эмбриона уже развивается фокомелия), для почтенного старосты квартала УОЛТА ЭДЛШАЙНА дела начали принимать дурной оборот. Однако в последнюю минуту роскошная и разгоряченная страстью врач ИДА КЕЙПЛМОНТ вмешивается и находит способ отвести трагедию. «Как же я смогу тебе отплатить?» – вопросил Уолт, и она назвала цену, которая…

Зевнув, Дональд Хоган отодвинулся от стола. Чтобы покончить с расписанными на день заданиями, ему требовалось не больше трех часов. Убрав в карман блокнот с зашифрованными поисковыми запросами, он побрел к лифтам.

Контекст (4)
Предмет дискуссии

ЛЮДИЕЛОВЕК. Это вы и есть. В противном случае вам известно, что вы марсианин, дрессированный дельфин или Салманасар.
(Если хотите услышать от меня больше – облом. Большего вам вообще никто не скажет.)
«Словарь гиперпреступности» Чада С. Маллигана) 

Прослеживая крупным планом (3)
Даже не думай!

– И что мы будем делать? – в сорок какой-то раз вопросила Шина Поттер. – И хватит глотать транки, я и так не могу до тебя достучаться!
– Ты пытаешься довести меня до язвы, – ответил ее муж Фрэнк.
– Лжец поганый.
– Тогда ты делаешь это неумышленно, а значит, тебя нельзя выпускать одну на улицу, не говоря уже о том, чтобы позволить тебе рожать себе подобных. – Фрэнк говорил с возвышенной, почти олимпийской отстраненностью: подарить такую могут только пять таблеток транквилизатора, принятые за единицу антиматерии.
– Ты думаешь, я хочу размножаться? По-другому сейчас запел. Давай ты будешь вынашивать этого кровососа! Теперь такое делается: накачают тебя женскими гормонами и вживят куда-нибудь яйцеклетку. В поджелудочную полость, например.
– Опять «Видеодайджест» смотрела? Впрочем, пожалуй. Узнала из СКАНАЛИЗАТОРА. Это же настоящая сенсация!
– Бред! Мне Фелиция рассказала, когда я вчера была в вечерней школе…
– Как много тебе дают эти уроки! Ты все равно фригидна, как Тереза! Когда тебя переведут в начальную группу Камасутры?
– Будь ты мужчиной, ты бы сам меня научил…
– Отсутствие реакции – недостаток пассивного партнера, а не активного, поэтому я…
– Ага! Теперь ты повторяешь рекламу, даже не программу новостей, а паршивый плаг какого-то вонючего…
– И дернул меня черт жениться на терке, у которой была только пара нелепых школьных…
– И дернул меня черт выйти за парня с наследственным дальтонизмом…
Повисла пауза. Они огляделись в квартире. На стене между окнами светлело пятно в точности такого же цвета, какого была краска, когда они только-только въехали. Картина, закрывавшая это пятно, лежала в красном пластмассовом ящике у двери. Возле красного стояли еще пять зеленых (с отверстиями под трубчатые ножки и крючками для крепления подушек); рядом – еще дюжина черных (с отверстиями, но без крючков); было еще два белых ящика, более или менее удобной высоты для сидения, – именно так Фрэнк с Шиной их и использовали.
В винном шкафу было пусто. Только пыль и засохшие винные пятна.
В холодильнике тоже ничего не было, кроме тонкой корочки льда в морозилке, но и лед растает, когда холодильник автоматически перейдет в режим размораживания.
Никакой одежды в платяном шкафу в спальне. Мусоропровод тихонько что-то перемалывал. И как только не поперхнулся ворохом одноразовой бумажной одежды и двадцатью с чем-то фунтами скоропортящегося из холодильника?
Со щелчком закрылись автозаглушки на розетках. Никакой ребенок тут никогда не жил, но по закону все розетки должны автоматически закрываться, когда из них выдергивают штепсель.
На полу у ног Фрэнка лежала папка с документами. Внутри – два билета туристического класса в Пуэрто-Рико, два паспорта, на одном из которых стоял штамп HEREDICHRO SUSTOHEREDICHRO, дорожные чеки на двадцать тысяч долларов и письмо из Департамента евгенической обработки штата Нью-Йорк, начинавшееся словами: «Дорогой мистер Поттер, с прискорбием сообщаем вам, что наступление беременности вашей жены с вашим или иным отцовством наказуемо по параграфу 12, раздел V Кодекса законов о статусе родителей, вступившего в силу…»
– Откуда мне было знать, что Младшенький таких, как я, запретит? У лобби младенцефермеров, наверное, триллионы долларов, с такими деньгами море по колено!
Фрэнк был неопределенно привлекательным мужчиной: пожалуй, худощавым, пожалуй, темноволосым, манеры и осанка человека старшего, чем можно было бы ожидать от его хронологических тридцати.
– Я всегда говорила, что согласна на усыновление! Мы могли бы встать в очередь, и уже через пять лет у нас был бы ничейный ребенок!
Шина была на редкость красивой натуральной блондинкой двадцати трех лет. В отличие от мужа, она была склонна к полноте, но диетой довела себя до модных сегодня объемов.
– Какой смысл ехать? – добавила она.
– Не можем же мы тут остаться! Квартиру мы продали! И часть денег уже истратили!
– А нельзя поехать куда-нибудь еще?
– Конечно, нельзя! Сама слышала, как на прошлой неделе несколько человек пристрелили при попытке тайком пробраться в Луизиану… И сколько мы протянем на двадцать тысяч баксов в Неваде?
– Мы могли бы поехать туда, забеременеть и вернуться назад…
– И что тогда? Мы же продали квартиру, не понимаешь, что ли? Если мы еще будем здесь после шести папа-мама, нас могут посадить в тюрьму! – Он хлопнул себя по бедру ладонью. – Нет, надо выкручиваться. Придется поехать в Пуэрто-Рико, накопить там деньжат, чтобы добраться до Невады, или подкупить кого-нибудь, чтобы нам дали паспорт в Перу, или в Чили, или в…
За входной дверью раздался лязг.
Не двинувшись с места, он долго смотрел на жену. Потом наконец сказал:
– Я люблю тебя, Шина.
Она кивнула и под конец выдавила улыбку.
– Я отчаянно тебя люблю. Я не хочу ребенка секонд-хэнд. Я хочу твоего ребенка. Пусть он родится безногим, я все равно буду его любить, потому что он твой.
– А я буду его любить, потому что он твой.
Снова лязг. Он встал. Проходя мимо нее, чтобы впустить бригаду перевозки, он поцеловал ее в лоб.

Режиссерский сценарий (3)
Всего одно десятилетие спустя

Выйдя из библиотеки, Дональд Хоган поглядел в обе стороны по Пятой авеню, размышляя, в какой из десятка окрестных ресторанов пойти на ланч. С минуту принять решение казалось непосильной задачей. Своим нынешним делом он занимался уже десять лет. Почти. Рано или поздно он выдохнется.
Нехорошо, наверное, если величайшее твое желание исполняется на все сто, когда тебе стукнуло всего двадцать четыре… 
По всей вероятности, у него впереди лет пятьдесят, и надежный шанс еще на десять. Принимая предложение, которое ему сделали, он не заговаривал про пенсию и тем более про отставку.
Да, на пенсию его со временем отпустят. Но он понятия не имел, позволят ли ему когда-нибудь уйти в отставку.
В последние недели его знакомые замечали вслух, что он выглядит старше своих лет и что у него появилась манера уходить в себя. Они удивлялись, что же с ним случилось. Но будь у кого-нибудь возможность сказать: «Дональд спрашивает себя, сможет ли бросить свою работу», даже самые близкие из этих знакомых – человек, на пару с которым он снимал квартиру, и бесконечная череда терок – поглядели бы на него в полном недоумении:
– Работу? Какую работу? Дональд не работает. Он – свободный дилетант!
На всем белом свете правду о нем знали приблизительно пять человек и компьютер в Вашингтоне.
– Садитесь, Дональд, – сказал декан и махнул узкой рукой в сторону стула.
Дональд послушался, внимательно разглядывая сидящую в кабинете незнакомку: у этой женщины едва за сорок был изящный овал лица, хороший вкус в одежде и теплая улыбка.
Он немного нервничал. В последнем выпуске университетского студенческого журнала он опубликовал кое-какие заметки, а потом пожалел, что предал их гласности, хотя, если бы на него надавили, он бы честно ответил, что действительно верил в то, что написал, и до сих пор верит.
– Познакомьтесь, доктор Джин Фоуден, – сказал декан. – Из Вашингтона.
Перед Дональдом замаячила пугающая перспектива: его аспирантский грант будет отозван на том основании, что он «неблагодарный подстрекатель». Поэтому он холодно и довольно неискренне кивнул посетительнице.
– Что ж, с вашего позволения я оставлю вас познакомиться поближе, – сказал декан, поднимаясь на ноги.
Это еще больше сбило Дональда с толку. Он-то ожидал, что старый хрыч пожелает остаться и будет беззвучно хихикать на протяжении разговора: сейчас еще один нахальный школяр попадет под нож. Дональд никак не мог понять, зачем его сюда вызвали, а потом доктор Фоуден достала и развернула на столе тот самый студенческий журнал.
– Ваша статья произвела на меня большое впечатление, – решительно сказала она. – Вы считаете, что с нашей системой обучения не все ладно, не так ли, Дон? Можно я буду звать вас Доном?
– Да, если я смогу называть вас Джин, – угрюмо ответил Дональд.
Она задумчиво оглядела его. Четыре пятых нынешнего населения Северной Америки можно было считать привлекательными или красивыми: сбалансированная диета и недорогое компетентное здравоохранение наконец об этом позаботились. Теперь, когда вступило в силу евгеническое законодательство, доля красивых, по всей видимости, увеличится. И все же в Дональде Хогане было что-то неординарное. Женщины обычно называли это «личностью». Однажды студент, приехавший по обмену из Англии, сказал ему, что это «упрямство», и это слово Дональд воспринял как комплимент.
У него были русые борода и волосы, он был чуть ниже среднего роста и с развитой мускулатурой, носил одежду, типичную для студента на рубеже века. Внешне он во всем соответствовал среде. Но внутри…
– Мне бы хотелось услышать вашу точку зрения, – сказала доктор Фоуден.
– Она в статье. Там все уже написано.
– Лучше расскажите. Текст часто способствует переоценке известного.
Дональд помедлил.
– Я не передумал, если вы на это намекаете, – сказал он наконец. Вонь пожара и треск горящих лодок были слишком живы в его памяти.
– Я прошу не об этом. Я прошу максимум краткости и связные соображения, вместо этого… этой довольно сумбурной жалобы.
– Ладно. Мое образование превратило меня и практически всех, кого я знаю, в мощных роботов для сдачи экзаменов. Я понятия бы не имел, как быть оригинальным вне узких рамок моей специализации, и единственная причина, почему я могу таким быть, по всей видимости, заключается в том, что большинство моих предшественников были еще более зашоренными, чем я. Об эволюции я знаю в тысячу раз больше Дарвина, это само собой разумеется. Но где между сегодняшним днем и годом, когда я умру, отрезок времени, в который я мог бы сделать что-то по-настоящему свое, а не наводить глянец на чужие труды? Ну да, разумеется, когда я получу степень, в сопутствующей ей воде будет что-то о – кавычка открывается – новаторской – кавычка закрывается – диссертации, но это означает лишь то, что слова в ней будут расставлены не так, как в предыдущей!
– У вас довольно высокое мнение о собственных способностях, – заметила доктор Фоуден.
– То есть я кажусь вам тщеславным. Да, пожалуй, я тщеславен. Но я говорю не об этом, а о том, что не желаю ставить себе в заслугу полнейшее невежество. Видите ли…
– И какую карьеру вы для себя избрали?
Выбитый из колеи Дональд моргнул.
– Ну, думаю, что-то, что займет минимум моего времени. Чтобы в оставшиеся часы зацементировать бреши в образовании.
– Ага. Вас заинтересовал бы годовой оклад в пятьдесят тысяч, при котором вы, по сути, будете заниматься лишь завершением своего образования?
Дональд обладал одним талантом, каким не обладало большинство: умением делать верные догадки. Как будто какой-то механизм в подсознании постоянно просеивал факторы окружающего мира, выискивая в них порядок, а когда такой порядок возникал, в черепе у него начинал бить беззвучный колокол.
Факты: Вашингтон, отсутствие декана, предложение оклада, схожего с тем, на который он мог бы рассчитывать в промышленности, но за учебу, а не за работу… Были люди, люди с самого верха, которых специалисты уничижительно называли «дилетантами», но которые сами величали себя «синтезаторами» и которые всю свою жизнь не занимались ничем, кроме установления перекрестных связей между самыми отдаленными и обособленными областями научных исследований.
Учитывая, что он приготовился услышать, что его грант отменили, в такое было трудно поверить. Дональд сложил руки, чтобы унять в них дрожь.
– Вы говорите о синтезе, я правильно понял?
– Да. Я из Управления дилетантов – или более официально – Комитета по координации научных исследований. Но сомневаюсь, что у вас на уме именно то, что я собираюсь предложить. Я видела графики вашей академической карьеры, и у меня создалось впечатление, что если бы вы захотели, то могли бы стать синтезатором и не получив степень. – Доктор Фоуден откинулась на спинку стула. – Поэтому тот факт, что вы еще здесь – ворчите, но миритесь с положением вещей, – заставляет меня предположить, что вы недостаточно этого хотите. Потребуется жирная приманка, чтобы вас к этому подтолкнуть. Скажите, будь у вас такая возможность, что бы вы сделали, чтобы завершить образование?
Заикаясь и покраснев до ушей от собственной неспособности изложить ясные определенные планы, Дональд пробормотал в ответ:
– Ну… э-э… думаю… Во-первых, история, в особенности недавняя история. Ведь никто не учил меня ничему современнее Второй мировой войны, не нагрузив лекции кучей предвзятого хлама. Потом… области, соприкасающиеся с моей собственной, например кристаллография и экология. Включая и человеческую экологию. Мне понадобятся документальные подтверждения, поэтому хотелось бы покопаться в письменных источниках нашего вида, которому сейчас под восемь тысяч лет. Надо бы выучить по меньшей мере один неиндоевропейский язык. Потом…
– Хватит. Вы определили область знания большую, чем один человек способен охватить за целую жизнь.
– Неправда! – К Дональду стремительно возвращалась уверенность. – Разумеется, это невозможно, если вас учат так, как меня – через зазубривание фактов! Но нужно учиться видеть взаимосвязи, учиться систематизировать! Зачем трудиться, запоминая всю художественную литературу: научись читать и держи дома полку книг. Не надо запоминать таблицы синусов и логарифмов, купи логарифмическую линейку или научись нажимать кнопки на терминале публичного компьютера! – Он беспомощно взмахнул руками. – Не обязательно знать все. Нужно просто знать, где это найти, когда понадобится.
Доктор Фоуден кивала.
– У вас верный базовый подход, – согласилась она. – Однако тут я должна надеть шляпу адвоката дьявола и объяснить условия, связанные с моим предложением. Во-первых, от вас потребуется бегло говорить и читать на ятакангском.
Дональд слегка побледнел. Один его друг как-то начал учить этот язык, но потом перешел на китайский мандарин как более легкую альтернативу. Однако…
Он пожал плечами.
– Можно попробовать, – сказал он.
– А остальное я не смогу вам рассказать, пока вы не съездите со мной в Вашингтон.
А там человек, которого все называли Полковник (Дональду не сообщили, имя это или звание), сказал:
– Поднимите правую руку и повторяйте за мной: «Я, Дональд Орвилл Хоган… торжественно заявляю и свидетельствую…»

Дональд вздохнул. Тогда ему казалось, что сбываются самые заветные его мечты. Пять дней в неделю не делать ничего, только читать и читать, и не нужно из кожи вон лезть, чтобы представить какие-либо результаты. От него требуется только отправлять иногда по почте любые соображения, которые, на его взгляд, покажутся кому-нибудь полезными: например, подсказать астроному, что у агентства маркетинговых исследований появился новый метод выборочного статистического отбора, или посоветовать сообщить специалисту по этимологии о новой проблеме загрязнения воздуха. Казалось бы, рай на земле, особенно если учесть, что его наниматели не только не интересовались, чем он занимает свободное время, но и намекали, что ему нужно как можно больше новых впечатлений, чтобы не потерять остроты восприятия.
А ведь, надо признать, не прошло и десяти лет, как он уже начал скучать. Он почти надеялся, что они вспомнят о втором условии, том самом, из-за которого ему пришлось так долго копаться в своей душе.
Лейтенант Дональд Орвилл Хоган, вы активированы и должны немедленно, повторяю – НЕМЕДЛЕННО, явиться в распоряжение… 
– Ох, нет!
– У тебя что, с головой не в порядке, тупица? – прохрипел у него над ухом грубый голос. Острый локоть ткнул ему в бок, и перед ним замаячило хмурое лицо. В растерянности Дональд сообразил, что, вероятно, подсознательно принял решение, в какой ресторан сегодня пойти, и забрел в толпу, запрудившую Пятую авеню.
– Что? О… нет, со мной все в порядке.
– Тогда перестань вести себя так, будто ты с катушек съехал! Смотри, куда идешь!
Разъяренный мужик, с которым он столкнулся, протиснулся мимо. Все еще несколько ошеломленный Дональд механически переставлял ноги. Пару минут спустя он пришел к выводу, что совету стоит последовать. Возможно, отчасти в его проблемах повинна рутина, которой он поддался настолько, что утратил живость и интерес к миру, которые привлекли к нему десять лет назад доктора Фоуден, в таком случае отставка становилась маловероятной. Много вероятнее – чего он почти боялся, – рано или поздно под туш фанфар и гром барабанов рассекретят Салманасара, а тот предскажет, что в автоматизированном будущем устареют даже синтезаторы.
А если придется уйти с такой синекуры, он предпочел бы сделать это на собственных условиях, а не потому, что его выгнали за некомпетентность.
Не без легкой дрожи он оглядел Пятую авеню. Высотные здания стиснули ее, как стены каньона, направляя человеческие потоки, а сверху рассеянным светом светился геодезический купол Фуллера. Разумеется, он защищал не весь Большой Нью-Йорк, а только Манхэттен, которому возвратил былое очарование и вернул больше жителей, чем район потерял из-за оттока в предместья в конце двадцатого века. Проект сооружения купола надо всем городом даже не рассматривался хотя бы из-за издержек на строительство, впрочем, по инженерным проектам выходило, что это вполне осуществимо.
Однако Нью-Йорк с тринадцатимиллионным населением все больше и больше терял свой прежний статус самого большого города в мире. Он уже не мог равняться с чудовищными конгломератами вроде того, что протянулся между Токио и Осакой, или Эллеем, раскинувшимся на добрые пятьсот миль и захватившим даже Фриско, не говоря уже об истинных гигантах среди современных мегаполисов – Дели и Калькутте с их пятьюдесятью миллионами голодающего населения в каждом. Это уже были не города в старом понимании, не населенная семьями группа зданий, а кишащие муравейники, разрушающиеся под молотообразными ударами уличных беспорядков, вооруженных ограблений и беспричинного вандализма.
Тем не менее, пусть Нью-Йорк и съежился до средних по современным меркам размеров, это был город настолько крупный, насколько Дональд находил в себе силы его терпеть, и к тому же до сих пор обладал определенным магнетизмом. Государство, крупнейший работодатель из всех, доминировало на Западном побережье. А здесь бал правили те, кто был самую малость поменьше: корпорации были государствами внутри государства. Сейчас перед ним высился колоссальный зиккурат небоскреба «Дженерал Текникс», занимающий целых три квартала, и это зрелище наполнило Дональда унынием. Если он уйдет, если ему дадут уйти после того, как выбросили на него три четверти миллиона долларов налогоплательщиков, его ждет одна дорога – вот в такой мавзолей… Посмотрите только, в кого там превратили Нормана Хауса!
По безмерно расширенным тротуарам люди ползли точно насекомые, толклись у входов в туннели и подземку. По центральной – только для муниципального спецтранспорта! – полосе разъезжали патрульные полицейские машины, но временами и им приходилось останавливаться или съезжать к обочине, чтобы освободить место для «Скорой помощи» или пожарных. По обе стороны от центральной полосы огромные гудящие автобусы без моторов (на тяге от ветряков, которые разгоняли до максимума всякий раз, когда автобус поворачивал назад в конечных пунктах своего маршрута) тащили до двух сотен пассажиров каждый, раз в два квартала заходили на платформы подъемника, позволяя обогнать себя электрическим такси. С тех пор, как возвели купол, в городе начисто запретили двигатели внутреннего сгорания: системы вентиляции и так едва справлялись с выбросами от углекислого газа и антропотоксинов, а в теплые дни выделяемая людьми влага иногда перегружала кондиционеры и оседала подобием мороси.
Как мы это терпим? 
Он предпочел жить в Нью-Йорке, потому что тут родился и потому что этот город стоял первым в коротком списке подходящих мест проживания, из которых ему предложили выбирать. Главным условием здесь было наличие доступа к крупным и современно оснащенным библиотекам, необходимым для его работы. Но сейчас он вдруг взглянул на свой город. Впервые за последние семь лет по-настоящему сосредоточенно и внимательно посмотрел… Куда ни повернись, он везде видел еще одну соломинку, нагруженную на двугорбый хребет города. Разумеется, вернувшись из колледжа, он обратил внимание на бездомных, но только сейчас заметил, что за прошедшие годы их число увеличилось стократно, что они все время перемещаются, катя перед собой самодельные тележки с немногими пожитками, а полиция все гонит и гонит их дальше. Теперь прохожие, когда их случайно толкали, нередко круто оборачивались и совали руки в оттопыривающиеся карманы еще прежде, чем до них доходило, что никакие мокеры на них не набрасываются. Кстати, о мокерах… Если уж на то пошло, он никак не соотнес с реальностью собственной жизни репортаж в программе новостей о том, как один такой воскресным вечером на оживленной Таймс-сквер убил семерых…
В него запустила когти паника, та же паника, которую он испытал в первый и последний раз, когда решился попробовать мозголом: ощущение, что такой личности, как Дональд Хоган, не существует вовсе, а есть только человечек в миллионе таких же, и все они версии беспредельного, высшего Я. Тогда он зашелся криком, и человек, давший ему наркотик, отсоветовал принимать его вторично, сказав, что он и есть его личность, а без нее растворится.
Иными словами: внутри у него пустота.
В нескольких шагах впереди две девушки остановились посмотреть на роскошные игрушки в витрине магазина. Обе одеты по последней моде: на одной – радиоплатье, набивной узор на ткани – впечатанные схемы и контуры, и, сдвигая вправо или влево пояс с пряжкой, она может выбирать, какая из программ будет подаваться в наушник, спрятанный у нее под пурпурными волосами, другая – в чем-то облегающем и явно металлическом, точно железный футляр для медицинских инструментов. У обеих – хромированные ногти, будто клеммы ввода-вывода машины.
В привлекшей их витрине были выставлены чудеса генной инженерии, искусственные домашние зверушки. Отработанному на вирусах и бактериях процессу была подвергнута плазма клеток животных, но на таком уровне побочные эффекты слишком уж непредсказуемы: из пятисот зверьков, вероятно, только один попадал в витрину, остальные так и оставались в лаборатории. И все же, невзирая на роскошный пурпурный мех, внушительный, крупнее обычно встречающихся в природе лемур галаго за стеклом выглядел ужасно несчастным, а у всего выводка ярко-рыжих щенков чихуахуа на полке под ним лапы подергивались так, словно у них вот-вот начнется припадок эпилепсии.
Но девиц заботило лишь то, что мех у галаго был в точности оттенка волос девушки в радиоплатье.
Сначала вы ездите в машинах, потом стираете в них, едите из них, потом их носите, а потом… 
Дрожа с головы до ног, Дональд отбросил мысль о ресторане и свернул в ближайший бар, чтобы вместо ланча выпить.
Пару часов спустя он позвонил одной временно безработной поэтессе. Та сочувственно выслушала, никаких вопросов не задала и позволила ему проспаться в своей постели. Когда он проснулся, мир выглядел несколько лучше.
Но он отчаянно желал, чтобы нашелся кто-нибудь – не обязательно эта девушка и, возможно, вообще не девушка, хоть какой-нибудь человек, – которому он мог бы объяснить, почему стонал во сне.

В гуще событий (3)
Дела жилищные

Натурал, хорошо обеспеченный афрам ищет квартиранта; вид на Лонг-Айленд. 5-комнатная квартира. Почтовый ящик NZL4 

– Да, у меня есть три комнаты. Нет, ты их не получишь, даже если тебя погнали с квартиры. На кой черт мне сдалась орава хреновых курочек, которую ты сюда притащил? Плевать мне, что у тебя равные права! Не пущу я к себе того, кто по мужикам ходит!

В Дели, Калькутте, Токио, Нью-Йорке, Лондоне, Берлине, Лос-Анджелесе, в Париже, в Риме, Милане, Каире, Чикаго… уже больше не сажают тех, кто спит на улице, поэтому нечего и надеяться.
В каталажках теперь уже не хватает места.

Девушка-афроамериканка ищет комнату. Бисексуалка. Ящик NRT5 

ИДЕАЛЬН. ЛЮКСАПАРТАМЕНТЫ. ТОЛЬКО СЕМЕЙНЫМ. $100.000 МИНИМУМ 3 КМНТ РАЗДЕЛЬНЫЕ!

Разгонотуннель компании «ПригородТранзит» позволяет ВАМ работать в Лос-Анджелесе, а жить на чистом – так что хочется вдохнуть полной грудью – воздухе Аризоны, время проезда – полтора часа! 
– Это Лора. Натуральная блондинка, разумеется. Дорогуша, приспусти и продемонстрируй. Ну да… совместное пользование подразумевается?
– Надеюсь.
– И я тоже.
Лора хихикает.

«Реак-текс» – практичная роскошь, – спросите у наших друзей из Горных штатов , которые сохранили работу в центре благодаря нашей службе извлечения из пробок! 

– Простая формальность, если вы не против. Протяните руку, барышня… Спасибо. Это займет пять минут. Подождите… Прошу прощения, мы не можем выдать вам временный пропуск в этот штат. Но поздравляю… Надеюсь, это ребенок.

ЕСЛИ СТРЕСС И ПЕРЕГРУЗКИ СТАНОВЯТСЯ НЕСТЕРПИМЫ, ЕСЛИ ВАМ КАЖЕТСЯ, ЧТО ВЫ ВОТВОТ ВЗОРВЕТЕСЬ, ВАМ ПОМОЖЕТ КЛЮЧИК К ЛЕГКОЙ ЖИЗНИ ОТ «ДЖИТИ». ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПРОФИЛАКТИКА, НО ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО. НАШИ ПРЕПАРАТЫ ДЛЯ НОРМАЛИЗАЦИИ БИОЛОГИЧЕСКИХ ФУНКЦИЙ ОРГАНИЗМА ЖЕНЩИН ОДОБРЕНЫ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ВСЕХ ШТАТОВ.

– Клянусь бородой Пророка, Дональд, если б я знал, что тебя на черное мясо тянет, я мог бы выбрать из…
– Тогда почему бы тебе как-нибудь не попробовать брюнетку, скажем, итальянского типа? Кого ничем, кроме как белыми кусочками в станиоле, не кормят, тому время от времени хочется здоровую горбушку!
Впрочем, подобные перепалки неизбежно возникают между всякими людьми, живущими бок о бок.
Такого шанса, какой вам предлагает Агентство Оливы Алмейро, больше не представится. Детей с хорошей наследственностью мы предлагаем для усыновления больше, чем любое другое агентство в нашей сфере. Предложение недействительно в следующих штатах: Нью-Йорк, Иллинойс, Калифорния… 

НАСТОЯЩИМ ПОСТАНОВЛЯЕТСЯ: наличие генов, перечисленных ниже, в Приложении А, ipso facto станет причиной для прерывания беременности по представлении матери в любой Департамент евгенической обработки в следующих…

– Кем ты собираешься заменить Люсиль?
– Не знаю. Пока не думал.

НАСЕЛЕНИЕ ПРЕВЫШАЕТ ВСЕ ПРЕДЕЛЫ. По информации из официальных источников, иммигрантам, въехавшим в наш штат с видом на жительство, выданным позднее 30 марта прошлого года, будет предложено на выбор подвергнуться стерилизации или депортации.

Мы отпраздновали свой двадцать первый век. А вы? Либеральная ассоциация ищет свободомыслящие пары и ménage à trois , желающих расширить сферу своих интересов и возможностей. В нашей группе уже четырнадцать (!) детей! 

– Клянусь бородой Пророка, Дональд!..
– Извини! Я же сказал, извини! Но что поделаешь, мне приелись твои однообразные терки! Лора была нордическая блондинка, и Гортензия тоже, и Рита, и Моппет, и Корина… Откровенно говоря, ты попал в заезженную колею.
Надежная пара ищет возможность ухаживать за детьми; один или несколько раз в неделю. (Сертификаты в наличии, из дефектов – рудиментная перепонка на пальцах ноги.) Почтовый ящик NPP2.

НАСТОЯЩИМ ПОСТАНОВЛЯЕТСЯ: наличие генов, перечисленных ниже, в Приложении В, ipso facto станет причиной для стерилизации любого ребенка мужского пола по достижении полового созревания после…

– Отвали!
– А вот это на редкость христианский подход, Дональд. И бессмысленный, и варварский разом.
– Хватит играть на моем чувстве вины белого человека. Иногда мне даже думается, что ты бы не выжил в по-настоящему нерасистском обществе.
– Таких на свете не существует. Вот увидишь, в следующем поколении вы добавите гены темной пигментации кожи к списку…

Лео Бренксом! Вернись домой! Мы не стали любить тебя меньше от того, что тебя стерилизовали! Ты – наш мальчик, наш единственный сын, и сбегать из дома было просто глупо! Тебе ведь только четырнадцать! Твои любящие, но несчастные родители! 

– Тридцать четыре? И у тебя чистый генотип? Господи, да надо бы запихнуть эту пробирку тебе в задницу. У нас и есть-то только подозрение, не доказательство, а всего лишь подозрение, что у матери Гарольда была серповидноклеточная анемия, и я бы правую руку отдал, лишь бы иметь детей, а теперь ты, самодовольная сволочь, стоишь тут и…

Прослеживая крупным планом (4)
Маск-комплект

Сознавая, что служит ходячей рекламой собственным салонам, сознавая, что даже софитам видеотехников не под силу отыскать изъян в ее косметической броне, с особым удовольствием сознавая, что женщина, которую послали взять у нее интервью, одета и накрашена заметно хуже нее, Гвиневра Стил ворковала в микрофон:
– Да ведь это просто! Своим успехом мои «Бьютики» обязаны двум факторам: во‑первых, мои клиенты способны распознать, кто держится на квантовый скачок впереди преходящей моды, а кто от нее отстает, а во‑вторых, они умеют судить, кто за их деньги предлагает им настоящее качество, а кто нет!
Гвиневра Стил кокетливо повела плечиками.
Будучи неопределенного возраста, она позволяла себе носить переливающиеся блузетки – на сей раз на ней была мерцающая желтая, поскольку цвет ее лица подпадал под категорию «загар Гойи». Блузетка утягивала ее грудь до почти совершенных циклоидальных изгибов, в высшей точке каждого помещался особый Сосколпачок® с дистанционным управлением. В настоящий момент оба активированы, поскольку будут прекрасно смотреться на видеоэкране. Такие колпачки всегда придут на помощь владелице: если собеседник (или собеседница) чем-то ее привлекает, она может их увеличить (достаточно прижать к боку локоть), но может и «спустить», а что может быть хуже для мужского эго, когда всем видно, что ее эрогенные ткани утратили интерес.
Еще на ней была юбетка, чуть шире пояса-переростка – и все, чтобы продемонстрировать исключительно изящные ноги, которые сужались к украшенным стразами сандалиям, ведь у нее головокружительно высокий подъем, вот только голые ступни пока приходилось прятать под ремешками, поскольку сногсшибательный подъем был плодом хирургической операции, и на левой ступне еще виднелись шрамы.
Выкрашенные в серебро волосы были собраны в четыре параллельных валика, ногти на руках и на ногах хромированы ярче зеркал и потому отбрасывали свет софитов в объектив камеры.
Около семидесяти процентов ее кожи было выставлено напоказ, но ни миллиметра не было голой, разве что, может быть, скальп под волосами. Помимо жемчужной крем-пудры на лице, на ней была еще и матирующая основа на все тело, а поверх нее – подкрашивающее средство и в общем и целом почти тридцать других составов (сплошь продукты ее «Бьютиков»), которые оставляли заметный слой на эпидермисе. Завершающим штрихом по тональному крему была прочерчена синим тонкая сетка вен.
– О, я думаю, это современно в том смысле, в каком должно быть, – улыбнулась она микрофону. – Мы живем не в мире наших предков, когда образ жизни нам диктовали грязь, болезни и… и то, что можно назвать случайной игрой генов. Нет, мы взяли в свои руки всю нашу среду обитания, и то, что мы выбираем в моде и косметике, идет в ногу с этими достижениями.
– Но сегодня господствует тенденция к более… более естественной внешности, – рискнула вставить журналистка.
– Важно воздействие, которое вы оказываете на тех, кто на вас смотрит, – самодовольно парировала Гвиневра. – Разумеется, на вас это сказывается тоже. Но самое главное – это полная уверенность в себе, какую мы даем нашим клиентам, плюс впечатление, какое вы хотите произвести.
– Спасибо, мисс Стил, – пробормотала журналистка.

Покончив с интервью, Гвиневра стремительно прошла в свой личный кабинет. И лишь почувствовав себя в безопасности за закрытой дверью, рухнула в кресло и позволила горечи закрасться в складку поджатых губ и суженных глаз.
Закурив «Бэй Голд», она поглядела на свое отражение.
Полная уверенность в себе? В ее-то бизнесе, где завтра мужчина или ближайшая подруга, да кто угодно решит, что хочет интимной близости? Чем более сложен, хрупок и красив макияж, тем больше эффект – и тем горше разочарование, когда его сцеловали, сласкали или стерли. Сегодня «Бьютиков» было уже семнадцать, по одному на каждый год в бизнесе. Лицензия на каждый выдавалась только после тщательной проверки будущего управляющего, который сперва должен был три месяца проработать под началом самой Гвиневры, которого она натаскивала под свои взыскательные стандарты и который подписывал контракт, обязывающий его выплачивать кругленькую сумму комиссионных за привилегию использовать ее имя. В каждом случае принимались все разумные меры предосторожности, но кому, как не косметологу, знать, что люди – существа далеко не разумные?
Нужно как-то отвлечься. Нужны новые идеи. 
Некоторое время она размышляла.
Наконец она нацарапала список и потянулась к кнопке телефона, предварительно бросив взгляд на свое отражение, чтобы убедиться, что изображение на экране будет соответствующее.
Вечеринка с фантами. Самый лучший способ поставить кое-кого на место. И первым делом заносчивого Нормана Хауса… а значит, придется пригласить и его несносного квартиранта. Довершат список все остальные, кто в последнее время не падал на колени, чтобы ей поклоняться.
Но за что назначать штрафы? Во что поиграть? Двадцатое столетие, как насчет двадцатого столетия? Древний Рим или какая-нибудь еще старина были бы повеселее, но как раз тут-то сброд вроде паршивого Дональда Хогана намного лучше организаторов разбирается, что верно для данного периода, а что нет. Нанять профессионального арбитра? Какого-нибудь ученого червя? Может, студентишку-практиканта? Нет, однажды пробовала, не сработало. Кое-какие штрафы шокировали простофилю, и он поддался, нет, поправка (нельзя ведь попасть под штраф), струсил, нет, тоже не то. Сдрейфил? Переметнулся? Проверить в словаре, как это говорили в двадцатом веке.
И если, скажем, уговорить прийти Мела Мужелома, да чтобы он прихватил с собой чудненький новенький порошок, с которым у них экспериментируют в больнице… 
С прямо-таки свирепой радостью она принялась тыкать в кнопки телефона.
Одно только слово, хотя бы жест, выпадающий из контекста, и ты у меня штаны обмочишь, засранец черномазый… 

Режиссерский сценарий (4)
Нация соседей

Когда в шесть папа-мама Дональд добрался домой, Норман уже был там: сидел в своем любимом кресле из дерева с алюминием, закинув ноги на пуфик, и просматривал сегодняшнюю почту. На «привет» соседа по квартире он ответил рассеянным кивком.
К тому времени Дональд уже достаточно оправился от приступа депрессии, который пережил среди дня, чтобы по некоторым видимым признакам догадаться о настроении Нормана. Будучи мусульманином, Норман не притрагивался к алкоголю, но в мусульманских странах Африки анаша была частью традиционного уклада жизни, и он позволял себе снять накопившееся за день напряжение парой косяков. Несмотря на чрезмерно завышенные цены (каждый штат, легализовавший траву, вводил драконовские акцизы, борясь с продукцией конкурентов, выращенной за его пределами), он курил марку, подобающую младшему вице-президенту «Джи-Ти»: общепризнанный фаворит «Бэй Голд». Косяк дымился рядом с ним в пепельнице, но дым уходил в воздух незамеченным.
Более того, на полу у его ног, точно брошенная в приступе раздражения, валялась карточка «Полноголографики» с бесконечной чередой ритмично сменяющих друг друга темных и светлых полос, по краю изображения была вытеснена эмблема Бюро генеалогических изысканий.
Дональд уже давно решил считать манией то, как сосед по квартире падок на различные уловки этого генеалогического учреждения, которое в одержимый идеей потомства двадцать первый век выдаивало деньги из граждан, обеспокоенных своим генотипом. Сегодня Норман впервые не бросился, едва войдя в дом, за монохромное считывающее устройство, чтобы немедленно прочесть последние присланные ему приманки.
Вывод: что-то основательно расстроило Нормана, напрочь выбило его из колеи.
Соответственно, Дональд не стал втягивать его в разговор, а, как всегда по возвращении домой, занялся собственной вечерней рутиной: проверил, не появились ли в его отсутствие новые сообщения на автоответчике (не появились), забрал почту из ниши доставки (как обычно, объемистую и состоящую по большей части из рекламных брошюр), настучав код на панели робобара, получил свой виски и со стаканом устроился в собственном кресле.
Но читать почту он взялся не сразу. Сперва оглядел комнату с тенью нервозности, будто ожидая, что привычное окружение вот-вот приобретет тот налет чуждости, как приобрела его около полудня Пятая авеню.
Просторным холлом, совмещавшим в себе гостиную и столовую и начинавшимся от входной двери, они пользовались сообща. И все же в нем почти не было следов Дональда Хогана. Квартира уже была отделана и отчасти обставлена, когда Норман согласился снимать ее на двоих. Въехав, Дональд, разумеется, привез с собой некоторые предметы, как, например, это кресло, несколько картинок, которые Норман одобрил, и массивный агрегат, в просторечии именуемый робобаром, из которого можно было добыть почти любое спиртное. Не употребляя алкоголя сам, Норман имел только небольшой переносной винный погреб, который по договору аренды предписывалось держать в квартире для угощения гостей другого вероисповедания. При ближайшем рассмотрении из этих вещей никак не складывалось, что собственно представляет собой Дональд Хоган. Более того, все они находились в одной части комнаты, точно между жильцами лежала невидимая граница.
Впрочем, никто бы не сказал, что комната отражала личность самого Нормана. Эта мысль оказалась для Дональда несколько неожиданной. Но внезапно он сообразил, что в подобранных Норманом оттенках и предметах есть некий внутренний порядок. Мерцающие красно-коричневые обои на стенах, ковер с орнаментом Уильяма Морриса, репродукции Пикассо, Поллока и Мура, даже видавшее виды деревянно-алюминиевое кресло казались подобранными с тем, чтобы, войди сюда в любой момент какой-нибудь шишка из «Джи-Ти», он мог бы, оглянувшись по сторонам, одобрительно кивнуть, успокоенный обстановкой, и решить, что Норман Хаус и впрямь малый степенный, положительный и достойный повышения.
Дональда едва не передернуло, но, справившись с собой, он задумался, не пытался ли Норман произвести впечатление солидности и надежности и на него тоже, а не только на других, более влиятельных посетителей.
Всего одна вещь в комнате выбивалась из общего тона (собственное имущество Дональда, какое попадалось на глаза, было слишком нейтральным и в счет не шло, наверное, поэтому Норман разрешил ему остаться на виду), а именно стоящий за креслом Нормана в самом дальнем углу комнаты полиорган, собственность его нынешней терки Виктории. Полиорган был самую чуточку слишком современным, самую чуточку слишком броским и потому выбивался из общего стиля. Но в силу неизбежности надолго он тут не задержится.
Может, спальня Нормана более правдиво отражала его личность? Маловероятно, решил Дональд. К его собственной это не относилось, поскольку теоретически (хотя сейчас и не на практике) ее делила приходящая терка. Дополнительно у каждого из них было по маленькой комнате для полного уединения. Дональд никогда не переступал порога комнаты Нормана, хотя пару раз заглядывал туда через приоткрытую дверь. Он сумел увидеть слишком мало, чтобы судить, была ли она по-настоящему личной. Его комната, по всей вероятности, такой не являлась. Ее скорее следовало бы назвать библиотекой, и опять же половина книг в ней была выбрана и заказана его работодателями и вовсе не соответствовала его вкусам.
Если последствия совместного проживания столь уж негативны, думал он, как объяснить их с Норманом желание, да и вообще широко распространенный обычай снимать квартиру вместе? Как объяснить это иностранцу из менее здоровой – и потому менее перенаселенной – страны или старику, который помнит те времена, когда всякий ставший на ноги холостяк первым делом обзаводился собственной берлогой?
Ну… Тут было одно очевидное преимущество плюс еще некоторое число дополнительных мелочей. Во-первых и в-главных, совместное проживание позволяло им тот стандарт жилья, который по комфорту и простору превосходил все, что каждый из них мог бы позволить себе по отдельности. Даже при своем окладе в «Джи-Ти» Норману без квартиранта пришлось бы основательно затянуть ремень, чтобы жить столь просторно, особенно если учесть, как подскочили цены после постройки купола Фуллера.
Кое-какие дополнительные стимулы были почти так же очевидны: например, обмен терками, воспринимавшийся как нечто само собой разумеющееся. Уловить другие было труднее: например, всегда удобно, если незнакомые люди решат, что они не просто живут, но и спят вместе. Иногда устаешь, когда тебя раз за разом спрашивают: «Если тебе позволено завести детей, почему ты их не заводишь?»
В его собственной почте не нашлось ничего интересного, и Дональд спихнул всю кипу в мусоросборник. Прихлебывая виски, он почувствовал на себе взгляд Нормана и выдавил улыбку.
– Где Виктория? – поинтересовался он за неимением другой темы для разговора.
– Принимает душ. От нее пахнет, и я ей так и сказал. – Тон у Нормана был рассеянный, но за словами Дональд различил обратный снобизм современного афрама.
Ах ты грязная черная свинья… 
Поскольку Норман был явно не склонен продолжать разговор, Дональд задумчиво перевел глаза на картинку «Полноголографики» на полу. Ему вспомнилась прошлая «приманка», которую Норман оставил лежать в общей комнате: в ней утверждалось, будто в Бюро способны провести точный генетический анализ на основании всего лишь обрезков ногтей одного из родителей обследуемого. Ложь была настолько вопиющей, что Дональд подумал было, не сообщить ли о ней в Бюро по охране прав потребителей. Даже в наш век евгенической благодати шансы доказать, кто ваш отец – один к трем, что уж говорить о том, чтобы проследить индоевропейские корни в преимущественно афроамериканской наследственности.
Но он все же решил не подавать жалобу из страха скомпрометировать свое прикрытие.
Боже, да знай я, какая это будет одинокая жизнь, я бы наверное… 
– Привет, Дональд, – сказала Виктория, выходя из ванной Нормана в облаке пара и духов «Двадцать первый век» от Арпеже. Пройдя мимо него, она вызывающе положила ногу на колени Норману. – Понюхай меня теперь. Подойдет?
– Подойдет, – не поднимая головы, ответил Норман. – Теперь пойди оденься.
– Вот гнусный тип. Жаль, что ты мне нравишься.
При звуке закрываемой двери Норман прокашлялся.
– Кстати, Дональд, я все хотел тебя спросить. Ты собираешься что-нибудь сделать для…?
– Когда найду кого-то подходящего, – пробормотал Дональд.
– Ты уже несколько недель это твердишь, черт побери. – Норман помялся. – По правде сказать, я подумывал, может, мне лучше пустить вместо тебя Горация. Насколько я знаю, он ищет свободный татами.
Внезапно встревожившись, но скрыв свою реакцию, Дональд посмотрел прямо в лицо своему соседу и поверх него вдруг увидел ясно наложенным, так ясно, словно она еще не ушла из комнаты, лицо Виктории: натуральная блондинка исключительно скандинавской внешности – женщин другого типа Норман в квартиру не приводил.
Он это серьезно? 
Его собственная последняя постоянная по имени Дженнис была его любимицей: не просто терка, обрабатывающая сеть менеджеров высшего звена, как большинство к ним приходивших, а сильная и независимая личность, женщина почти сорока лет, родившаяся в Тринидаде. Он не заменил ее отчасти из-за отсутствия желания, отчасти из-за ощущения, что не скоро найдет ей равную.
И снова он почувствовал смятение, почти тошнотворную растерянность: уж такого в собственном доме он никак не ожидал. Он-то вообразил, что верно оценил характер Нормана, записал его в категорию застенчивых афрамов, неловко балансирующих между настойчивым желанием иметь белого соседа по квартире и плохо скрытым раздражением от того, что этот белый квартирант предпочитает черных подружек. Но только что упомянутый им Гораций был намного темнее самого Нормана.
К его облегчению, зазвонил телефон. Отвечая на звонок и через плечо сообщая Норману, что это Гвиневра Стил приглашает их на вечеринку с маскарадом и фантами, он мысленно сформулировал вывод, к которому пришел.
Однако если он открыто и сразу об этом заговорит, есть риск, что Норман приведет свою угрозу в действие. Этот афрам ненавидел всех, кто сумел заглянуть под маску спокойствия, какую он обычно носил.
А мне, боюсь, не по плечу снова привыкать к чужому человеку, как я привык к Норману. Пусть и нельзя утверждать, что мы друзья. 
– Кстати, а на какую тему эта вечеринка с фантами?
– А? – Наливая себе еще на два пальца виски, Дональд повернул голову. – Ах да, двадцатый век.
– Говори и веди себя соответственно периоду, так она задумала?
Дональд только кивнул в ответ.
– Как раз такой глупости от нее и можно ожидать, правда?
– Разумеется, это глупость, – согласился Дональд, лишь наполовину обращая внимание на слова Нормана. – Она так одержима сегодняшним днем, что, наверное, думает, будто двадцатый век был единым пластом поведения и мышления. Сомневаюсь, что она помнит, что еще десять лет назад сама в нем жила. Поэтому гости у нее будут разгуливать, приговаривая: «Плесни мне, папик» и «Мочалок застебать!», а одеты будут в сборную солянку из нейлоновых топов и юбок «нью-лук».
– Я не это имел в виду, – сказал Норман. – С твоих слов выходит еще хуже, чем я думал.
– А что ты имел в виду? – спросил Дональд. В глубине души он почти испытывал потребность поговорить – и не обязательно о том потрясении, какое сегодня пережил. Любая болтовня докажет, что он способен раскрыться и не мучить себя недомолвками. Напряжение от того, что он ни с кем не способен на обычное человеческое общение, начинало действовать ему на нервы.
Углы рта Нормана опустились с намеком на горечь.
– Ну, готов поспорить, я был первым афрамом в списке приглашенных, а раз я согласился, то буду единственным, и обязательно появится кто-нибудь, запрограммированный вести себя… ну, скажем, под Булла Кларка. Тогда она заставит свою свиту сплотиться и объявить, что мой фант проиграл, мол, я не изображаю из себя Дядю Тома.
– Ты правда так думаешь? Тогда зачем, черт побери, ты согласился?
– Э-э, я ни за что на свете этого не пропущу, – с оттенком мрачного удовлетворения сказал Норман. – В двадцатом веке произошло многое помимо того, о чем нравится вспоминать Гвиневре, и я получу огромное удовольствие, ткнув ее в это аристократическим носом.
Повисло молчание. Обоим оно показалось нестерпимо долгим. Норман выкурил едва половину своего «Бэй Голд», недостаточно, чтобы время замедлилось, но замолчал он потому, что посмел краешком коснуться предмета, о котором такие, как он, ни за что не желали заговаривать, и Дональд вполне сознавал, откуда взялись эти недомолвки. Однако для него сгусток отсылок на двадцатый век потянул за собой цепь ассоциаций, которые все ветвились и ветвились, и наконец он уже не мог понять, какие из них относятся к предыдущему разговору, а какие нет.

Может, зря я помянул о том, чтобы выставить Дональда и вместо него взять Горация. Одно можно сказать в пользу общения с белыми трутнями, особенно с докучными интеллектуалами вроде Дональда: проблемы у нас настолько разные, что не усиливают и не умножают друг друга.

Интересно, что стряслось сегодня с Норманом? Спору нет, что-то его встряхнуло. Что там творится в его черепушке? «Дети Х» таких чуваков, как он, не одобряют и их одержимость голубоглазыми блондинками тоже. Корпорация, уж конечно, этим упивается: большой переворот восьмидесятых и девяностых до сих пор свою тень отбрасывает. «Идеальная корпоративная жена сегодня – это на редкость некрасивая представительница другой расовой группы, безотцовщина с двумя кандидатскими степенями!»
Но корпорация не заменит родственную душу.
Хорошо бы спросить, почему он так не любит Гвиневру. Мне-то все равно, идти или нет, и на вечеринках у нее всегда полно полезных людей, поэтому мне до пинты китового дерьма. Примечание: нужно попытаться выяснить, когда эта фраза вошла в обиход. Если я правильно помню, изначально она означала грязное пятно на воде, когда случайно вспарывают пузырь нефти. Может, все дело в вине, какую подсознательно испытывает общество с тех пор, как его поставили перед фактом, что спасать китов уже слишком поздно. Последнего видели – когда? – кажется, в восемьдесят девятом.

Как я завидую отстраненности Дональда. Но никогда не осмелюсь ему про это сказать. Возможно, у него это тоже всего лишь маска. Но Гвиневра такая… а ему хоть бы хны. И в ее вечеринке его раздражает – как он и сказал – анахронизм, ведь она попытается представить двадцатый век как единый гомогенный период. А он таким не был. И кому это знать, как не одному из нас.
Я отстал от жизни. Клянусь бородой Пророка, практически устарел. Ну и что с того, что я вице-президент самой богатой в мире корпорации? Разве я преуспел в том смысле, как сам это понимаю? Я только-только прорвался через гнилое чувство исторической вины, какую эти белые испытывали задолго до того, как я заполучил мое теплое кресло. И смотрите, к чему это привело.
Кстати, а сколько еще до закатной молитвы сегодня вечером?
Но гвиневры мира сего – лишь пена на гребне волны. Они – броский мимолетный узор; береговую линию меняют подводные течения. И их потоки я чувствую даже сейчас.
Вообразите себе вице-президента крупной корпорации, который сорок лет назад снимает квартиру вместе с предположительно независимым, состоятельным дилетантом. Да он вообще ни за что не поднялся бы так высоко. Корпорация выискала бы какого-нибудь типа с презентабельной супругой, наплевала бы на то, что за закрытыми дверьми эта пара друг друга изводит, а детей сбагрила в закрытые школы, летние лагеря и еще куда подальше от дома. А сегодня они и пинты китового дерьма бы не дали, спим мы вместе или нет. Мы не размножаемся, уже хорошо. Все сегодня похваляются детьми, жалуются, что им не позволяют иметь детей, но евгеническое законодательство никогда бы не ввели, если бы втайне люди не испытывали облегчения. Мы достигли того уровня восприятия, когда даже собственные дети невыносимо увеличивают напряжение, нужное для общения с окружающими людьми. Мы сегодня испытываем много большее чувство вины от того, что завидуем детям других, чем от существования людей, которые никогда и ни в чем не руководствуются продолжением нашего биологического вида.
Если уж на то пошло, мы воспроизводимся в психологическом, а не только в физиологическом смысле. Физиологический аспект мы теперь все больше и больше отодвигаем на более зрелые годы. К тому же многие вообще от него отказались. Нашим жалким интеллектом мы обязаны растягиванию периода отрочества, доминированию Lustprinzip вопреки всем разумным соображениям. Интересно, есть ли другой способ еще больше его растянуть? Это объяснило бы возникновение сети терок, тот факт, что крупные города кишат женщинами, никогда не имевшими постоянного дома, но живущими за счет секса по чужим постелям одну ночь, неделю, полгода, когда подворачивается чувак с квартирой, готовый их пустить. Надо посмотреть, не опубликовал ли Мергендалер что-нибудь на эту тему – похоже, это его область. Жаль, что Чад Маллиган свалил. Без него нам не понять, в какой заднице мы застряли, его догадки нужны нам, как пища!

Нет, это Виктории нужно указать на дверь, а не Дональду. Он десятки раз мне говорил, что я помешан на беложопых терках, а я никогда не слушал, но он прав. Борода Пророка, сколько трепа об эмансипации! Только одна из этих приходящих и уходящих, одинаковых, как дозы слабительного, терок была поразительно красивой, здравомыслящей, чудесной в постели и нормальной, уравновешенной личностью. И эта была Дженнис, которую привел Дональд, а не я. А я ее не оценил, потому что она была черномазая. Наверное, я с катушек слетел. Наверное, выжил из подгузников старого, плантациями взращенного ума!
Эмансипированные! Аллах, будь ко мне справедлив, я еще больше узник истории, чем самый дряхлый ветеран Красной гвардии в Пекине!

Интересно, достаточно ли давно мы знаем друг друга, чтобы он видел во мне Дональда – человека, а не Дональда – белого англосакса и протестанта? Интересно, верно ли его представление обо мне? Из соображений строгой секретности, наверное, стоило бы его спровоцировать, заставить воплотить свою угрозу и съехать. Прожить так долго бок о бок с одним человеком – именно это Полковник и назвал бы эрозийным эффектом общения. Забавно, что это слово так застряло у меня в памяти… И все же, без сомнения, за мной присматривают. Когда сочтут, что я поставил под угрозу мое прикрытие, мне скажут.
Что, если я взял бы и честно сказал Норману: «Я не праздный разгильдяй, паразитирующий на унаследованном состоянии и выдающий себя за бедного родственника синтезаторов, поскольку творческого таланта у меня нет. Я – шпион…»?
Было бы глупо.
Интересно, будут ли у меня снова кошмары? Например, завтра в самолете бог знает куда. Ну да, конечно, поначалу постоянно снилось, что позвонят среди ночи, но теперь-то маловероятно, что меня вообще призовут из запаса. Десять лет прошло, я адаптировался, и пусть иногда у меня депрессии, нынешнее положение вещей меня устраивает. Я предпочел бы не приноравливаться к кому-то еще, как приноровился к Норману. Раньше я воображал, будто могу прожить без друзей, ведь если речь идет о близких людях, слишком жестоко день изо дня лгать. По крайней мере, с Норманом у меня есть оправдание, что я не говорю ему правду, так как уже слишком поздно: мы слишком давно живем вместе, у нас за спиной слишком много общего. Если придется так сблизиться с кем-то еще, сомневаюсь, что смогу притворяться.
Господи, надеюсь, послав Джин Фоуден меня завербовать, они ошиблись в прогнозе своих потребностей в агентах!
Все кругом валится в тартарары. Кто-то палкой замешал мне мысли. Можно подумать, я под действием мозголома, а ведь всего-то дую травку. Нужно поскорей за что-то зацепиться, иначе развалюсь на части.
Я никогда не говорил открыто, не разговаривал по-настоящему с чуваком в соседнем кресле. Интересно, а я вообще способен на это? Ведь если способен, то значит, что сегодня со мной и правда что-то стряслось, и это что-то вовсе не было случайным шоком.
Но я не могу начать на пустом месте. Надо бы найти какой-то обходной путь.
Разумеется, нет ничего проще, как выяснить, что он обо мне думает, взять и спросить?

– Дональд?
– Норман?
Они оба несколько неловко рассмеялись.
– Что ты хотел сказать?
– Нет, нет, ты первый.
– Ладно, я первый. Дональд, что ты можешь сказать о Бенинии? Хотелось бы освежить память.

Контекст (5)
Большие угодья

«За полвека с начала первых дебатов мы – отнюдь не безболезненно – сумели переварить дарвиновскую теорию эволюции в том, что касается физических характеристик. (Я говорю «мы», но если вы – не вылезающий из Библии фанатик, то сейчас, наверное, возьмете книгу за уголок и, держа на расстоянии вытянутой руки, церемониально отправите ее туда, куда складываете все самые разумные идеи наряду со всем прочим, чье существование вы никак не соизволите признать, а именно в мусор.)
Мы так и не усвоили ту простую истину, что эволюция приложима и к умственной деятельности, и из того, что собака есть собака, дельфин есть дельфин, следует, что они обладают сознанием, представляют себе, кто они есть, и это сознание и понимание, разумеется, отличается от нашего, но не обязательно хуже его или ниже. Разве яблоко хуже апельсина?
Впрочем, я пытаюсь рассказать о том, что творится с вами, а не с вашим невротичным пуделем Креп-Сюзетт. Хорошего психолога-ветеринара, вероятно, можно найти, позвонив в справочную. Вы не поверили бы ему, начни он рассказывать, сколько у вас общего с вашим питомцем, и вероятнее всего не поверите сейчас мне. А вот если я достаточно вас раздразню, вы, возможно, хотя бы попытаетесь придумать аргументы, чтобы доказать, что я не прав.
По существу: у вас с Креп-Сюзетт две общие черты. Вы – стайное животное, и собака тоже. Вы защищаете свою территорию, и собака тоже. (Тот факт, что свои угодья мы размечаем стенами, а не мочой, особого значения не имеет.)
Сказки про Благородного Дикаря, отгоняющего волков от входа в пещеру, вооружившегося дубиной, чтобы встать один против всех, пока его самка и чада испуганно жмутся на заднем плане, сплошь дерьмо китовое. Когда мы развились настолько, чтобы искать убежища в пещерах, почти наверняка у нас было заведено собираться в стаи, как по сей день делают бабуины, а когда приходит свора бабуинов, все – заметьте, все! – остальные спешат убраться подальше. Сваливают даже львы, а льва не назовешь созданием беззащитным.
Львы, можно сказать, одиночки и обыкновенно в парах обрабатывают охотничьи угодья, поставляющие им для пропитания достаточно добычи. Или недостаточно, в зависимости от давления со стороны других представителей вида. (Заведите некастрированного кота и увидите весь процесс в миниатюре.) Эволюция на стороне стайных животных: вместе они смертельная угроза. Львы узнают это еще котятами, но потом не обращают внимания на такие практические мелочи, вот почему бабуины способны их оттеснить.
NB: я сказал «все», а не «всё». Вы не распознали бы в своих предках людей, хотя они таковыми были, а вы до сих пор ими являетесь. Эти предки были заносчивыми сволочами – а как еще они могли стать доминирующим видом на нашем шарике грязи? От них вы унаследовали почти всё, что делает вас человеками, за вычетом нескольких завершающих штрихов вроде языка. А заодно вы унаследовали потребность помечать территорию. Если кто-то заходит на вашу, то вы, вполне возможно, превратитесь в убийцу-маньяка, пусть даже вам не нравится мысль, что вы можете убивать сами, – увы, в этом одна из наших немногих претензий на уникальность.
Защита территории работает следующим образом. Возьмите животных какого-нибудь быстро размножающегося вида, например, крыс или даже кроликов (хотя в отличие от нас с вами они травоядные) и дайте им размножаться в замкнутом пространстве, на всех стадиях обеспечивая им достаточное количество воды и пищи. Уже в самом начале вы увидите, что при возникновении конфликтов они ведут себя в традиционной для крыс манере: драчуны становятся друг против друга, затем следует обманное движение, короткий внезапный удар, нападение и отступление. Победа достается более квалифицированному задире. Также матери заботятся о молодняке.
Когда загон заполняется до определенного предела, бои перестают быть символическими. Появляются трупы. А матери начинают поедать потомство.
Еще более наглядно это на примере зверей-одиночек. Посадите готовую к спариванию самку в слишком маленькую клетку, уже занятую здоровым самцом, и вместо того, чтобы поддаться инстинкту продолжения рода, он ее выгонит. Может даже убить.
Вывод неутешительный: нехватка территории, пространства, в котором можно свободно перемещаться и которое можно называть своим, ведет к нападению на представителей собственного вида, и это вопреки даже обычной групповой солидарности, свойственной стайным животным. А вы сами? Наорали вчера на кого-нибудь?
Однако будучи представителем вида, которому не откажешь в изобретательности, вы отыскали два способа, посредством которых свою территорию можно абстрагировать: один – посредством частной жизни, другой – посредством собственности.
Из этих двух первый – более физиологичный и более надежный. Ваша фундаментальная потребность – иметь угодье, свою территорию, границы которой признает группа равных, но вам нет необходимости поступать подобно собакам, котам и другим биологическим видам, то есть помечать его физическими следами, а потом постоянно патрулировать периметр, чтобы отгонять чужаков. Вы можете абстрагироваться в небольшое ограниченное пространство, куда никто не может вторгнуться без вашего разрешения, и в нем вы способны вести себя вполне рационально. Один из первых признаков богатства – изобилие, иными словами, стремительное повышение стандартов частной жизни: выходец из семьи со сравнительно низким доходом вынужден мириться с тем, что его детство пройдет в шумной, перенаселенной среде обитания, или, говоря языком современного квартиросъемщика, одна комната жилища (если в нем больше одной) будет общей для всей семьи и в ней сосредоточится деятельность стаи. Однако человек, родившийся в более состоятельной семье, с того момента, как учится читать, принимает как данное то, что есть комната, куда он может пойти и закрыться от всего мира.
Вот почему: а) люди из состоятельного слоя окажутся лучшими товарищами в условиях лишений, к примеру, в полете на Луну: тесное соседство других особей своего вида они не воспринимают как постоянное ограничение их права на территорию, сколь бы сильно она ни была абстрагирована от исходного клочка земли; b) стандартный путь из трущоб и гетто лежит через преступность: одни особи отвоевывают себе пространство за счет других и потому постоянно вторгаются в чужие угодья; c) банды возникают, как правило, в двух контекстах: во‑первых, в трущобах или гетто, где частная жизнь как составляющая угодья невозможна и имеет место возвращение к первобытному состоянию с его охотой в стаях и патрулированием физического клочка земли как такового; во‑вторых, в вооруженных формированиях, где банда облагораживается, получая название «дивизия» или еще какое-нибудь напыщенное ругательство, но здесь возвращение к первобытному состоянию целенаправленно насаждается посредством лишения частной жизни (размещение в бараках) и лишения собственности (ты носишь не одежду, которую сам выбрал и купил, а военную форму, и эта форма С (на) ША). Участие в армейских боевых действиях подразумевает состояние психоза, усугубляемое психической обработкой, методы которой открывает – всякий раз заново – каждый сукин сын-завоеватель, вытащивший свой отсталый народ из спокойного, цивилизованного небытия (Чака Зулу, Аттила, Бисмарк и иже с ними) и пинками погнавший его резать соседей. Я не одобряю тех, кто поощряет психоз в других людях. Вы же, наверное, одобряете. Избавьтесь от этой привычки.
Мы размножаемся так быстро, что не можем предоставить популяции себе подобных адекватной частной жизни. Это не обязательно фатально: в конце концов, тяга к изобилию стала непреодолимой лишь после того, как мы – я имею в виду человечество как биологический вид – это изобилие открыли. Но мы подрываем и альтернативную форму абстрагирования территории, а лишенные обеих, окажемся такими же психопатами, как хороший солдат.
Смысл абстрагирования в сторону собственности заключается в том, что угодье составляет экстернализованное подспорье самоотождествления. Поместите человека в камеру сенсорной депривации, и оттуда он выйдет трясущимся или орущим благим матом… Нам нужна постоянная подпитка от окружения, заверяющая нас в том, что мы действительно те, кем себя считаем. В первобытном состоянии такая подпитка исходит от угодья или территории. В состоянии, какое мы описали несколькими абзацами выше, способность абстрагироваться от постоянно колеблющегося давления других представителей нашего вида вынуждает к периодической переоценке идентичности. Мы можем опираться на группу предметов (этакий суррогат клочка земли), но только в том случае, если они обладают: a) жесткими личными коннотациями и b) постоянностью. Современная среда обитания отказывает нам и в том, и в другом. Находящиеся в нашей собственности предметы были изготовлены не нами (разве что нам повезло и мы обладаем ярко выраженными творческими способностями), а на автоматизированном заводе, и более того (что бесконечно хуже) – на нас оказывают давление, требуя, чтобы мы раз в неделю их выбрасывали, обновляли, иными словами, вносили перемены в ту область нашей жизни, где нам более всего нужна стабильность. Если вы настолько богаты, чтобы покупать антиквариат, значит, антиквариат вам нравится как прямой доступ в прошлое, а вовсе не потому, что вы ценитель.
Античная система рабовладения продержалась довольно долго, невзирая на парадоксальную дискретность общечеловеческой идентичности, подразумевающуюся в любом социальном устройстве. Американская система рабовладения начала разваливаться еще до начала Гражданской войны. Почему? Ответ, помимо всего прочего, содержится в Кодексе Хаммурапи, в первом из известных на сегодняшний день по-настоящему разработанных сводов законов. Впрочем, и для него верно, что наказание за нанесение увечья свободному человеку много тяжелее, чем за нанесение увечья рабу, – раб-то всегда под рукой. При римлянах раб обладал неким неотчуждаемым объемом собственности (NB!) и гражданских прав, нарушить которые не мог даже его хозяин. Для должника возможно было продать себя в рабство и вернуть долг в разумном – пусть притянутом за уши, но не несбыточном – предвкушении того, что получится вернуть утраченное состояние. Первый известный преуспевший банкир был греческим рабом по имени Пасион, которые выбился в миллионеры, купил себе свободу и взял в компаньоны своих бывших хозяев.
В случае американского негра-раба подобная система возможностей вообще не предусматривалась. Раб имел те же права, что и скотина, то есть никаких. Предположительно добрый хозяин мог отпустить на волю раба, оказавшего ему услугу, или в дополнение к свободе назначить ему пенсию – так отправляют на пастбище в мире доживать свои старческие годы любимую лошадь. Но дурной хозяин мог раба изувечить, заклеймить или засечь до смерти девятихвосткой с железными грузилами, и не было никого, кто бы призвал его к ответу.
Верно, вы не раб. Вам намного, намного хуже. Вы – хищный зверь, запертый в клетке, прутья которой не неподвижные, прочные предметы, которые можно глодать или о которые можно биться в отчаянии головой, пока не напьетесь вусмерть виски и не перестанете изводить себя. Нет, эти прутья – конкурирующие представители вашего собственного вида, в среднем как минимум такие же изворотливые, как вы, вечно перемещающиеся, так что вы не способны их пришпилить, готовые без малейшего предупреждения поставить вам подножку, дезориентирующие вас в вашей личной среде, пока вам не захочется схватиться за пистолет или топор и превратиться в мокера. (По сути, именно поэтому в них и превращаются.)
И таких сейчас больше, чем когда-либо прежде. Вы же привыкли ожидать частной жизни, чтобы время от времени сбросить напряжение, но частная жизнь становится все более и более дорогостоящей, поэтому считается нормальным, что даже хорошо оплачиваемый бизнесмен пускает кого-то в свою квартиру, чтобы совместно пользоваться жизненным пространством, на оплату которого уже не хватает его собственного заработка – если в квартире, например, достаточно большие комнаты, чтобы вместить не только его самого, но и его личную собственность. А сегодняшняя агрессивная реклама приказывает вам выкинуть эту лелеемую собственность и приобрести другие, чужие для вас вещи. А еще вам день и ночь твердят из разных официальных источников, дескать, люди, которых вы не знаете, но которые придерживаются таинственных квазирелигиозных заповедей, известных как марксистско-ленинско-маоистская догма, и общаются на языке, знаки которого вы и письменностью-то не считаете, пытаются вторгнуться в угодья вашей банды, вашей нации. И еще…
В последнее десятилетие двадцатого века объем продаж транквилизаторов подскочил чудовищно – на тысячу триста процентов. Если ваша страна не слишком бедна и в состоянии обеспечивать поставки, два из пяти ваших знакомых – нарики и сидят на каком-нибудь, возможно, разрешенном и приемлемом в обществе наркотике вроде алкоголя. Впрочем, скорее всего они сидят на транках, которые, кстати, подавляют способность к оргазму и толкают человека, на них подсевшего, прибегать к оргиям, якобы стимулирующим ослабленную потенцию, или на таком препарате, как мозголом, который в качестве приманки обещает «уникальный личный опыт» и с большей вероятностью повлечет за собой старческую деменцию, чем курение табака – рак легких.
Короче говоря, ваша жизнь от рождения до смерти сродни шагам безнадежно пьяного канатоходца, чей номер до сего момента был настолько плох, что теперь его забрасывают тухлыми яйцами и пустыми бутылками.
А стоит вам упасть – с непреложной неизбежностью, – и случится вот что: вас изымут из привычной среды (она вам не нравится, но хотя бы не совершенно вам чужда) и поместят в другое место, где вы никогда раньше не были. Главным лишением станет лишение территории: вас запихнут в камеру, в которой нет решительно ничего, что помогало бы вам идентифицировать себя как самостоятельную личность. Вторичным лишением станет отсутствие абстрактных эквивалентов территории: у вас отберут одежду, которую вы сами себе выбрали, и дадут вам заношенные тряпки из вторых или двадцатых рук, и у вас не будет ни малейшей частной жизни или уединения, поскольку, сообразуясь с особым, беспорядочным расписанием (чтобы вы не могли даже определить время по приступам голодных резей в желудке), станут распахивать дверь и пялиться на вас, чтобы узнать, что вы делаете.
В конечном итоге вы изобретете собственный язык, поскольку иного способа изолировать себя у вас не будет; вы станете карябать на стенах письмена своими экскрементами, так как в этом месте вам не принадлежит ничего, кроме продуктов вашего тела; и вас назовут безнадежным и «интенсифицируют» прописанное вам «лечение».
Не говорите, что с вами такого не случится. В последние сто лет шансы на это растут ежедневно. По меньшей мере пять ваших знакомых побывали в психиатрической клинике, и из этих пятерых по меньшей мере один приходится вам родственником, пусть только двоюродным или троюродным. Опять же, если это не так, то только потому, что вы живете в слишком бедной стране, которая не может себе позволить достаточно психбольниц, чтобы охватить все свое население в общепринятых масштабах.
Слава богу, что есть такие страны! Если то, что я здесь пишу, вас встревожило, вам следовало бы туда иммигрировать».
«Вы: Зверь» Чада С. Маллигана 

Прослеживая крупным планом (5)
Изменяющий парадигмы

По пути к прекрасным современным небоскребам Университета патриотизма студенты, немного конфузясь (ведь власть предержащие суеверий не одобряют), обычно заглядывают в разукрашенный многоцветными флажками и позолотой храм, чтобы, задабривая духов, возжечь пирамидки-вулканчики из благовонной пасты и благодаря этому чуточку полнее сосредоточиться на занятиях.
Многое изменилось в Ятаканге, но тот, кто, на взгляд людей влиятельных, больше всего был за это в ответе, чурался известности. Более того, один крайне важный фактор оставался неизменным: в Ятаканге, быть может, более, чем в любом другом месте на поверхности планеты, люди ощущали произвол высших сил.
Богатства сотни расхваливаемых островов, на которых раскинулась эта страна, были почти невероятны. Изо всех стран Азии Ятаканг один мог экспортировать излишки продовольствия, по большей части сахар и рыбу. Источником последней, поставляемой тысячетонными партиями, служил специальный штамм Tilapia (в народе «тиляпия»), модифицированный профессором Люкакартой Моктилонгом Сугайгунтунгом. Благодаря многочисленным месторождениям страна могла обеспечивать себя такими благами, как алюминий, бокситы и нефть, которая использовалась не как топливо, а для изготовления пластмасс и полимерных материалов. (Искусственно выведенная профессором Сугайгунтунгом бактерия сама разбивала местную маслянистую горючую жидкость на поддающиеся откачке более легкие фракции и проделывала это на глубине мили под землей.) Это была самая большая страна в мире, в которой не было ни одного завода по синтезу резины. (Местные плантации были беспощадно очищены от культур двадцатого века и заново засажены выведенным Сугайгунтунгом штаммом, который давал вдвое больше латекса, чем все прочее.)
Но все это процветание могло в одночасье – без предупреждения иного, нежели дрожь иглы на бумажной ленте, – рухнуть от ярости Дедушки Лоа, дремлющего у пролива Шонгао. Древний вулкан мирно спал с самого 1941 года, но рынок вулканчиков благовоний все равно процветал.
– А теперь я хотел бы, – сказал Сугайгунтунг орангутангу, – чтобы ты пошел в комнату с синей дверью. Понял? Синей! И заглянул в каждый ящик стола, пока не найдешь свое изображение. Принеси мне его. И поскорей!
Орангутанг почесался. Он, пожалуй, был не самым привлекательным представителем своего вида. Нежелательный побочный эффект наградил его плешивостью, и живот и часть спины у него были голыми. Но, обдумав инструкции, он послушался и, переваливаясь, побежал к двери.
Самым важным из четырех посетителей доктора Сугайгунтунга и единственным, который сидел, был массивный мужчина в простом серовато-белом костюме, его стриженные ежиком волосы покрывала традиционная черная шапочка. В надежде на скорое одобрение Сугайгунтунг обратился к нему:
– Уверен, вы признаете, что это демонстрирует его способность выполнять голосовые команды, а также распознавать цвета, обычно не воспринимаемые особями его вида, и, более того, отыскивать свое собственное изображение среди всех прочих. Учитывая сложность проблемы и короткий срок, отведенный на ее решение, это подлинный прорыв…
Посетитель носил с собой короткую трость. Желая поменять тему разговора, он ударял ею по ботинку. Именно это он сделал сейчас – со звуком, похожим на щелчок кнута. Рефлекторно, словно собака Павлова, Сугайгунтунг умолк.
Посетитель встал и в пятый или шестой раз обошел лабораторию, особо задержав взгляд на рамах на стене. Тут была и третья, и пятно не поблекшей краски еще выдавало ее прежнее место, но главе лаборатории вскользь дали понять, что даже номинация на Нобелевскую премию в области химии слишком непатриотична, чтобы выставлять ее напоказ. Остались только карта мира и портрет маршала Солукарты, главы Ведомой к Социализму Демократической Республики Ятаканг.
– Вы в последнее время смотрели на эту карту? – внезапно спросил посетитель.
Сугайгунтунг кивнул.
Сверкнув, трость превратилась в указку и легонько постучала по прикрывающему карту стеклу.
– Точно нарыв на теле Ятаканга остается эта язва американского империализма, этот памятник их откровенной алчности! Вижу, – кивнул он с чуть большим одобрением, – ваша карта хотя бы не замарана названием Изола.
Карта была доизольской, но Сугайгунтунг решил, что не может поставить это себе в заслугу, а потому промолчал.
– И хотя наши друзья и соседи китайцы, – указка сдвинулась к северо-западу, – такие же азиаты, как мы, поистине прискорбно, что они столь долго были жертвами европейской идеологии.
Сугайгунтунг выразил живое согласие. Речь гостя несколько отличалась от официальной линии, поскольку масса народонаселения Китая была слишком велика, чтобы оскорблять их страну, но выражала дозволенное внутри партии мнение.
Трость-указка описала продолговатую, похожую на банан петлю, охватившую широко раскинувшиеся острова Ятаканга.
– Вскоре все поймут, – негромко продолжал посетитель, – что настало время внести воистину азиатский вклад в будущее нашей части планеты. В пределах наших границ у нас двести тридцать миллионов человек с непревзойденным уровнем жизни и образования, непревзойденным уровнем политической просвещенности. Куда подевалась ваша обезьяна?
С упавшим сердцем Сугайгунтунг послал ассистента на поиски орангутанга. Он попытался объяснить, что все экспериментальные предшественники животного убили себя, поэтому одно то, что существо еще живо, уже победа, но посетитель снова хлопнул себя по ботинку. Повисло зловещее молчание, пока не вернулся юноша: ведя обезьяну, он тихонько ее отчитывал.
– Он нашел свое изображение, – объяснил он. – К сожалению, в том же ящике оказалась фотография его любимой самки, и он остался на нее поглядеть.
По физическому состоянию орангутанга – мучительно очевидному из-за проплешины на животе – было ясно, что он твердо научился распознавать двумерные изображения – продвинутое умение, которому некоторые группы людей, например бушменов и бедуинов, приходилось обучать миссионерам. Но Сугайгунтунг решил, что нет смысла пытаться донести этот факт до посетителя.
Последний фыркнул.
– Почему вы работаете с таким малообещающим материалом?
– Я не совсем вас понял, – рискнул возразить Сугайгунтунг.
– Мартышка остается мартышкой, подправили вы ей хромосомы или нет. Почему бы не работать на уровне, где большая часть работы уже проделана за вас?
Сугайгунтунг все еще смотрел недоуменно.
Посетитель снова сел.
– Послушайте, доктор! Даже запершись у себя в лаборатории, вы не можете забыть о внешнем мире, правда?
– Я исполняю мой гражданский долг. Я по нескольку часов в день посвящаю изучению положения дел в мире и регулярно посещаю информационные собрания своего района.
– Хорошо, – саркастически одобрил посетитель. – Далее вы поклялись посвятить себя целям нашего народа: возвращению ныне находящихся под пятой американцев островов Сулу в состав нашей страны, на их исторически законное место, упрочению Ятаканга как естественного первопроходца азиатской цивилизации?
– Разумеется. – Сугайгунтунг сцепил руки.
– И вы никогда не уклонялись от внесения своего вклада в осуществление этих целей?
– Думаю, об этом свидетельствует моя работа. – Сугайгунтунг начал поддаваться раздражению, иначе ни за что не подошел бы так близко к похвальбе.
– В таком случае вы примете предложение, которое я сейчас сделаю, особенно потому что Вождь, – указка мимоходом отсалютовала фотографии на стене, – лично выбрал его как наиболее перспективный выход из наших сегодняшних и, разумеется, временных затруднений.

После, проиграв спор, Сугайгунтунг ловил себя (и не впервые за последние месяцы) на том, что жалеет, что традиция воссоединения с честью с духами предков в государстве двадцать первого века была запрещена как неуместная.

Контекст (6)
Выходишь там, где…

Бениния  (Бе-ни-ния) – страна в Западной Африке, к северу от Гвинейск. залива, 6330 кв. миль, прибл. нас. (1999) 870 000. Ст-ца Порт-Мей (127 000). Рыб-во, с/х, ремесла.
1883–1971 – колония и протекторат брит. кор. С 1971 незав. респ.
Нас-ние: 85 % шинка, 10 % холаини, 3 % иноко, 1 % кпала.
Вер-ние: 30 % христиан, 30 % мусульман, 40 % раз. языч. культы.

«…и по сей день остается самым жестоким наследием колониальной эксплуатации. Страна, которая своей нынешней чрезвычайной перенаселенностью обязана притоку беженцев от племенных конфликтов на сопредельных территориях и которая почти совершенно лишена природных ресурсов и потому неспособна себя обеспечивать. Не раз получая помощь ООН, она была низведена до положения нищего в мировом сообществе, невзирая на гордый отказ президента Обоми от «технического содействия» Китая. Видя перед собой печальную судьбу бывших французских колоний, президент Обоми, возможно, прав с точки зрения видов на будущее, но это будущее пока не наступило, а краткосрочные прогнозы обещают голод и эпидемии…»
(НЕГР. Представитель подгруппы человеческой расы, который происходит (или чьи предки происходили) с части суши, обзываемой (не местным населением) Африкой. Негры стоят выше европеоидов в том, что не изобрели ядерного оружия, автомобиля, христианства, нервно-паралитического газа, концентрационных лагерей, эпидемий милитаризма и мегаполисов.
«Словарь гиперпреступности» Чада С. Маллигана) 

– Старик Зэд сидит в своем кресле уже сорок лет, и я все спрашиваю себя: он так держится за пост потому, что этого хочет, или потому, что просто во всей этой захудалой стране нет никого, кто был бы способен его сменить?

Режиссерский сценарий (5)
Слушайте-слушайте

Из спальни Нормана Виктория вышла в прозрачном белом трико и домашних брюках Максесс: короткие, до середины бедра штанины были украшены сзади оборками, собранными на попке в подпрыгивающую розетку, а спереди состояли из трех слоев тяжелой золотой бахромы на шнурке, натянутом между тазовыми костями. По всей видимости, столько времени у нее ушло не на одевание, а на возню с прической и макияжем. Теперь ее почти белые волосы были уложены и закреплены в модном стиле а-ля антенна, вены прорисованы синим (один остряк окрестил эту моду «терка-контур»), а ногти, соски и контактные линзы – хромированы.
Поглядев на мужчин ровно столько, чтобы определить, что они заняты разговором, она ушла в угол, где стоял ее полиорган. Надев наушники, чтобы не мешать им своими упражнениями, она в который раз начала разучивать простое упражнение с тремя тактами левой рукой и пятью правой.

Всякий раз, когда его спрашивали о чем-то, лежащем за пределами его специализации, Дональд чувствовал себя ужасно неловко, сознавая глубину своего невежества. Однако когда он суммировал все, что мог вспомнить о Бенинии, – про себя удивляясь, почему бы Норману просто не взяться за телефон и набрать энциклопедическую справочную, – афрам был искренне поражен.
– Спасибо. Ты напомнил мне кое-что важное, о чем я совсем позабыл.
– Откуда вдруг интерес к такой незначительной стране? – копнул поглубже Дональд.
Норман глянул на Викторию, решил, что за нестройным рокотом органа в наушниках она все равно ничего не сможет подслушать, и криво улыбнулся.
– У тебя в службе безопасности «Джи-Ти» никого нет?
– Конечно нет, – с оттенком раздражения ответил Дональд и приготовился встать, чтобы налить себе еще.
Норман едва не взорвался («Ну, разумеется, бледнозадые все понимают вкривь и вкось!»), но взял себя в руки.
– Извини, я хотел сказать… – Он с трудом сглотнул. – Я хотел сказать, ты не против, если я поделюсь с тобой кое-чем, о чем, строго говоря, не следовало бы упоминать?
– Обещаю, дальше меня это не пойдет, – заверил его Дональд, снова откидываясь на спинку кресла. К чему это он? Так Норман еще никогда при нем не нервничал: сейчас он даже заламывал руки, будто мог выжать проступивший на ладонях пот.
– Скажи, как по-твоему, зачем бы Старушке Джи-Ти плюс казначею корпорации и старшему вице-президенту по проектам и развитию приглашать на ланч с Элиу Мастерсом, потом выставлять меня как… как комика кабаре и при этом не обсуждать ничего, повторяю, ничего, кроме банальностей?
Эти слова он произнес с нажимом, ведь они символизировали то, что могло бы быть важным прорывом.
Дональд был поражен, что Норман после столь долгого периода взаимной вежливости – иногда переходящей в ехидство – вдруг ему доверился. Постаравшись скрыть свою реакцию, он покопался в памяти, вспоминая названного человека.
– Элиу Мастерс? Ах да! Он был нашим послом на Гаити, так? Потом его послали в Бенинию, и ходили слухи о смещении с должности, намеки на какой-то скандал.
Норман вздохнул:
– Мы, афрамы, чувствительны как ссадина, а? Еще были обвинения в пристрастности и всевозможных зловещих махинациях. В слухах о скандале я бы усомнился, поскольку с интересом следил за его карьерой, и все, кого я знаю, хвалили его за честность, а что до остального… Ну, трудно себе представить, что его послали гнить в какой-нибудь глуши.
– Думаешь, за его переводом крылась какая-то причина? – предположил Дональд. – Что ж, такое возможно, но… при чем тут твоя корпорация? На мой взгляд, она тут не при делах, но тебе лучше знать.
После короткого промедления Норман сказал:
– Сперва я решил, что это может быть связано с ПРИМА.
– Проектом Разработки Ископаемых Минералов в Атлантическом океане? – Дональд несколько секунд это обдумывал, потом пожал плечами. – Ходят слухи, что Джи-Ти волосы на себе рвет: нашла сокровищницу минералов, а разрабатывать залежи ей не по карману… Так вот где собака зарыта?
– В общем, да, – согласился Норман. – Дело в том, что доставка пригодной к переработке руды с ПРИМА на поверхность стоить будет примерно столько же, сколько ее добыча из более традиционных источников. Сколько наши инженеры ни бились, они так и не смогли придумать, как удешевить этот метод. Цены на сегодняшнем рынке – на самом нижнем пределе для продукции ПРИМЫ, но конкуренты с радостью урежут свои доходы, лишь сбив цены, оставить в дураках «Джи-Ти». «Джи-Ти» придется конкурировать себе в убыток, а ведь разрабатывать золотую жилу так – идиотизм чистой воды, да?
– Ну и какая может быть связь между Бенинией и ПРИМА?
– Никакой, насколько я понимаю. Рынков там нет. Правительство слишком бедно, чтобы покупать даже со скидкой. Иными словами, дело не в «Джи-Ти», а, по всей видимости, в Государстве.
Дональд потер подбородок.
– Как? Разумеется, ни для кого не секрет, что и Дагомалия и РЕНГ зарятся на Порт-Мей. В потенциале это одна из лучших гаваней Гвинейского залива. В настоящий момент там всего лишь рыболовецкий порт, но если его основательно почистить и обустроить… Гм! Да, пожалуй, Государство может быть заинтересовано в независимости Бенинии.
– Но какой ему от нее прок? Порт-Мей как морская база?
– Там уже есть наша карманная республика Либерия. Можно сказать, в двух шагах. В любом случае Порт-Мей слишком уязвим: хорошо обученная армия могла бы за полдня изолировать город, а еще за двое суток оккупировать всю страну.
– Просто из принципа? Чтобы она не попала в руки соседям-экспансионистам?
– Сомневаюсь, что Государство стало бы вмешиваться до такой степени, даже если бы президент Обоми на коленях умолял. Посмотри, что вышло с Изолой. Двадцать лет прошло, а протесты все не утихают, то и дело кто-нибудь на демонстрации выходит, а ведь объединение произошло в результате плебисцита.
У Нормана вдруг отпала челюсть, точно его вдруг озарило. Дональд подождал, не озвучит ли он посетившую его мысль, а потом рискнул высказать свою догадку:
– Ты спрашиваешь себя, не Мастерс ли это обратился к «Джи-Ти», а не наоборот?
– Клянусь бородой Пророка! Дональд, ты что, скрытый телепат? Именно об этом я сейчас и думал. Странно было бы, чтобы такой человек, как Мастерс, ушел с дипломатической службы ради мягкого кресла в совете директоров, где больше престижа, чем честной работы. В отставку ему еще рано, к тому же он слишком успешен на своем поприще, чтобы его можно было перекупить и так заставить отказаться от выбранной карьеры. И за ланчем тоже не было сказано ничего, что позволяло бы предположить, будто Джи-Ти пытается перетащить его к себе, хотя если уж на то пошло, говорили-то там о пустяках.
Снова повисло молчание. Мозг Дональда гудел, обрабатывая рассказанное Норманом, и он готов был подождать, пока тот продолжит, – к чему рисковать случайным замечанием свести разговор на другое. Однако Норман погрузился в рассматривание собственной левой руки, которую поворачивал то тыльной стороной вверх, то ладонью, будто никогда прежде не видел. Если он и намеревался сказать что-то еще, то довольно долго тянул, подбирая слова.
Когда же он наконец как будто собрался открыть рот, его опередила Виктория, которая, стянув наушники, повернулась к ним на табурете.
– Норман! У нас есть какие-нибудь планы на вечер?
Вздрогнув, Норман поглядел на часы. Потом вскочил с кресла.
– Извини! Я едва вечернюю молитву не пропустил. Сейчас вернусь, Дональд.
– А я ответа не получу? – подстегнула его Виктория.
– Гм? А… Нет, у меня нет настроения. Спроси Дональда.
Так она и сделала, вздернув одну выщипанную бровь. Он помедлил с ответом: не имея в данный момент собственной терки, которую мог бы предложить взамен Норману, он последние две недели редко бывал в обществе Виктории. Сейчас ее безупречное искусственное совершенство вызвало у него только раздражение, напомнив про Гвиневру Стил и препараты из ее прославленных «Бьютиков».
– Нет, спасибо, – пробормотал он и пошел за выпивкой, за которой собирался встать еще несколько минут назад.
– Тогда ты не против, если я пойду погуляю? – направляясь к двери, обиженно сказала Виктория.
– Гуляй сколько хочешь, – бросил через плечо Норман, прежде чем исчезнуть в своей спальне, где обращенный к Мекке уже был расстелен молитвенный коврик.
Хлопнула дверь.
Предоставленный самому себе, уже почти жалея, что отклонил предложение Нормана, Дональд принялся расхаживать взад-вперед по просторной гостиной. Окружающее только частично занимало его, из головы не шло нехарактерное поведение Нормана.
Вскоре случайные скитания привели его к полиоргану. С тех пор как Виктория у них поселилась, он ни разу внимательно его не рассматривал. Последней модели инструмент складывался – с сиденьем и всем прочим – до размера чемодана, к тому же был настолько легким, что Виктория могла поднять его двумя пальцами.
Дональд полюбовался глянцевым полихромно-переливчатым покрытием: в миллиметровом слое лака свет разлагался на спектральные компоненты, словно материал погрузили в радужные краски. Бездумно поднеся к уху наушник, он нажал наугад несколько клавиш.
Диссонансный рев грозил разорвать барабанную перепонку.
Он отдернул руку, будто инструмент его обжег, и поискал в череде переключателей тот, который уменьшил бы звук. За мгновение до того, как он повернул его, ему пришла в голову тревожная мысль.
При такой громкости Виктория играть не могла. Она бы оглохла. Зачем перед уходом на прогулку она выставила инструмент на максимум?
Без причины иной, нежели та, что подобные мелкие нестыковки всегда его привлекали (по той же причине, если уж на то пошло, он так громко роптал на убогость американского образования, что привлек внимание Управления дилетантов), он сел за консоль и начал разбираться, как устроен инструмент.
Не прошло и пяти минут, как он обнаружил пружинное реле, активируемое давлением чуть большим, чем обычно прикладывал музыкант, на расположенную на высоте его правого колена педаль контроля вибрато.
Размышляя, что ему теперь делать, он сидел почти неподвижно, пока из спальни не вышел Норман. Как обычно, несколько минут молитвы вернули афраму спокойствие и доброе расположение духа.
– Ты, часом, на этой штуке не играешь, а? – поинтересовался он, словно нисколько не удивился бы, узнав, что с самого появления в этой квартире Дональд скрывал свое музыкальное дарование.
Дональд принял решение. Что-то ведь крылось за небывалым для Нормана порывом довериться своему квартиранту. Еще один мелкий шок может стряхнуть внутренние барьеры и заставить его совершенно открыться.
– Иди сюда. Думаю, тебе лучше это послушать, – сказал он.
Норман недоуменно подчинился и взял протянутые Дональдом наушники.
– Мне их надеть?
– Нет, просто приложи один к уху. А теперь слушай.
Дональд нажал единственную клавишу, и раздался чистый музыкальный звук.
– Похоже на…
– Подожди-ка.
Дональд с силой нажал на контроль вибрато. Чистая нота бешено задрожала, пока реле не закоротило, и она не начала переходить то на полтона выше, то на полтона ниже своего основного звучания. Еще сильнее…
Музыкальный звук исчез.
Отдаленно, но отчетливо голос сказал: «… Именно об этом я сейчас и думал. Странно было бы, чтобы такой человек, как Мастерс, ушел…»
Дональд отпустил потайной переключатель, и вибрировавшая нота вернулась и звенела, пока он не убрал палец с клавиши.
Несколько долгих секунд Норман стоял как статуя. Потом, начиная с рук, все его тело задрожало. Дрожь била его все более крупная, он покачивался, едва держался на ногах. Наушники Дональд спас из его безвольной руки за минуту до того, Норман их отпустил, а потом сочувственно повел его к креслу.
– Прости, – сказал он, усаживая его. – Но я подумал, тебе следует узнать сразу. Принести тебе транк?
Уставившись в никуда расширенными глазами, Норман едва заметно кивнул.
Дональд принес таблетку и стакан воды, чтобы ее запить. Он постоял рядом, пока с прекращением дрожи не стало ясно, что препарат подействовал, потом сказал:
– Ну да ладно… уж конечно, в «Джи-Ти» тебя обвинять не станут. Там не могут не знать, что любой чувак в твоей должности сразу же становится объектом шпионажа, а на такой хитрый приборчик наткнуться можно только случайно, как я.
– Плевать мне на «Джи-Ти», – деревянным голосом сказал Норман. – «Джи-Ти» – крутая, сволочная корпорация и сама может за себя, сраную, постоять. Оставь меня в покое, ладно?
Сосредоточенно следя за малейшими движениями Нормана, Дональд осторожно отступил.
– Два таких потрясения за один день…
– Да не лезь ты! – взвился вдруг Норман и вскочил на ноги. Он успел сделать три длинных шага к двери, прежде чем к Дональду вернулся дар речи.
– Норман, господи помилуй, ты же не собираешься ловить Викторию! Какой смысл…
– Заткнись! – бросил через плечо Норман. – Разумеется, я не собираюсь ловить эту паршивую терку. Если она еще хоть раз осмелится тут показаться, я сдам ее за экономический шпионаж. И уж поверь, для меня это будет большим облегчением.
– Тогда куда ты идешь?
Уже на пороге Норман круто развернулся и уставился в лицо Дональду.
– Тебе-то какое дело? Ты бескровный, безликий зомби, у тебя все по полочкам разложено, ты холоднее сжиженного воздуха! Ты не купил право знать, что я делаю… своей дилетантской отстраненностью и бесконечной бледнозадой вежливостью! – Несмотря на действие только что проглоченного транквилизатора, он хватал ртом воздух, словно пробежал марафон. – Но я все равно тебе скажу… Я попытаюсь разыскать Мастерса, чтобы исправить вред, который сегодня причинил.
И ушел.

Со временем Дональд обнаружил, что причина боли, какую он чувствует в ладонях, в том, что он с силой вдавливает в кожу ногти. Медленно-медленно он распрямил пальцы.
Сволочь, гад… какое он имеет право?.. 
Гнев потух точно умирающий огонь и оставил по себе кислое отвращение. Следующую порцию виски Дональд опрокинул залпом, едва почувствовав его вкус.
Не мог же Норман так съехать с катушек от одного только предательства Виктории. Должен же он был понимать, что как ребенок подставляется из-за своей неизменной привычки каждый год приводить в квартиру по три-четыре новые терки, причем одного и того же типа. Идя на такое задание, корпоративная терка сильно рискует, но когда объект экономического шпионажа вице-президент «Дженерал Текникс», премию сулят такую, что ни одна не устоит.
Интересно, какая корпорация ее наняла? 
Но все это пустое, ненужное. Все вдруг почему-то показалось ему ненужным, кроме одной совершенно несообразной детали: в первый раз Норман был на грани того, чтобы довериться своему соседу, а вместо этого впал в ярость и понесся на поиски соплеменника-афрама.
Дональд стоял посреди пустой комнаты и думал, что вокруг него тринадцать миллионов человек – все население Большого Нью-Йорка. От этой мысли ему стало страшно, нестерпимо одиноко.

В гуще событий (4)
Слова не мальчика, но

Конфиденциально : в подразделениях морской пехоты и военно-морского флота, расквартированных на Изоле, были замечены случаи употребления выражений «маленький красный брат» и «коммуняки». Офицерам предписано напоминать своим солдатам и матросам, что официально утвержденные эпитеты «китаезы», «узкоглазые» и «желтопузые». Употребляющих в речи мягкотелые гражданские термины подвергать строгому взысканию.

«Что они не смогли удержать силой, они пытаются отвоевать с помощью своей иностранной валюты! Мы должны изгнать этих паразитов, этих аморальных кровопийц, которые растлевают наших женщин, насмехаются над нашими священными традициями и глумятся над бесценным наследием нашего народа!»

РУКИ ПРОЧЬ!

Всем кораблям: экстренное сообщение. Всем кораблям: экстренное сообщение.  Прошедший в четверг ночью шторм разметал мины, которые сейчас дрейфуют на подходах к фарватеру Эг-Морта. Всем кораблям оставаться на местах. Прекращение боевых действий до сигнала от подразделений флота Единой Европы.
– Хотелось бы знать, сколько еще наше гребаное правительство собирается терпеть эту ложь?
ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ!

«Наши враги подбираются со всех сторон, выжидая, когда мы ослабим бдительность. Но мы не дадим им шанса, которого они так жаждут, шанса наброситься на нас и нас проглотить. Мы будем тверды, и наш народ будет очищен от шлаков в горниле самопожертвования».

НАРУШИТЕЛИ БУДУТ ПРЕСЛЕДОВАТЬСЯ ПО ЗАКОНУ

Всем комитетам партии:  ревизионизм и отступничество были замечены в следующих департаментах…

– Ну да конечно, но я вот о чем, пусть даже у него генотип чистый-пречистый, чувак, сознающий свой долг перед обществом, просто не заводит в наше время пятерых детей! И плевать, что с почтой он получает «Бюллетень Населимита» – это ведь может быть прикрытием, так? Нет, по-моему, он из гадов-правокатоликов. И я хочу, чтобы его отсюда вышвырнули вон!

ЗЛАЯ СОБАКА
«То, что по праву, по закону и исторически принадлежит нам, стонет под пятой иноземного тирана!»

ТЕРРИТОРИЯ ОХРАНЯЕТСЯ «СПАСИ И СОХРАНИ ИНК.»

«Сами мы обрели свободу, но этого мало. Мы не будем поистине свободными, пока каждый ныне живущий не сможет честно и открыто сказать о себе того же».
ПРОХОДА НЕТ
«Сами мы обрели свободу, но этого мало. В наших собственных рядах встречаются те, кто превозносит преимущества чуждого образа жизни, который, как мы знаем, омерзителен и неправеден!»
НИГГЕРЫ ЗАСЛОНЯЮТ ОТ ВАС СОЛНЦЕ

– Красные сволочи…
Царствие мое не от… 

ПОЛНОПРАВНЫЕ ГРАЖДАНЕ – ПРАВАЯ ПОЛОСА, НЕНАТУРАЛИЗИРОВАННЫЕ ИНОСТРАНЦЫ – ЛЕВАЯ ПОЛОСА
«Гиены капитализма…»
Англия пребудет! 

BLANKES NIEBLANKES
«В Кале гастарбайтеры начинают…»
Vive la France! 

ФЛАМАНДСКИЕ ВАЛЛОНЦЫ
– Чертовы китаезы…

ЙОРУБА ИБО
Deutschland  über Alles 
– Проклятые соседи…
Nkosi Sikelele Afrika 

ВАШЕ МОЁ
– Все они безумны, кроме нас с тобой и твоего маленького пи…
МОЁ!
МОЁ!!
МОЁ!!!
(ПАТРИОТИЗМ. Один известный английский писатель как-то сказал, что если ему придется выбирать между предательством своей страны и предательством друга, он надеется, что у него хватит порядочности предать свою страну.
Аминь, братья и сестры! Аминь!
«Словарь гиперпреступности» Чада С. Маллигана) 

Прослеживая крупным планом (6)
На чьей я стороне?

В Нью-Йорке Элиу Мастерс предпочитал останавливаться не в отеле и даже не в доме одного из своих многочисленных друзей, хотя знал, что многих его постоянные отказы обижали. Вместо этого он снимал комнату в общежитии Организации Объединенных Наций, и если (как в этот его приезд) оно настолько переполнено, что найти для него смогли только убогий закуток не больше шкафа, где кровать поднималась и складывалась к стене, чтобы жилец мог добраться до раковины под ней, сойдет и это.
Он страшился полюбить собственную страну, как сделал это его друг Задкиил Обоми, и боялся, что однажды его с трудом выпестованное, сознательно принятое решение служить человечеству рухнет под гнетом мыслей о горестной участи его братьев-американцев. Сегодня он опасно близко подошел к этой черте. Вид моложавого вице-президента в «Дженерал Текникс» бесконечно его опечалил…
Он еще не предал огласке причину, по которой обратился в «Дженерал Текникс», но не сомневался, что корпорация представит данные на рассмотрение Салманасару и получит вывод, весьма близкий к истине. Слишком многое в его жизни было достоянием гласности: например, его собственное прошение о переводе в Бенинию, когда при нормальном ходе событий ему логичнее всего было бы стать следующим послом в Дели, а после пожать плоды своих трудов и получить настоящую синекуру – в Париже, может быть, или даже в Москве. Какую шумиху тогда подняли из-за его назначения в Бенинию, особенно «Дети Х»…
Он сидел на единственном в комнате стуле, невидящим взором глядя на плоский экран настенного телевизора, на который чудо голографической передачи сигнала проецировало изображение, казавшееся плотным и вещественным, но менявшее перспективу, если зритель перемещался от одного края экрана к другому. На экране недавно шел выпуск СКАНАЛИЗАТОРА, и кадры боев в Тихом океане, актов вандализма, уличных беспорядков, погромов правокатоликов и нападений мокеров повергли его даже не в депрессию, а почти в ступор.
В одной безвольной руке он держал книгу, которую порекомендовал ему друг и которая вышла через несколько месяцев после его отъезда в Бенинию. Имя автора он, разумеется, уже слышал, знатоки считали его одним из десятка по-настоящему великих vulgarisateurs социологии в духе Вэнса Паккарда и Дэвида Рисмена.
Но автор объявил эту книгу своей лебединой песней и, верный своему обещанию (по словам друга Элиу, одолжившего ему этот том), исчез вскоре после ее публикации. Ходили слухи, будто он покончил с собой. И действительно, его пронизанные отчаянием саркастические сентенции более всего напомнили Элиу «Разум на краю своей натянутой узды» Уэллса, эту мрачную эпитафию чаяниям человечества, и заставляли предположить, что слухи, возможно, не лгут.
Шевельнувшись, Элиу поглядел на книгу новыми глазами. На обложке была изображена пороховая бочка, к которой тянулась по полу брызжущая искрами огненная дорожка. Без сомнения, картинку выбрал издатель, а не сам Чад Маллиган – он-то сознавал, что живет в двадцать первом веке, и, если бы его известили вовремя, подобного архаизма не допустил бы.
«Факт, Маллиган, в том…» – сразу хотелось заспорить.
Элиу медленно кивнул. Надо признать, он проникся уважением к автору, как уважал бы врача, который отказывается морочить пациента ложными утешениями. Маллиган, возможно, понял бы мотивы, способные привести яркую звезду дипкорпуса США не в сверкающие современные кварталы Москвы, а в заросшие грязью трущобы Порт-Мея. Сам будучи европеоидом, он возможно даже понял бы выбор, вставший перед таким человеком: или отказаться от себя ради вопиющих насущных потребностей своего народа, который в этом бравом новом веке по-прежнему в западне и поставляет львиную долю мокеров (хотя сводки новостей благоразумно не упоминают цвет их кожи), львиную долю нарков (хотя большинству из них мозголом и триптин не по карману и они травят себя сваренным на кухне ягинолом или грязными ножами соскребают маковый вар со стенок горшков), тех, кто говорит: «Мне не нужно геттоизировать мое будущее, потому что я родился в гетто!», – или непреклонно приберегать свою любовь только для друзей, а лояльность – только для всего человечества.
Цвет кожи тут ни при чем, просто человек по имени Элиу Мастерс не мог отождествить себя ни с алчными боссами в Бамако и Акре, переходящими от лести и прощупывания Бенинии к яростным нападкам друг на друга, задуманным для того, чтобы отвлечь собственные народы от межплеменных распрей, ни с советом директоров «Дженерал Текникс». Пусть Дагомалия и РЕНГ ведут свои закулисные войны, похваляются перед соперником, кто из них более промышленно развит, более могущественен, более самоотвержен и готов броситься на защиту национальной самости. Для него тот факт, что Задкиил Обоми сумел найти равновесие между четырьмя языковыми группами, причем представители двух были пришлыми, потомками беженцев от межплеменной резни на сопредельных территориях в двадцатом веке, и заставить их петь хором в обстоятельствах, которые, по всеобщим прогнозам, способны привести к гражданской войне, был огромным завоеванием всей Африки.
И возможно… всего мира. 
В его памяти и сейчас звучало это пение, перекрывавшее перестук пестиков в каменных ступах, потому что нет излишков кожи на такую роскошь, как барабаны. Подстраиваясь под их настойчивый ритм, он вдруг заговорил вслух.
– Нет, не потому так, что жить в трущобной нищете благо! – воскликнул он и, подчеркивая слова, хлопнул по книге ладонью. – Это потому, что их не научили той ненависти, какую мы, люди более искушенные, умеем питать друг к другу!
Еще произнося это, он понял, какую чушь мелет. Люди обманывают себя, утверждая, будто ненависть это то, чему их научили. Ненависть к соперникам, к пришлым, к более могущественному самцу или более плодовитой самке заложена в психологическую структуру человечества. И все же факт оставался фактом: при всей бедности Бенинии он уловил некое ощущение счастья перед лицом нищеты, какого не встречал нигде прежде.
Может, это благодаря самому Зэду? Нет, и это тоже ерунда. Даже Иисус, даже Магомет, даже Будда не мог бы на это претендовать. И все же я уверен, что это объективный феномен! Может, когда туда придет «Джи-Ти» и данные введут в Салманасар, он найдет какое-нибудь объяснение. 
Но это было тем более нелепо, чистейший образчик логики самооправданий. Единственные факты, какие можно было бы заложить в компьютер, и так всем известны: Бениния – маленькая страна, одолеваемая голодом, управляемая президентом и десятком его талантливых помощников и давно перешагнувшая тот рубеж, когда ее более крупные соседи сдались и объединились в группы по языкам колонизаторов. А на заднем плане громоздились диковинные исторические казусы, например, почему арабы-работорговцы, собирая партии невольников для продажи европейцам, начисто игнорировали шинка, почему, невзирая на традиционное отвращение к войне, это племя никогда не было подчинено соседями, почему при британском колониальном правительстве не было создано ни одной революционной партии, почему…
– Какой, черт побери, толк над этим биться? – сказал Элиу, снова обращаясь вслух к четырем стенам. – Я люблю эту страну, а если разложить любовь на группу факторов, которые сможет проанализировать компьютер, не останется ничего, ради чего стоит быть человеком!

Контекст (7)
Коррида

Сцена : кафедральный собор во время утренней службы.
Актерский состав : епископ и паства.
Деталь : пятно на переднем канте кафедры. Нанесено малярной кистью и состоит из боевого отравляющего средства (по формуле схоже с ипритом, но много действеннее) и галлюциногена (номер химиката по каталогу «Джи-Ти»: AKZ-21205, посредством кипячения в слабом растворе серной кислоты превращается в продукт, окрещенный «Истина или последствия»).
Упреждение:  когда епископ, как он это неизменно делает, положит руки на перила кафедры…
Истина : Сегодняшняя проповедь – на тему текста из Книги Откровений Иоанна Богослова, глава семнадцать, стих первый… («Ар-рх!»)  Подойди, я покажу тебе суд над великою блудницею, сидящею на водах многих.
Я нимало не сомневаюсь, что кое-кто среди вас («о-ох! Что во имя…?»)  будут несколько шокированы («от чего же так щиплет руки?»)  моим выбором стиха. Уверяю вас, я сделал это совершенно сознательно – («Может, если просто не обращать внимания, само пройдет?..»)  чтобы серьезнейшим образом обратить ваши взоры к истине, на которую некоторые люди, точно такие же верующие христиане, как мы с вами, закрывают глаза. («Адское жжение!») 
А рассмотреть мне хотелось бы – и я надеюсь убедить вас в том, что сделать это настоятельно необходимо – следующее, и дело тут простое… Поскольку Книга, из которой я взял данный текст, одна из многих, имеющих самое прямое отношение к повседневности нашего бытия, она не гнушается некоторыми малоприятными сторонами нашей жизни. Разумеется, она их не одобряет, но и, конечно, не повергает порицанию как таковые, ведь это простые истины о нас самих, и нужно принять их, если мы собираемся вести жизнь такую, к которой обязывает нас наш христианский долг. («Ага, уже лучше, теперь уже просто тепло, почти как от варежек».) 
И так как в природе человека заложена искра Божия, столпы нашей церкви не чураются использовать в нашем учении очень человечные – можно даже сказать, упрощенно человеческие – аналогии.
Аналогию проститутки, которая продает свое тело ради наживы, еще несколько поколений назад большинство верующих сочли бы мерзостной. Но постыдным был уже тот факт, что само наше общество порождало подобных людей, это – позор и противоречит христианскому милосердию, заповеданному нам Господом. К счастью, мы научились распознавать всю меру ответственности, которая была на нас возложена, когда мы были созданы в материальных телах, и среди них – признание того, что факт символического брака между Господом нашим и Его невестой, Церковью, не был случайным, что, кратко говоря, союз между мужем и женой есть выражение любви, выражение любви, иными словами… а… выражение любви. («Надеюсь, они не заметят, если я прислонюсь к колонне у меня за спиной!») 
Разумеется, в наше время найти проститутку все труднее и труднее. В дни моей молодости среди моих собратьев были такие, кто… э… посещал подобных женщин, хотя я считал, что они достойны жалости, поскольку они со всей очевидностью не искоренили в себе заложенную во всех нас потребность выражать приязнь, что подразумевается в акте, который служит не только продолжению рода человеческого, но и призван доставлять удовольствие одним лицом другому или другим.
(«Что я несу?») 
Говоря «другие», я, разумеется, имею в виду тот достойный сожаления факт, что, будучи людьми, мы далеки от совершенства и для полной реализации этой ниспосланной нам небом способности ублажать своего спутника жизни требуются, как и в любой другой человеческой деятельности, подготовка и практика, прежде чем оные способность и умение будут полностью развиты, поэтому нередко мы видим, как люди женятся впопыхах, а потом искренне раскаиваются, что выбрали именно этого партнера, который, как выяснилось, совершенно им не подходит и с которым они с сожалением расстаются, потому что…
Ну да ладно. («Никогда раньше не замечал, насколько потеешь в этом дурацком тяжелом балахоне!») 
Многие люди, как вам прекрасно известно, как раз вот этого не понимают. Я вот что хочу сказать… С самого великого раскола в конце двадцатого века мы принуждены наблюдать тошнотворный спектакль, в котором трусливые мадридские изуверы бомбардируют своих – как они их называют – братьев во Христе бесконечными энцикликами и корридами, и все только потому, что Римская католическая церковь возлюбила краеугольную истину, что в занятии любовью смысла больше, чем в серийном производстве детей, которых можно спрыснуть святой водой и отправить на небеса, дабы не стихали «аллилуйя», и признала необходимость противозачаточных таблеток. А папа Эглантин все разглагольствует, дескать, нельзя вмешиваться в Божий промысел и нарушать Его заветы, давая тем самым шанс остальным вашим детям вырасти в достатке, чтобы они смогли стать гармоничными личностями, о нет! – и удовольствия получать нельзя ни с кем, разве что ради того, чтобы плодиться, будто нас и так недостаточно на планете, будто мы не наступаем друг другу на пятки, не мешаем друг другу на каждом шагу, и наши ближние не вырывают кусок хлеба у нас изо рта поскольку они жадные эгоисты и о Господи от этого в мусульманство хочется податься правда-правда они ведь когда ты умрешь обещают тебе целую череду вечно девственных гурий да и что такое противозачаточные таблетки как не одноразовый эквивалент вечности и податься некуда когда живот у твоей жены вырастет и ночь за ночью будешь лежать один и от подавленного желания не сможешь уснуть а сами знаете через пару часов становится просто больно а треклятые полудурки вроде Августина который вволю позабавился с уличными женщинами пока был парнишкой а потом вдруг развернулся на сто восемьдесят градусов и всем остальным это запретил думаю у него просто был сифилис и спирохеты попали ему в лимфу от чего развился прогрессивный паралич и если бы не тот факт что они скорее всего импотенты то же можно было бы подумать про папу Эглантина и его банду правокатоликов почему бы мне не заткнуться и не перестать забивать вам голову этой чушью, когда вы должны были бы забивать кому другому и совсем другим?
Последствия : паства до крайности смущена.

Режиссерский сценарий (6)
Продан с аукциона

– Мистер Хаус. – Тон был совершенно нейтральный. – Мы встречались сегодня. Боюсь, вам придется сесть на кровать. Или вы предпочли бы спуститься в общий вестибюль?
– Нет, нет, все в порядке, – в смятении ответил Норман, опускаясь на краешек узкой койки. Его взгляд беспорядочно перескакивал с предмета на предмет в крохотной комнатке.
– Выпьете что-нибудь? Насколько я помню, вы не употребляете алкоголя, поэтому, может быть, кофе или…
– Спасибо, нет. Хотя я закурил бы, если вы не против.
– А, «Бэй Голд»! Я сам когда-то предпочитал именно эту марку… Нет, спасибо, я не буду. Бросил. Я прибегал к ним, когда хотел избавиться от ясности в мыслях, и в результате пару раз едва не попал в беду.
Пристрелка. Внезапно Нормана осенило, как объяснить, что у него на душе. С еще не зажженным косяком в руке он сказал:
– Послушайте, мистер Мастерс, давайте я скажу то, что пришел сказать, а потом уйду и больше не буду вам докучать. Прежде всего я знаю, что за ланчем произвел на вас не слишком благоприятное впечатление.
Элиу откинулся на спинку стула, положил правую ногу на левую, свел кончики пальцев и стал ждать.
– Я говорю не о том, ради какого впечатления притащили меня на этот ланч Старушка Джи-Ти и прочие из ее клики. Ко мне как к личности это отношения не имеет – сплошь цирк с корпоративным имиджем, мол, перед вами просвещенный работодатель, у которого цветной вице-президент, но все это вчерашний день. Крупные компании уже лет пятьдесят-шестьдесят так поступают, и все лишь бы задобрить свою нечистую совесть. Я пришел извиниться за то, какое впечатление я сам хотел произвести.
Он впервые поглядел Элиу прямо в лицо.
– Скажите откровенно, что вы обо мне думаете?
– Что я о вас думаю? – откликнулся Элиу и печально хмыкнул. – У меня не было шанса составить о вас какое-либо мнение. Если хотите, я скажу вам, что подумал о том, как вы били на эффект при знакомстве.
– Именно это я и имел в виду.
– Вы показывали высокопоставленному посетителю, что можете быть еще большей сволочью, чем члены совета директоров «Джи-Ти».
Возникла пауза. Наконец Элиу уронил руки на колени.
– Что ж, я ответил на ваш вопрос, но, судя по вашему молчанию, пользы вам от этого никакой. Теперь ответьте на мой. Что с вами случилось, когда вас отозвали из-за конфликта в бункере Салманасара?
Норман мучительно сглотнул, его адамово яблоко дернулось.
– Ничего важного, – пробормотал он.
– Я вам не верю. Вернувшись, вы были на автопилоте. За все время ланча в вас не промелькнуло ни тени индивидуальности, во всем, что вы делали или говорили, просматривался только набор условных рефлексов, отработанных настолько хорошо, что обманули бы любого, кроме, пожалуй, психолога… или дипломата. По одному тому, как человек входит в комнату, я научился видеть разницу между честным переговорщиком и делегатом, которого проинструктировали повторять как попугай официальную позицию правительства. Вы, возможно, в состоянии обмануть белых, на которых работаете, но я поседел, изучая человеческие уловки, поэтому я-то знаю.
Подавшись вперед, он взял левую руку Нормана в ладони и кончиками пальцев осторожно надавил между сухожилиями. Норман был слишком ошарашен, чтобы как-то среагировать, потом выдернул руку, словно что-то его ужалило.
– Как вы догадались?
– Не догадался. Когда я был послом на Гаити, один старик из переулков Порт-о-Пренса – думаю, вы назвали бы его знахарем – научил меня понимать язык тела. На мгновение мне подумалось, что вы серьезно повредили эту руку, но никаких следов травмы я не обнаружил. Так чья это была рука?
– Моего прапрапрапрадеда.
– В дни рабовладения?
– Да.
– Отрублена?
– Отпилена. За то, что ударил своего хозяина и столкнул его в ручей.
Элиу кивнул.
– Вы, наверное, были совсем маленьким, когда впервые про это узнали.
– Лет шести, думаю.
– Нехорошо рассказывать подобное детям такого возраста.
– Как вы можете так говорить? Именно про это им и надо рассказывать. В шесть лет я был уже достаточно взрослым, чтобы узнать, что парнишка, который в нашем квартале нравился мне больше всех, которого я считал своим лучшим другом, без раздумья присоединится к другим ребятам, которые мне не нравились и которые называли меня грязным ублюдком-ниггером.
– Вы заметили, что теперь не так часто слышишь именно это оскорбление? Наверное, нет. Я замечаю сдвиги в словоупотреблении, потому что по многу лет провожу вне страны, а по возвращении вижу, сколько воды утекло. Сегодня вместо «ублюдок» говорят «паршивец» или «кровосос», имея в виду, надо думать, «больного гемофилией».
– Что? – Норман растерянно тряхнул головой.
– Если смысл моих слов неясен, я скоро к нему вернусь. Как на вас сказалась история о вашем предке?
– В детстве у меня часто болела рука. – Норман показал взглядом на левую кисть. – Говорили, это ревматизм. Но это был не ревматизм. Боли были психосоматические. Мне снились кошмары, в которых одни люди меня держали, а другие отпиливали мне руку. Я просыпался с криком, а мать орала мне из-за стены, чтобы я заткнулся и дал ей поспать.
– Вы не рассказывали ей о кошмарах?
Уставившись себе под ноги, Норман покачал головой.
– Наверное, я боялся, что она станет ругать дедушку и запретит ему со мной про это разговаривать.
– А зачем вам было про это разговаривать? Не важно… вам не обязательно все объяснять. Что такого случилось сегодня, что вытащило на свет ту психологическую травму в шестилетнем возрасте?
– Какая-то Божья дщерь попыталась порубить Салманасара топором. Оттяпала кисть одному нашему технику.
– Понимаю. Ее смогут пришить?
– О да. Но врач сказал, что часть моторных функций, возможно, не восстановится.
– И вы оказались совершенно не готовы к случившемуся?
– Клянусь бородой Пророка, не готов! Откуда мне было знать, что там не очередная гребаная демонстрация с выкрикиванием лозунгов и размахиванием флагами?!
– Почему полиция компании не уладила все до вашего прихода?
– Сплошь бестолочи. Сказали, что не решились стрелять с балкона из страха попасть в Салманасара, а к тому времени, когда они спустились в зал, я с девицей уже справился.
– Итак, вы с ней разобрались. Каким образом?
Норман зажмурился, закрыл лицо руками. Когда он заговорил, его голос был едва слышен сквозь пальцы.
– Я однажды видел утечку жидкого гелия из находившегося под давлением шланга. Это навело меня на мысль. Я вытащил один из шлангов… и полил ей руку. Начисто заморозил. Скристаллизировал. Под весом топора она обломилась.
– Надо полагать, ее теперь назад не пришьешь?
– Борода Пророка, нет! Если ее разморозить, она, наверное, тут же загниет – как замороженное яблоко!
– Вас ожидают серьезные последствия? К примеру, вы предстанете перед судом за то, что изувечили посетительницу?
– Разумеется нет, – вырвалось у него почти презрительно. – «Джи-Ти» заботится о своих, а учитывая, что девка пыталась сделать с Салманасаром… В этой стране мы всегда больше печемся о праве собственности, чем о правах человека. Кому, как не вам, это знать?
– Ну, если дело не в последствиях, значит, в самом поступке. И какого вы теперь о себе мнения?
Норман уронил руки.
– Вы прошляпили свое призвание, да? – горько сказал он. – Вам надо было бы стать психоаналитиком.
– Мои неврозы нельзя проецировать на других невротиков. Я кое о чем вас спросил, и, если я не слишком ошибаюсь, именно об этом вы и пришли поговорить. Так почему бы нам с этим не закончить?
Дрожащей рукой Норман поднес к губам почти забытый косяк. Теперь он запалил его, затянулся и задержал первую тягу. Полминуты спустя он сказал:
– Что я чувствую? Какого я о себе мнения? Такое чувство, будто меня поимели. Мне стыдно. Я наконец сравнял счет. Я добыл трофей – я добыл руку Белого Человека. И как же я пришел к тому, что смог ее отрубить? Следуя правилам жизни, установленным Белым Человеком. А они ни к черту не годятся. Потому что какой прок от этой руки моему древнему предку? Он же мертв!
Он снова пыхнул и на сей раз задерживал дым целую минуту.
– Да, пожалуй, мертв, – после недолгого размышления согласился Элиу. – Вернемся к сегодняшнему дню. Как, по-вашему, его следует оплакивать сегодня?
Норман помотал головой.
– Вот и хорошо. – Элиу вернулся к прежней позе: локти на подлокотниках, кончики пальцев сведены. – Пару минут назад я упомянул кое о чем, что показалось вам ни к чему не привязанным – о том факте, что сегодня люди не называют друг друга «ублюдок», что значит «незаконнорожденный». Это показательно. Родился ты в браке или вне оного, уже не имеет значения, так же было и для нас в дни рабства, когда наши прабабки и прадеды не женились – они просто размножались. Слово, которое употребляют сейчас в качестве оскорбления, по всей вероятности, означает «больной гемофилией». Это отражает озабоченность нашего общества: рожать детей, имея подобный пагубный ген, сегодня считается отвратительным и асоциальным поступком. Вы понимаете, к чему я?
– Мир меняется, – сказал Норман.
– Вот именно. Вам уже не шесть лет. Хозяин не может сделать со своими подчиненными то, что давным-давно сделал Белый Человек с вашим трижды прадедом. Но стал ли мир из-за этих банальностей раем?
– Раем?
– Ну конечно же нет. Разве в настоящем недостаточно проблем, чтобы терзать себя из-за проблем прошлых?
– Да, но… – Норман беспомощно развел руками. – Вы даже не представляете, в какой тупик меня заманили! Я годами трудился, создавая самого себя теперешнего. Годами, десятилетиями! Что мне теперь делать?
– Это вам решать.
– Надо же, какой легкий ответ – «Это вам решать»! Вы сами только сказали, что годами живете вне страны. Вы не знаете, что представляет собой Белый Человек, не знаете, как он все время на нас наседает, раздражает, провоцирует. Вы просто не жили моей жизнью.
– Думаю, это разумное возражение.
– Например… – Невидящими глазами Норман уставился на стену над головой Элиу. – Вы слышали про женщину по имени Гвиневра Стил?
– Полагаю, она создала механический стиль, который сегодня в моде у женщин и который делает их похожими скорее на роботов с конвейера, чем на живых существ, рожденных от матери.
– Верно. Она планирует вечеринку. Это будет квинтэссенция всего, о чем я говорил, эдакий склизкий микрокосм в стенах одной квартиры. Стоило бы потащить вас с собой, тогда бы вы…
Он остановился посреди фразы, внезапно ужаснувшись тому, что и кому говорит.
– Мистер Мастерс, прошу меня простить! Я не имею права говорить с вами в таком тоне! – Он вскочил на ноги, чтобы скрыть смущение. – Мне следовало бы самым искренним образом поблагодарить вас за терпение, а я вместо этого вас оскорбляю и…
– Сядьте, – сказал Элиу.
– Что?
– Я сказал, сядьте. Я еще не закончил, и вы тоже. Вы считаете, что вы передо мной в долгу?
– Конечно. Если бы я не смог сегодня с кем-нибудь поговорить, то, наверное, сошел бы с ума.
– Как точно вы выражаете мои чувства, – с тяжеловесной иронией сказал Элиу. – Могу я сказать, что в данный момент вы не слишком озабочены сохранностью секретов корпорации «Джи-Ти»?
– Я чертовски хорошо знаю, что они не в сохранности.
– Прошу прощения? – Элиу моргнул.
– Личная проблема… А, чего таить? Терка, которая последнее время у меня жила, сегодня вечером оказалась экономической шпионкой. Мой сосед по квартире обнаружил подслушивающее устройство в полиоргане, которой она привезла с собой. – Норман лающе рассмеялся. – Все, что хотите узнать, только спросите… Я всегда могу потом сказать, что это она украла тайну.
– Я бы предпочел, чтобы вы сказали мне открыто, если вообще готовы сказать.
– Да, мне не следовало этого говорить. Спрашивайте.
– С какой целью, по мнению людей из «Джи-Ти», я обратился к вашей корпорации?
– Не знаю. Мне не сообщили.
– Но вы догадались.
– Не совсем. Пару часов назад мы обсуждали это с моим соседом. Но ни к какому определенному выводу не пришли.
– Что, если бы я, предположим, сказал, что намереваюсь продать ближайшего друга в рабство Белому Человеку и верю, что это для его же блага? Что тогда?
Рот Нормана открылся, губы сложились в правильное «О». Он щелкнул пальцами.
– Президента Обоми? – сказал он.
– Вы очень умный человек, мистер Хаус. Ну… и ваш приговор?..
– Но что у них такое есть, что могло бы понадобиться «Джи-Ти»?
– Не «Джи-Ти» как таковой, скорее Государству.
– Которое не желает получить еще один кризис наподобие Изолы?
– Вы начинаете меня изумлять, и я не шучу.
Норману стало не по себе.
– Откровенно говоря, это был один из вариантов, которые мы с моим соседом прокручивали. Хотя не услышь я об этом от вас, то не поверил бы.
– Почему? Годовой доход «Джи-Ти» почти в пятьдесят раз превышает валовой национальный продукт Бенинии, корпорация могла бы купить и продать не одну слаборазвитую страну.
– Да, но, даже принимая во внимание возможности корпорации, коих я не могу оспаривать, факт остается фактом. Что такого есть в Бенинии, что могло бы понадобиться «Джи-Ти»?
– Двадцатилетний проект восстановления страны, который создаст экономически развитый промышленный плацдарм в Западной Африке, опирающийся на лучший порт Гвинейского залива, способный на их условиях и на их собственной территории конкурировать с Дагомалией и РЕНГ. Государство получило данные компьютерного анализа, которые показывают, что вмешательство третьей силы станет единственным фактором, способным предотвратить войну из-за Бенинии, когда мой добрый друг Зэд умрет, а это случится скорее, чем мне хотелось бы думать. Он загоняет себя в могилу.
– И страна будет принадлежать «Джи-Ти»?
– Страна будет… скажем так, заложена «Джи-Ти».
– Тогда не делайте этого.
– Но если альтернатива – война?..
– Изнутри, с позиции младшего вице-президента корпорации, скажу, что по сравнению с тем, как способна тебя унизить и лишить самоуважения «Джи-Ти», война – это еще не самое худшее. Послушайте! – Норман с серьезным видом подался вперед. – Знаете, во что они меня втянули? Я подписываюсь на выпуски «Бюро генеалогических изысканий», этого придурочного учреждения, которое утверждает, будто на основании генотипа способно отыскать ваших предков. А знаете ли вы, что я не стал платить им, чтобы они отыскали мои африканские корни? Я не смогу сказать, с каких двух тысяч миль вывезли моих черных предков!
– А предположим, это ваш – или мой – кузен отдаст приказ, и на Бенинию двинутся армии! Что ждет страну? Побежденный, отступая, выжжет за собой землю, и не останется ничего, кроме щебня и трупов!
Норман вдруг разом остыл и кивнул, пожав плечами.
– Наверное, вы правы. В конце концов, все мы люди.
– Позвольте я расскажу, в чем план. «Джи-Ти» даст кредит на финансирование проекта, а Государство через подставных лиц – в основном это будут африканские банки – выкупит пятьдесят один процент займа. «Джи-Ти» будет гарантировать пять процентов годовых на двадцать лет проекта и публиковать оценки роста акций из расчета восемь процентов. Это, кстати, прочно основано на компьютерных расчетах Государства. Когда эти данные будут заложены в Салманасара, он скорее всего их подтвердит. Тогда корпорация наберет преподавательский состав в основном из среды тех, кто в прошлом занимал посты в колониальной администрации, иными словами, привык к условиям жизни в Западной Африке. Первые три года будут отданы диете, санитарии и строительству. Следующее десятилетие пойдет на обучение: первой ступенью будет обучение грамоте, затем последует программа технического образования, составленная так, чтобы превратить в квалифицированных рабочих восемьдесят процентов населения Бенинии. По вашему лицу видно, вы сомневаетесь, но скажу, что сам я верю в то, что это сработает. В любой другой стране мира не прошло бы, но в Бенинии пройдет. Последние семь лет уйдут на строительство заводов, инсталляцию конвейеров, проведение линий электропередачи, выравнивание дорог, – иными словами, на создание промышленности и инфраструктуры, которая сделает Бенинию самой развитой страной на континенте, не исключая и Южную Африку…
– Да смилуется над нами Аллах! – прошептал Норман. – Но откуда вы возьмете ток, который пойдет по этим проводам?
– Электричество будет поступать от гидростанций на приливных волнах, солнечных батарей и батарей от термальных источников на морском дне. В основном от последних. Перепад температур между поверхностью и морским ложем на этих широтах, по всей видимости, способен обеспечивать энергией страну намного большую, чем Бениния.
Норман помедлил.
– В таком случае, – помолчав, рискнул предположить он, – сырье будет предположительно поступать от ПРИМА?
Тон Элиу потеплел еще больше.
– Как я уже сказал раньше, мистер Хаус, вы меня изумляете. Когда мы сегодня познакомились, ваш… э… поверхностный имидж был столь безупречен, что совершенно заслонил вашу интуицию. Да, это станет той морковкой, которой мы заманим осла «Джи-Ти» подписать контракт: перспектива уже созданного рынка позволит им получать прибыль с залежей минералов ПРИМА.
– На основании того, что вы мне рассказали, – продолжал Норман, – предполагаю, они ухватились за эту мысль.
– Вы первый в «Джи-Ти» услышали план хотя бы в общих чертах.
– Пер… Но почему? – Вопрос вырвался у Нормана почти криком.
– Не знаю. – Вид у Элиу внезапно стал усталый. – Наверное, потому что я слишком долго держал это в себе, а вы подвернулись, когда прорвало плотину. Хотите я позвоню мисс Бакфаст и скажу, чтобы вести предварительные переговоры в Порт-Мее послали вас?
– Я… Подождите-ка! Почему вы так уверены, что она согласится, ведь вы еще даже не изложили ей суть проекта?
– Я с ней познакомился, – сказал Элиу. – А я с первого взгляда могу распознать в собеседнике человека, которому захочется приобрести девятьсот тысяч рабов.

В гуще событий (5)
Гражданин Бацилла

Si monumentum requiris, circumspice .

Подведем итоги, гражданин Бацилла,
Теперь вас ведь столько миллиардов,
Течете вы из в ванных вскрытых вен
В бескрайний океан,
Итоги тому, за что тебя вспомнят.

Надгробья, гражданин Бацилла?
«Здесь покоится с миром любимый муж
Мэри, отец Джима и Джейн»?
Но ведь кладбище на углу Пятой и Оук закрыли,
А на его месте теперь – многоквартирный дом.

Идеи, гражданин Бацилла?
Тебя взрастили грамотным и образованным,
Снаряженным проявлять инициативу.
Но технологическое общество сегодня
Настаивает, чтобы ты вел себя как статика.

Плоды трудов, гражданин Бацилла?
Что ж, не так уж невероятно,
Ведь ты даровит и талантами не обижен.
Только вот лента в станке химической молотьбы
Точна до одной молекулы в диаметре.

Сын, гражданин Бацилла?
Подай прошение в Департамент евгенической
обработки,
А с ним образец своего генотипа.
Будь готов получить отказ
И не жалуйся громко, не то соседи услышат.

Нет, нет, гражданин Бацилла!
Вот твой памятник и стоит он высоко!
Машины, которые ты портишь, одежда, которую рвешь,
Консервы, которые ты жрешь, мебель, которую ломаешь,
И прочее дерьмо, каким закупориваешь канализацию.

Si monumentum requiris, circumspice… 

Прослеживая крупным планом (7)
Все жилы вытянут

До недавнего времени Эрик Эллерман думал, что самое худшее время суток – это промежуток от пробуждения до приезда на работу, когда собираешься с духом перед неизбежным испытанием встречи с коллегами. Но, похоже, больше «худшего времени» уже не было.
Вся жизнь превратилась в сущий ад.
Притулившись за кухонным столом со второй утренней чашкой синтетического кофе (из-за налога на третьего ребенка пришлось распрощаться с надеждой покупать настоящий), он глядел, как солнце сверкает на крышах теплиц, карабкающихся на дальний склон, выплескивающихся за холм и исчезающих в следующей долине. Над крышами громоздилась гигантская оранжевая вывеска «МНЕ ПОДАВАЙ ТОЛЬКО ПРОДУКТ «ХАЙТРИП КАЛИФОРНИИ», ГОВОРИТ «ЧУВАК, КОТОРЫЙ ЧУХАЛ ЧУЙКУ»!
И сколько еще я смогу жить, круглые сутки видя перед собой работу? 
Из-за хлипкой стены, отделяющей кухню от детской, доносился капризный визг близнецов, представленных самим себе, пока Ариадна собирала Пенелопу в школу. Пенелопа тоже плакала. Ну и сколько еще, пока из соседней квартиры не начнут бить кулаком в стену? Бросив нервный взгляд на часы, он обнаружил, что у него еще есть время допить кофе.
– Арри! Разве ты не можешь их утихомирить? – крикнул он.
– Делаю что могу! – послышался злобный ответ. – Если бы ты помог мне с Пенни, было бы гораздо быстрее!
И – словно эти слова послужили сигналом – в стену застучали кулаком.
Появилась Ариадна: волосы растрепаны, халат на обвисшем животе распахнут. Перед собой она толкала Пенелопу, так как девочка терла заплаканные глаза и отказывалась смотреть, куда идет.
– Успокаивай, как сумеешь! – бросила Ариадна. – Желаю удачи!
Внезапно Пенни метнулась вперед, выбросив перед собой руки. Одна ручонка задела чашку, которую держал Эрик, и остатки содержимого пролились на подоконник и закапали с него на пол.
– Ах ты маленькая дрянь! – взорвался Эрик и дал дочери затрещину.
– Эрик, прекрати! – крикнула Ариадна.
– Только посмотри, что она наделала! Просто чудо, что на одежду мне ничего не попало! – Вскочив на ноги, Эрик увернулся от темно-коричневой жидкости, стекавшей с края встроенного складного стола. – А ты заткнись! – добавил он, обращаясь к старшей дочери.
– Ты не имеешь права на нее орать! – не унималась Ариадна.
– Ладно, извини, пожалуйста. Это тебя устраивает? – Эрик схватил пакет с ланчем. – Но, бога ради, пойди и заткни близнецов. Пока никто не постучал в дверь с жалобой и не увидел тебя в таком виде! И сколько раз тебе говорить, не выходи за порог без нового корсета. Может, это положит конец слухам, какие о тебе ходят.
– Я не могу делать больше, чем уже делаю. Противозачаточные я покупаю в универмаге на углу, чтобы все знали, что я беру, а когда выхожу из дому, то всегда ношу под мышкой «Бюллетень Населимита»…
– Знаю, знаю! Но какой смысл говорить это мне. Попытайся это рассказать нашим клятым соседям. А теперь, ПОЖАЛУЙСТА, пойди заткни близнецов!
В дурном настроении Ариадна пошла попытаться, Эрик же схватил за руку старшую дочь.
– Пошли, – пробормотал он, направляясь к входной двери.
Они практически в лицо мне говорят, что пора развестись. И, возможно, они правы. Черт, я уверен, что мне полагалась прибавка за то, сколько я труда убил на разработку нового сорта от «Хайтрип», – Господь знает (нет, только бы не оговориться, не произнести этого слова вслух, иначе они убедятся, что я действительно таков, как обо мне судачат), как мне это нужно, и, может, я получил бы что хочу, если бы не их подозрения насчет Арри… 
Потянув на себя дверь, он вытолкнул Пенелопу в коридор и только тогда увидел, что было под табличкой с номером квартиры. К обивке двери была приклеена скотчем крест-накрест топорная мексиканская пластмассовая фигурка, статуэтка Девы Марии, какую за доллар можно купить в местном магазине игрушек. В приоткрытый рот куклы была заткнута таблетка противозачаточного.
Ниже кто-то поспешно вывел: «Что подошло ей, должно подойти и вам!»
– Куколка! – воскликнула Пенелопа, забыв о своем решении плакать до изнеможения. – Можно я ее себе оставлю?
– Нельзя! – взревел Эрик.
Сорвав куклу, он топтал ее ногами, пока она не превратилась в кучку цветных осколков, потом тыльной стороной ладони растер нацарапанные мелом буквы, чтобы они стали неразборчивыми. Пенелопа заревела снова.
В дальнем конце коридора раздался громкий визгливый смешок – судя по голосу, мальчишка лет десяти-двенадцати. Эрик круто повернулся, но успел углядеть только исчезающую ногу в кроссовке.
Опять мальчишка Гэдсденов. Маленький паршивец! 
Но какой смысл кого-то обвинять? Пыжащемуся от сознания того, что у него никогда не будет больше одного ребенка, набившему руку в мелких интригах так, что его трижды выбирали старостой квартала, Деннису Гэдсдену даже не понадобится отрицать вину своего сына.
Но что я мог поделать, если наш второй отпрыск оказался близнецами? Разве я запланировал, чтобы все трое кровососов родились девочками? Определение пола стоит кучу денег! И вообще, в этом нет ничего противозаконного: у нас обоих чистый генотип, никакого диабета, никакой гемофилии, ничего! 
Ну да, законом не возбраняется. Но кому, черт побери, есть до этого дело? Не было бы – да и не могло бы быть – вообще никакого евгенического законодательства, если бы общественное мнение само не решило, что иметь три и более ребенка нечестно по отношению к другим людям. Для страны с населением в четыреста миллионов, где каждого воспитали на мечте об открытых просторах, где человек волен делать что вздумается, это было вполне логично.
Мы больше не можем тут жить. 
Но… куда податься? Они на грани разорения – спасибо государственному налогу на семьи с более чем двумя детьми. Стоимость проезда до работы из любого другого города в Калифорнии была бы непомерно высока, и даже если они отдадут одну из близняшек на усыновление, им придется переехать очень далеко, чтобы сбежать от своей репутации. Впрочем, они могли бы улизнуть от налога, перебравшись через границу в Неваду, но именно потому, что этот диссидентский штат отказался устанавливать налог на детей и ввел минимум евгенического законодательства, цены на жилье там вдвое, а то и втрое выше, чем в Калифорнии.
Хотя… Так ли уж стоит цепляться за эту работу? 
Просто чудо, что в лифте на первый этаж они с Пенелопой ехали одни. Во время короткого спуска он поиграл с мыслью бросить работу и пришел к тому же выводу, что и всегда: если он не переедет очень далеко, не разведется с Арри (чрезмерная плодовитость могла служить поводом для развода в суде Невады, хотя Калифорния и остальные штаты пока на такое не решались) и оборвет все связи с семьей, у него не будет ни малейшего шанса получить должность, сравнимую с нынешней.
И опять же, лучше всего он разбирается в генетической селекции и выведении новых штаммов марихуаны; это самое востребованное его умение. И «Хайтрип Калифорния» без труда может в судебном порядке, по Акту об экономической тайне, запретить ему работать, чтобы он не переметнулся к конкурентам.
Замкнутый круг. 
Двери лифта открылись, и он повел, как всегда, протестующую Пенелопу по длинному коридору к школе квартала. Подавив угрызения совести (ну правда ведь, нехорошо бросать девочку на милость сверстников) обычным правдоподобным рассуждением, мол, ей нужно научиться плавать, иначе она утонет, он быстрым шагом направился к остановке скоропоезда.
Хотя бы центровой и четверо его шестерок, которые в последнее время его преследовали, вот уже два дня не показывались. Может, им наскучило. Может, их интересовал не он лично.
Вставив свой билет в автоматический турникет на входе, он прошел на платформу ждать гудящего монорельсового вагона.
Вот тут-то они и были – все четверо стояли, прислонясь к колонне.
В это утро платформа была переполнена еще больше обычного. А значит, поезда идут не по расписанию – наверное, снова саботаж на линии. Система скоропроезда была главной мишенью пропекинских «партизан»: даже самое бдительное патрулирование бессильно против такой тактики, как бросание на рельсы бутылок, содержащих невинный с виду слабоалкогольный коктейль, на самом деле приправленный колонией саботажных бактерий, способных превратить сталь и бетон в хрупкий коралловый риф. Обычно Эрика это приводило в ярость, как и всех остальных, но сегодня толпа раздраженных пассажиров позволяла надеяться, что удастся скрыться от глаз шоблы.
Он стал бочком пробираться к дальнему концу платформы, стараясь держаться так, чтобы между ним и четверкой парней в блестящих «крокодиловках» было как можно больше тел. Поначалу ему показалось, что трюк удался. А потом, когда наконец подъехал вагон, он почувствовал, как его толкнули в спину, и, оглянувшись, увидел, что обидчики до него добрались и теперь зажали по двое с обеих сторон.
С неискренней улыбкой вожак кивнул ему проходить первым, и он, содрогнувшись, подчинился.
Разумеется, вагон был переполнен. Пришлось стоять. Только те счастливцы, кто входил на первой станции линии, могли наслаждаться поездкой сидя. Но из-за шума можно было вести приватную беседу – если, конечно, говорящий придвигался к уху слушающего, и именно это затеяла шобла.
– Ты Эрик Эллерман, – сказал один из них, и со словами на щеку Эрика упали несколько брызг слюны.
– Ты работаешь в «Хайтрип».
– Ты живешь в квартире 2704, вон в том блоке.
– Ты женат на телке по имени Ариадна.
– И боевиков у тебя слишком много, верно?
Боевиков?  Отупевший от ужаса ум Эрика отказывался переваривать это слово, но все же Эрик сообразил: это исковерканное шумом «бэбиков» – детей.
– Я Жер Лукас.
– Много кто может рассказать тебе о Жере. Люди, которые научились делать, как он просит, и горя не знали, – сказали с другой стороны.
– А это мой кореш Цинк. Он крутой чувак. Настоящий зверюга.
– Поэтому слушай внимательно, милый Эрик. Ты нам кое-что достанешь.
– А если нет, уж мы позаботимся, чтобы все твою подноготную узнали.
– Например, что у тебя есть и другие щенки. В твоем родном городе, в Пацифик-Палисейдс. От другой терки.
– И что на самом деле у тебя их не трое, а пятеро… или шестеро.
– Ох как тебя будут за это любить. Просто обожать!
– А еще, правда ведь, всем приятно будет узнать, что ты тайком ходишь на мессу к правокатоликам, ведь правда?
– И что у тебя особая индульгенция от папы Энглантина в Мадриде на покупку «Бюллетеня Населимита»…
– И вообще у тебя не такой чистый генотип, как ты всем раструбил, но один законспирированный правокатолик в Комитете по евгенике за взятку изменил твои показатели…
– И когда твои щенки вырастут, они скорее всего будут шизофрениками…
– Или их щенки ими станут…
– Чего вам надо? – выдавил Эрик. – Оставьте меня в покое… Оставьте меня в покое!
– Ну конечно, конечно, – умиротворяюще сказал Жер. – Сделаешь по-нашему, и мы оставим тебя в покое, честно-пречестно. Но… э… ты работаешь в «Хайтрип», а у «Хайтрип» есть кое-что, что нам нужно.
– Штамм нового сорта, – подсказал из-за другого плеча Цинк.
– Один крохотный пакетик с семенами, – сказал Жер. – Всего на корабль. Нам больше коробка и не надо.
– Но… но это же нелепо!
– Ну… И вовсе не нелепо.
– Но она не растет напрямую из семян! И на всех стадиях роста ей нужны особые химикаты… и, Господи помилуй, ее нельзя посадить в ящик за окном!
– А ведь Бог – твой дружок, правда? Ты то и дело снабжаешь его новыми рекрутами для небесного хора. Ты плодишься, как он вам и заповедовал, а, католик ты недорезанный?
– Придержи язык, Цинк. Из чего же ее выращивают? Из черенков?
– Д-да.
– Черенки подойдут. Платить три с половиной бакса за пачку из десяти косяков – это уж слишком. Но надо признать, славная трава. Так вот, милый, программа такова: один кисет плодоносящих черенков… И не забудь дать нам инструкции, как ее выращивать. А мы расщедримся и сохраним твою тайну. Насчет твоих щенков в Пацифик-Палисейдс.
Монорельсовый поезд замедлялся перед следующей остановкой.
– Но это невозможно! – в отчаянии сказал Эрик. – Служба безопасности… Охранники глаз с нее не спускают!
– Кого еще к ней подпустят, как не генетиков, которые ее вывели? – ответил Жер и в окружении шестерок двинулся к дверям; остальные пассажиры, боязливо рассматривавшие жутковатые «крокодиловки» шоблы, расступились.
– Подождите! Не могу же я…
Но двери открылись, и четверка растворилась в мельтешении тел на платформе.

Контекст (8)
Изоляция

«По сути дела, человечеству как биологическому виду идеализм подходит как корове седло. Наилучшее доказательство тому – неспособность ни одной из сторон, увязших в неразрешимом конфликте в Тихом океане, добиться поставленных целей, а ведь идеалы и той, и другой сформулированы так просто, понятно и привлекательно, что беспристрастный наблюдатель не может не удивляться, почему за декларациями намерений не последовало – с непреложностью рассвета по окончании ночи – перехода к последовательным действиям.
«Отдайте богатства тем, кто их создал!» Вот идеал, способный отправить в крестовый поход всех, кто понимает его как экспроприацию собственности у землевладельцев, раздачу земли, чтобы каждая семья могла получать разумное пропитание, и отказ от выплаты долгов кредиторам, дававшим под грабительские проценты. Отталкиваясь от этого, китайцы ринулись вперед – только вот они сами себя перехитрили, замахнувшись на слишком многое. Они утратили способность различать между злом, на которое ополчились, и влиятельными традициями, которые – буквально – лежали в основе образа жизни тех людей, которых они надеялись привлечь под свое знамя. Вскоре они попали в ту же яму, что и их соперники, которые десятилетиями игнорировали тот простой и очевидный факт, что для умирающего с голоду слово «свобода» подразумевает миску риса или, если воображение у него богатое, здорового быка, который тащил бы его плуг, и ровным счетом никакого отношения не имеет к голосованию за депутата от той или иной партии.
Аналогично солдаты царской армии во время Первой мировой войны дезертировали en masse не под влиянием большевиков, а потому что им надоело воевать и они хотели работать на своих полях, к тому же до этих рьяных поборников красного знамени дошло, что пока они умирали за границей, дома разваливалось то, что они желали охранять. Поэтому они все бросили. Китай, как до него Россия, обнаружил, что окружен целым роем наследников мантии покойного маршала Тито, причем немало таких нашлось на территории самого Китая.
Однако к тому времени вследствие неумелости, расовых предрассудков против белых, ведения верных войн неверным оружием и скверной организацией, дела оппозиции (или, если хотите, «нашей стороны», хотя у меня язык не поворачивается назвать эту кучку неумех «нашей стороной») были настолько плохи, что одномоментный захват значительной территории не склонил чашу весов в ее пользу, только восстановил приблизительное равновесие в этом противостоянии, которое и по продолжительности, и по безрезультатности вполне способно переплюнуть Столетнюю войну.
Мы не можем даже со всей честностью утверждать, что этот захват стал плодом предвидения и планирования: подвернулась возможность что-то присвоить, и мы это присвоили. Не верьте тем, кто пытается утверждать, будто существование Изолы доказывает превосходство западной системы. Китайцы просто не смогли бы подмять ее под себя. Не было никаких проявлений недовольства, которые они могли бы использовать. Как разжечь ненависть к далеким, жирующим в столице землевладельцам и взяточникам, если амбиции простых людей не простираются дальше того, чтобы выбиться в первые или занять соответствующий пост, чтобы оказаться на положении вторых?
Жизнь на Филиппинах стала невыносимой задолго до гражданской войны 1980-х годов. Сложившаяся ситуация (которую некоторые ошибочно называют победой анархии, но которая, как скажет вам любой пристойный словарь, таковой не являлась, а представляла собой всего лишь распоясавшееся свободное предпринимательство) привела страну на грань окончательного развала. Среднегодовое число нераскрытых преступлений достигло тридцати тысяч при населении менее пятидесяти миллионов. С точки зрения жителей архипелага Сулу, где совершалась большая их часть, преступление, из-за которого они восстали и за которое в конечном итоге застрелили президента Сайха, заключалось в том, что он попытался ограничить их традиционное право резать и воровать. Это было непростительно с его стороны.
Среди столь превозносимого большинства в восемьдесят восемь процентов голосов на референдуме за вхождение в состав США, несомненно, были и те, кто уповал, что правительство и полиция Большого Брата в Вашингтоне гарантируют им более спокойную жизнь, избавив от необходимости закрывать окна пуленепробиваемыми ставнями и рыть в саду окопы. Однако много больше было таких, кто рассчитывал, что посулы Большого Брата (права полноправного штата и миллиард долларов экономической помощи) станут тем сладким пирогом, от которого они смогут отхватить жирный кусок.
Ну и чьи же мечты сбылись? Ты, верно, шутишь, дорогой читатель. Хваленый миллиардный бюджет на восстановление до карманов туземцев не дошел. Его потратили на строительство дорог и аэродромов, на оснащение портов и военных баз. И хотя до того безнаказанно орудовавшим контрабандистам и спекулянтам бесспорно перекрыли кислород, чтобы избавиться от них, новые хозяева ввели военное положение, которое с 1991 года так и не отменили!
Окрещенный «Изолой» на том основании, что Монтана была гористой местностью, а новое приобретение – изолированной островной территорией, Последний штат попал из огня да в полымя. Американцам, однако, на тот момент отчаянно требовалось построить военные базы как можно ближе к побережью Китая и Вьетнама, поэтому Большой Брат был более-менее доволен.
Когда же китайцы попытались нанести контрудар, обхаживая Ятаканг, их ждало разочарование. Ятакангцы – потомки народа, некогда доминировавшего в Юго-Восточной Азии, и твердо держатся традиционного милитаристского афоризма: задумывая альянс, первым делом надо готовиться к тому дню, когда твой союзник ударит тебя в спину. То, что они азиаты, еще не означает, что они готовы пустить к себе своих желтых братьев. Не следует предполагать (как это сделал ряд известных мне пустоголовых остолопов в Вашингтоне) и того, что стукнув головой в пол по-пекински, они решили стать второй Изолой. К чему? В Ятаканге все замечательно: это одна из великих мировых держав, к тому же, по азиатским меркам, страна эта сказочно богата и, судя по нынешнему положению дел, может до Судного дня забавляться, стравливая Пекин и Вашингтон.
До Судного дня? Ну, это, пожалуй, небольшое преувеличение. Есть одно светлое пятно в общей мрачной картине, известной как зона Тихоокеанского конфликта. По моим расчетам, к 2500 году или около того мы перебьем всех до последнего представителей нашего вида, настолько безмозглых, чтобы участвовать в таком бесполезном времяпрепровождении, как война «идеалов», и – если повезет – генов от них не останется, поскольку их, как правило, будут убивать в возрасте, по меркам нашего общества, слишком раннем для того, чтобы брать на себя ответственность за деторождение. А после ради разнообразия мы, возможно, поживем в мире и покое».
«Лучше? Чем что?» Чада С. Маллигана 

Режиссерский сценарий (7)
Безделье и оружие

В опустевшей и казавшейся теперь неприкаянной квартире Дональд себе места не находил. Он почти порадовался бы возвращению Виктории и необходимости вести себя как ни в чем не бывало, пока Норман не «запрограммирует» власти, чтобы ее арестовали.
Он набрал телефонный код, чтобы из кухни квартала принесли обед, но между заказом и появлением судков его аппетит как будто разъела апатия. Он поставил пластинку, которую недавно купил, и сел смотреть на подстроенную под музыку игру красок на экране. Композиция только-только началась, а он уже снова вскочил и принялся беспокойно бродить по гостиной. Ни на одном канале телевизора не нашлось программы, которая бы его заинтересовала. Пару дней назад один знакомый уговорил его купить полиформ-набор. Подняв крышку, он подумал было, не начать ли лепить копию роденовского «Поцелуя», но убрал руку и дал крышке упасть снова.
Злясь на самого себя, он уставился в окно. В эти вечерние часы коллаж Манхэттена сиял ярче всего – пещера Аладдина в многоцветных огнях, великолепных и зрелищных, как звезды в центре галактики.
Вон там – миллионы людей… Точно смотришь в небо и спрашиваешь себя, которое из этих солнц светит таким, как мы. Господи, когда я в последний раз смотрел в ночное небо? 
Он вдруг сам себе ужаснулся. В последние годы огромное число людей вообще не выходит из дома по вечерам, разве только по конкретному делу, а тогда вызывают к подъезду такси и на открытом пространстве проводят не дольше, чем требуется, чтобы пересечь тротуар. Бродить по вечерним улицам города не обязательно опасно: сотни тысяч, которые еще продолжают по ним гулять, достаточное тому доказательство. На четыреста миллионов жителей страны приходилось по два-три мокера в день, и все равно многие вели себя так, будто и за угол нельзя завернуть, чтобы на тебя не напали. Случаются ведь потасовки, ограбления, стычки между бандами, а иногда и уличные беспорядки.
Но ведь может же и нормальный человек пойти по своим нормальным делам, правда?
Привычка укоренилась в сознании Дональда незаметно, так из легкой дымки незаметно сгущается непроглядный туман. Он перестал выходить после шести или семи вечера без дела, лишь бы не сидеть дома. По выходным обычно бывали вечеринки, а в промежутках иногда заходили друзья Нормана или их обоих приглашали к кому-нибудь на обед, концерт или фривент. В приезжающем за ними такси сидел за бронированным стеклом водитель, дверцы машины открывались только с нажатием кнопки на приборной доске, а возле аккуратного сопла кондиционера было прикреплено уведомление, предупреждающее, что цилиндры с усыпляющим газом одобрены муниципальным комитетом по лицензиям. При всей своей обтекаемости и тихом ходе на батареях такси походило на танк, что только усиливало ощущение, будто выезжаешь на поле битвы.
Что я теперь знаю о своих собратьях-людях? 
Он почувствовал, как на него снова накатывает паника, которую он испытал, выйдя из библиотеки, и ему отчаянно нужно было поговорить с кем-нибудь, чтобы доказать, что в мире действительно существуют другие реальные люди, а не просто марионетки на невидимых нитках. Он подошел к телефону. Но говорить, обращаясь к изображению на экране, мало. Ему хотелось видеть и слышать незнакомых людей, убедиться, что они не игра его сознания.
Тяжело дыша, он добрался до двери квартиры, но остановился на пороге и вернулся в спальню, где открыл нижний ящик стенного шкафа. Под стопкой одноразовых бумажных рубашек он нашел что искал: заправляемый картриджами газовый пистолет с эмблемой «Джи-Ти» по лицензии «Джапаниз Инда-стриз Токио» и каратан-ду. Он задумался, не надеть ли ее, с любопытством повертел в руках: с того дня, как купил, он ни разу толком и не взглянул на кастет. По сути, это была митенка из чувствительного к столкновению пластика толщиной, наверное, в четверть дюйма. При сжатии, щипке, растяжении или на руке пластик сохранял гибкость и мягкость хорошей кожи, а при соударении с твердой поверхностью магически менялся: внутренний слой оставался мягким и выполнял роль прокладки, а вот внешний становился твердым, как металл.
Натянув каратан-ду, Дональд с разворота ударил рукой в стену. Раздался глухой «бух», мускулы руки и плеча заныли, но перчатка повела себя как и следовало. Прошло несколько секунд прежде, чем, преодолевая сопротивление расслабляющегося пластика, он смог разжать кулак.
В коробке, в которой он ее купил и хранил, была еще брошюра с рисунками различных способов использования каратан-ду: топорный (как сделал он только что) удар сжатым кулаком или более изящный – ребром ладони и кончиками чуть согнутых пальцев. Дональд с нервическим вниманием прочел весь текст, как вдруг ему пришло в голову, что он ведет себя в точности так, как не желает себя вести – исходя из предпосылки, что отправляется в рейд на вражескую территорию. Стащив каратан-ду, он сунул ее в карман вместе с баллончиком.
Если бы позвонил телефон и Полковник с экрана объявил бы, что меня активируют, и приказал бы немедленно явиться в штаб с рапортом – вот как бы я себя чувствовал. Господи, только не это. Потому что если от одной только мысли выйти вечером из дому я стал параноиком, меня активируют, и я просто рехнусь. 
С нервозным тщанием заперев дверь, он направился к лифтам.

В гуще событий (6)
Видели на улицах

Не вижу небес, но верю в ад… 
Живу в Нью-Йорке и знаю его насквозь 
Когда небо закрыли Фуллеровым куполом 
Господь все бросил и ушел домой 

В ОДИН КОНЕЦ, НА СЕВЕР

– Ну вот, вышвырнул только что пассажира. Подумать только, паршивец наставил на меня тазер, пришлось полить гада газом. Нарк, разумеется, кто же еще. Сразу его раскусил, но, мать вашу за ногу, если бы я сваливал от каждого нарка, какого увижу, то где вообще взять пассажира после семи папа-мама?.. Ну так вот, я сейчас отключу рацию, пока не отбрехаюсь от дурацкого ябеды…

ПОДЗЕМНЫЙ ПЕРЕХОД

Сдаются комнаты, $3 час. 

– Слышал новый про Терезу?

ТОЛЬКО В ОДИН КОНЕЦ, НА ЗАПАД

Лицензированный попрошайка, муниципалитет Большого Нью-Йорка. Малдун Бернард А. № РН2 428 266. 
ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕШЕХОДОВ

– Ну, я и сказал ему, слушай, папаша, сказал, не знаю, как ты, а я свой двадцать первый отпраздновал. Я из твоей дочки, говорю ему, шлюхи не делал, я же шлюх-то в глаза не видел, они ведь устарели, как твоя затея со свадьбой под дулом обреза. Да ладно тебе, говорю ему, разве, по-моему, не лучше того, что она там затевает со своей сбрендившей дешевкой-мачехой. Тут он почесал репу. Прям топливо слило из его бака, голову даю!

ТОЛЬКО В ОДИН КОНЕЦ, НА ЮГ

Меню $8.50, $12.50, $17.50 

– Мистер и миссис Повсюду вчера гуляли по Таймс-сквер… будет многолюдно.

ДЕРЖИТЕСЬ ПРАВОЙ СТОРОНЫ

Показ каждую ночь – и ведь мы ПОКАЗЫВАЕМ! 

ТОЛЬКО В ОДИН КОНЕЦ, НА ВОСТОК

– Ну… э… я этот квартал лучше других знаю. Хочешь, окажу услугу? Сейчас у меня ягинола малость больше, чем я сам могу употребить, и…

ЖДИТЕ

Публичные лекции ежедневно, демонстрации по средам и пятницам. Аупариштака, Сангхатака, Гауютика и т. д. Обучают эксперты. Записывайтесь в любое время. Мемориальный фонд миссис Гранди (чтоб собаки ее кости глодали!). 
– Они заложили в Салманасара формулу гормонального препарата, понимаешь, и…

ИДИТЕ
Колоссальные, невероятные, невозможные скидки! Универмаг с миллионом чудес! Освидетельствование посетителей на наличные или кредит. 

НЕ ЗАДЕРЖИВАЙТЕСЬ
Внимание-внимание: получено сообщение о таксисте-мошеннике, разъезжающем в Нижнем Ист-Сайде, поливает газом и избивает пассажиров. Останавливать и проверять все такси в округе Сикс-стрит – авеню Би.

НЕ ПЛЕВАТЬ
Сдается офисное помещение. Возможно, переоборудование под жилое на средства съемщика. 

– Ничего лучше новой приставки «домоимидж» в жизни не видела.

СОБАКИ, ГАДЯЩИЕ НА ТРОТУАРЕ, БУДУТ УНИЧТОЖЕНЫ

Психометрист и ясновидец направит и укрепит духом неуверенных в завтрашнем дне. 

ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ КАРМАННИКОВ
– Точно вселенная – это яма, сечешь? А меня размазало по стенкам, сечешь? А иногда это как комната, вывернутая наизнанку, а я – точки на шести сторонах игральной кости. Или еще… А, чего с таким придурком разговаривать?

К СКОРОПОЕЗДАМ
Постановление муниципалитета № 1214/2001. Лицам без постоянного места жительства зарегистрироваться в ближайшем полицейском участке и получить разрешение спать на скамейке. 
– Тебя волочет быстрее и дальше, чем могут забраться Повсюду!

ГИГИЕНИЧЕСКИЕ УБОРНЫЕ

Косяки Кыся – Н.-Й. Марки $3 за 10, марки из других штатов $5, $6 

ТОПЧИТЕ ЭТОГО ТАРАКАНА! ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ПОЖАРОВ!

– Эй, чуваки, сваливаем! В соседнем квартале патрульная машина!

ТОКСИЧНЫЕ ОТХОДЫ В НЕГЕРМЕТИЧНЫЕ КОНТЕЙНЕРЫ НЕ КЛАСТЬ

Что нам делать с нашим прекрасным городом? 
Опасным и грязным, вонючим гребаным городом? 
Если ты друг Нью-Йорку, если ты брат Нью-Йорку, 
Найди кувалду и на хрен его разнеси. 

Прослеживая крупным планом (8)
Ветры враждебные

Догадайся я, что до этого дойдет,  – с яростью говорил себе Джерри Линдт, – то, наверное, увильнул бы… 
Атмосфера в квартире была как в похоронном бюро, – сплошь приглушенные голоса и хождение вокруг да около, будто бланк с казенными фразами на столике у его кровати был симптомом неизлечимой болезни.
А была-то это всего лишь повестка, какие каждый день рассылали тысячами, а значит, нечто вполне ординарное. И, разумеется, не неизбежное: от призыва можно было увильнуть десятками способов, как легальных, так и нет. Законные пути для Джерри были закрыты: девятнадцать лет, вполне хорош собой – с белокурыми вьющимися волосами и голубыми глазами – и в отличной физической форме. И хотя про альтернативные методы ему было известно все, невозможно ведь дожить до девятнадцати лет и про них не знать, они пугали его гораздо больше, чем перспектива встретиться с узкоглазыми коммуняками.
Парни из его квартала, которых он знал с тех пор, как научился говорить, с радостью за них хватались: обливались духами и тискали друг друга в общественных местах, чтобы доказать свой гомосексуализм (хотя этот трюк был связан с некоторым риском: тебя все равно могли призвать, а потом, как только попадешь под устав, отправить на принудительную терапию), или шли грабить ближайший магазин и совершали при этом максимум глупостей, лишь бы заполучить судимость с желанной припиской: «антиобщественное поведение», или раскладывали прокитайские листовки там, где их неминуемо увидело бы начальство школы или колледжа, или калечили себя, а то и (и это ужасало Джерри больше всего) садились на тяжелые наркотики, предпочитая попасть в клинику, но не под присягу.
Поэтому с завтрашнего дня, знакомьтесь: рядовой Линдт.
Он оглядел комнату. Он жил в ней с раннего детства и привык к этому узкому пеналу – половинке исходной комнаты, которую поделили, когда родилась его сестра. Но теперь он был шести футов росту и, раскинув руки, доставал от стены до стены и уже предвидел, что, возвращаясь домой в увольнение, будет злиться, что она такая тесная.
Сейчас она была захламлена больше, чем когда-либо, потому что он вытаскивал вещи из шкафа, собираясь согласно инструкции в повестке: «Призывнику следует иметь при себе…»
Но со сборами и укладкой уже покончено, а вечер только-только начался. Он прислушался к шумам вокруг и различил три совершенно разных типа шагов – отца, матери и сестры, – которые передвигались по квартире, убирая со стола посуду после ужина, расставляя по прежним местам мебель.
Невыносимо думать, что весь вечер придется провести с ними. Это плохо? Неестественно для сына? Но сестренка смотрит на меня круглыми печальными глазами, словно мерку для гроба снимает, потому что думает, будто этот ее новый чувак Джейми сам господь бог, а он сказал, что только человек с суицидальными наклонностями откажется увиливать от призыва. Ма так храбро сдерживает слезы, что самому хочется разреветься… А па… ну, если он еще хоть раз мне скажет: «Сын, я тобой горжусь!», боюсь, я сломаю ему шею… 
Сделав глубокий вздох, он приготовился принять бой.
– Ты куда? Неужели ты не проведешь последний вечер дома?
Последний вечер. Приговоренный плотно поужинал. 
– Погуляю немного по округе, попрощаюсь кое с кем. Я недолго.
Выбрался. И в половину такого труда не стоило, как боялся. 
Он испытал такое облегчение, что, только выйдя из здания, сообразил, что понятия не имеет, куда направляется. Остановившись как вкопанный, он огляделся по сторонам, смакуя солоноватую свежесть ночного ветерка, обещавшего разогнать затянувшую небо облачную дымку.
Действительность никак не совпадала с порядком вещей, какой он подсознательно предполагал. По книгам и телепьесам выходило, что, впервые покидая надолго родной кров, он должен испытывать обостренную любовь к дому своего детства, вспоминать как будто позабытые, а на самом деле запавшие в душу подробности и мелкие происшествия. А он минуту назад думал о том, что, когда вернется, ужаснется тесноте своей комнатенки, а теперь, выйдя на улицу, думал то же, что и всегда: почему никто не уберет с мостовой мусор, бумажки, пластмассу, пленку, банки, коробки и пачки, и давно пора отремонтировать фасад дома на перекрестке, где «партизаны», чтобы заполучить оружие, разграбили склад спорттоваров, да и вообще «его кров» оставляет желать лучшего.
Столь же туманно маячила на задворках сознания неясная мысль о девушке, которой полагается скрашивать ему последний вечер на гражданке. С тех пор как ему исполнилось пятнадцать, терок он находил без малейшего труда, но предки у него, как, наверное, и все родители, были старой формации, и хотя не поднимали шума, если он возвращался домой под утро, он так и не набрался смелости привести девушку к себе. Он планировал заявить о своих мужских правах сегодня вечером, когда они постыдятся сетовать. И вот он – один-одинешенек. Услышав о том, что он дал вербовщикам взять себя за яйца, девчонки, которые нравились ему больше других, разбежались, и это повальное бегство так его подкосило, что пока ему не удалось заменить их на новых.
Разумеется, было полно мест, где наверняка можно снять терку, но это казалось неуместным. Если верить рассказам и слухам, за время службы ему придется часто это делать, выхода другого не будет.
Нет, ему нужно зайти к кому-то, кого он давно знает. Он перебрал своих друзей и пришел к тревожному выводу, что среди них нет практически ни одного, кто не наговорил бы ему тех же тошнотворных глупостей, что и его семья.
Разве что может быть…
Он сжал кулаки. Был один человек, на которого можно положиться, этот не станет громоздить фальшивые, отвратительные банальности. Его он не видел с тех пор, как решил, что примет повестку, потому что сомневался, что сумеет сопротивляться его убедительным контраргументам. Но сейчас, когда уже не передумаешь, было бы по меньшей мере интересно узнать реакцию Артура Иди-с-Миром.

Артур Иди-с-Миром жил не в многоквартирном блоке, а в доме начала двадцатого века, который когда-то давно поделили с тем, чтобы втиснуть жильцов по числу комнат. Назвали это «холостяцкими берлогами», но получилась убогая меблирашка.
Джерри нервно нажал на кнопку древнего звонка и назвался по интеркому.
– А, Джерри! Поднимайся, – произнес слегка механический голос, и дверь распахнулась.
Артур поджидал его на площадке второго этажа: непонятного и неряшливого цвета кожи человек лет сорока в шортах и тапочках. Его нечесаная борода без какого-либо перехода сливалась со свалявшимся ворсом на груди. Джерри пожалел, что этот ворс не тянется дальше солнечного сплетения: у Артура появился дряблый пивной живот, который неплохо было бы скрыть. Однако выставленный на всеобщее обозрение живот вполне укладывался в отрицание Артуром всяческого конформизма, и если вы против его живота, то, значит, против существования самого Артура.
В руках у него было блюдо с каким-то белым и рассыпчатым веществом, в которое была заткнута ложка. Переложив блюдо в левую руку, Артур протянул правую Джерри.
– Подожди минутку, ладно? – извиняясь, сказал он. – Бенни, похоже, сегодня еще ничего не ел. Надо, пожалуй, отнести ему сахара для поддержания организма, если не для чего другого.
Он толкнул одну из выходивших на площадку дверей, и Джерри мельком увидел полулежащего в кресле молодого человека лет двадцати пяти, одежды на нем было еще меньше, чем на Артуре. Передернувшись, он отошел подальше ждать Артура под его дверью и не слышать доносящихся до него уговоров.
Мразь. Ну просто мразь. И что это за жизнь? 
Замок фирмы «Спаси и Сохрани Инк.» внизу открыли ключом, и по лестнице к нему стала подниматься девушка: лицо у нее было прекрасно, тело закутано в плащ ниже колен. В руке – сумка с продуктами. Заметив его, она механически улыбнулась и взялась за дверную ручку Бенни.
Тут она застыла, а Джерри все никак не мог переварить увиденное: она вела себя настолько обыденно и естественно, что было ясно – она тут живет.
– У Бенни кто-то есть? – требовательно спросила она.
– Э… Артур туда пошел. С сахаром. – Джерри с трудом сглотнул.
– Тогда ладно, – сказала девушка и, взмахнув полами, скинула плащ.
У Джерри перехватило дыхание. Под плащом на ней оказался домашний прикид от «Форлорн&amp;Морлер» из тех, какие однажды попыталась носить в квартире сестра, только вот предки от ужаса на стену полезли. Состоял он из высоких сапог из красной фишнетки, закрепленных мягким шнуром у нее на талии – и все.
Открылась дверь Бенни, и появился Артур.
– А, Ник! – с облегчением сказал он. Во всяком случае, имя прозвучало как «Ник».
– Спасибо, – ответила терка. – Но это было не обязательно. Я уговорю его поесть – ему нравится, как я готовлю.
– Тогда плацдарм свободен, – с пародией на поклон ответил Артур. – Ты ведь не знакома с Джерри, да? Джерри Линдт. Моник Делорн!
Озабоченно кивнув, терка исчезла в комнате Бенни. Отряхнув руки, Артур прошел мимо Джерри, чтобы впустить его к себе.
– Все под контролем, – удовлетворенно сказал он. – Заходи, ну же!
Джерри подчинился, напоследок оглянувшись через плечо, но дверь Бенни уже захлопнулась. Если не считать незначительных мелочей, в тесном пространстве, которое Артур звал своим домом, ничего не изменилось. Здесь все так же царил невероятный хаос, и запах все так же наводил на мысль о разложении, словно здесь громоздились не всевозможные безделушки, а горы пищевых отбросов. Однако и это тоже было частью Артура, его просто невозможно было представить в другом окружении.
На мгновение Джерри почти пожалел, что пришел. От такого человека, как Артур, едва ли можно ожидать восхищения тем, кто добровольно решил защищать выбранный им образ жизни. И все же было что-то липкое в одобрении людей, которые ах как тебя ценят…
– Слышал, призыв взял тебя за яйца, – сказал Артур. – Верно?
Сглотнув, Джерри кивнул.
– Утром мне нужно явиться на призывной пункт в Эллее.
– Тогда прощай, – бодро сказал Артур. – Так, с этим покончено. Что будешь?
– Э… что?
– Я сказал «прощай». Разве ты не за этим пришел? А покончив с прощанием, я предложил тебе… ну… что угодно, что могу предложить. Думаю, у меня есть водка, и знаю, что у меня есть трава, а еще немного триптина, который только-только выбросила на рынок «Джи-Ти» – и в этом хоть какое-то оправдание их существования. Бенни по крайней мере так говорит. Я сам пока еще его не пробовал, поскольку люди с моей группой крови к нему особенно восприимчивы, и меня скорее всего вырубит на три-четыре дня. Поэтому подожду до свободных выходных. Ну?
– Э… выпить, наверное.
– Тогда расчисти себе стул, пока я налью.
Джерри нашел новое место для коробки с кассетами без наклеек и двух грязных одноразовых тарелок и сел. Потом оглядел комнату, и его внезапно охватило желание запомнить окружающее. В комнате все было вверх дном именно потому, что тут было слишком много всего, а Артуру не хватало терпения хоть как-то навести порядок, поэтому по мере необходимости он просто сдвигал в сторону то, что попадалось ему под ноги.
Однако то, что попадалось здесь под ноги, было бесконечно интересным или забавным, в основном азиатским: статуэтки, украшения, вышивки, манускрипты с затейливой вязью, курильницы, музыкальные инструменты, репродукции классических полотен. А еще тут было колесо от телеги, индейский барабан, и серебряная флейта, и бесчисленные книги, и…
– Джерри!
Вздрогнув, Джерри взял подсунутый ему под нос стакан.
Сам устроившись в кресле, Артур задумчиво уставился на него.
– Гм! Я ошибся, да? Просто попрощавшись, мы с темой твоего отъезда не покончили. Она прямо до кишок тебя пробирает.
Джерри кивнул.
– Иногда ты меня удивляешь, – пожал плечами Артур. – Ты не из тех, кто жаждет приключений, и тем не менее позволяешь, чтобы увезти себя из твоего уютного, устоявшегося окружения людям, чьи решения случайны, потому что сами они лишены здравого смысла.
– Не понял.
– Не понял? Все генералы – психопаты. Все солдаты не в своем уме. Строгий психологический факт: территориальность на них отпечатана как штамп, и они никак не оправятся. Я-то думал, ты врубаешься. Даже Бенни просек, а ты гораздо умнее.
– Ты хочешь, чтобы я был как Бенни? – Джерри поморщился. – Ну ладно, он увильнул… И на что он потратил два сэкономленных года? Он же сдохнет еще до тридцати от отравы, которую непрерывно вливает себе в глотку.
– Собственными руками, – сказал Артур. – У тебя есть право убить себя. Ни у кого больше.
– Я думал, ты за эвтаназию.
– Расписка о согласии – удар, тобой же направленный. Остальное – просто механика, сравнимая с ожиданием, когда ванна заполнится кровью, после того как вскроешь себе вены.
– Это совсем другое дело, – гнул свое Джерри. Он испытывал потребность оправдать перед кем-то свое решение, а перетянуть на свою сторону Артура было бы особой победой. – Факт остается фактом, есть люди, перед которыми я в долгу, и есть другие люди, которые готовы отобрать у нас все вплоть до самой жизни. Черт! Пример этому я видел всего десять минут назад, когда проходил мимо разоренного «Эклмена». Знаешь, тот склад спорттоваров через улицу от моего дома?
Артур усмехнулся:
– Ты ждешь от меня праведного гнева? По мне, так пусть лучше стволы и патроны к ним со склада «Эклмена» окажутся у людей с идеалами, чем у жирных тупиц-буржуа из твоего квартала, которым нечего защищать и которые со страху просто палили бы наугад.
– Наугад! Господи, разве не ты рассказывал мне о людях, которые беспорядочный саботаж превращают в хобби?
– Смотри не запутайся, как большинство, Джерри. Чувака, выбравшего себе в хобби беспорядочный саботаж, нельзя ставить на одну доску с тем, кто ради оружия грабит оружейный склад. Этот чувак наносит беспорядочные удары, потому что не знает, что именно в окружающем мире его раздражает. У партизан хотя бы есть своя теория о том, что неверно, и свой план, как это исправить.
– И как долго ты протянешь при правительстве, которое они хотят нам навязать? – вопросил Джерри.
– Меня они расстреляют в первый же день, как только придут к власти. Такие, как я, – на взгляд любого авторитарного правительства, – недопустимые подрывные элементы уже потому, что мне неинтересно навязывать мои идеи силой.
– Но минуту назад ты говорил, что никто не имеет права отнимать жизнь у другого человека. Если у них нет на это права, то что дурного в попытке их остановить?
– Две вещи, – вздохнул Артур и как будто вдруг потерял интерес к разговору. – Кстати, хочешь узнать, что с тобой будет?
– Что?
Пошарив на полу у кресла, Артур нашел какую-то книгу и сдул с нее пыль.
– Старый верный друг, – нежно сказал он. – Не так часто тобой пользовался, как ты заслуживаешь, а? Слушай, Джерри, ты ведь раньше спрашивал совета у «Книги перемен», да?
– Да. Ты мне ее показал, когда мы познакомились. – Опустошив стакан, Джерри отставил его в сторону. – Я тебе сказал, что, на мой взгляд, это куча дерьма.
– А я тебе сказал, что она работает по той же причине, почему нет такой вещи, как искусство. Я напомнил тебе про балинезийцев, в языке которых вообще нет такого слова, но которые просто стараются все делать как можно лучше. Жизнь – континуум. Я, наверное, тебе это говорил, потому что я всем это говорю. Я учил тебя пользоваться стеблями тысячелистника?
– Нет.
– Тогда достань три монеты. Одинаковые, если есть. Я одолжил бы тебе свои, но понятия не имею, где под всем этим мусором мои. Будь тут Моне, он бы живо нам их намонетил.
– Артур, ты отлетел?
– Спускаюсь, спускаюсь. Новый сорт от «Хайтрип» – просто праздник какой-то. В кои-то веки реклама не врет. Просто чудо из чудес. Хочешь, возьми с собой на утро пачку?
– Думаю, мне не разрешат. В повестке что-то об этом сказано.
– Логично. Один из стандартных методов превратить человека в солдата – это отобрать у него радость, от которой он может почувствовать, что жить стоит – даже человеку по ту сторону прицела. Нашел монеты?
Выбирая три из кармана, Джерри думал: Я был прав, что избегал Артура, пока не стало слишком поздно что-то менять. Он в своем цинизме чертовски уверен, а я вообще ни в чем не уверен – даже в том, что этот древний оракул куча дерьма. 
Монеты были брошены, гексаграмма нарисована, и Артур вперился в результат.
– Пи, – сказал он, не потрудившись свериться с книгой. – Со слабой чертой во второй позиции. «Когда рвут тростник, другие стебли тянутся за ним, так как он растет пучком». Проще говоря, единение с ближними еще может спасти положение. Хочешь сам прочесть полный текст?
Джерри со смехом покачал головой.
– Сам знаешь, что я думаю о предсказаниях судьбы!
– Да, знаю, и тебе должно быть стыдно, что ты не воспринимаешь их всерьез. Потому что мне не нравится, как твоя слабая черта поднимается в гексаграмме, превращая ее в Си-кань, «Двойную бездну», а это означает «преумножение опасности». Иными словами, держись начеку, шестерка, иначе быть беде.
– О риске я подумал. Мне не нужна мистическая книжка, чтобы сказать, что, отправляясь в армию, я, возможно, подвергаю себя опасности.
Это Артур пропустил мимо ушей.
– Знаешь, что я думаю? Я думаю, что слабая черта проявится завтра, когда от единения с другими ты перейдешь к подверганию себя опасности.
– Но я и собираюсь «объединиться с другими»! Как еще яснее перевести «пойти в армию» на язык этой книжки!
– Ага! Но более логичный перевод – «оставайся с семьей и друзьями».
Джерри обиженно поднялся на ноги.
– Извини, Артур, – сказал он. – Я надеялся, ты поймешь, что я принял решение и переубеждать меня уже поздно.
– Ну да, признаю. Я только пытаюсь показать, что ты делаешь. Тебе не хочется сесть и продолжить разговор?
– Боюсь, нет. Я просто зашел попрощаться. И мне еще кое к кому нужно зайти, прежде чем идти спать.
– Как хочешь. Но окажи мне услугу. – Артур порылся в горе книг. – Возьми это с собой, почитай на досуге… если тебе его оставят. Не трудись возвращать. Я знаю ее почти наизусть.
– Спасибо. – Взяв протянутую книгу, Джерри рассеянно запихнул ее в карман, даже не посмотрев, как она называется.
– Знаешь что? – продолжал Артур. – У меня такое чувство, что тебе, пожалуй, все-таки нужно послужить в армии. Хотелось бы только, чтобы у тебя было больше шансов вернуться живым.
– Как сейчас все поставлено, потери сведены к минимуму. Они же потеряли не более…
– Одни люди, – прервал его Артур, – с большей вероятностью впутываются в истории, чем другие, это относится и к успеху, и к поражению. Ты из тех, кто ни за что не желает расставаться с иллюзиями. Ты скорее всего бросишься искать… славы или чего там еще – чем объясняют, почему люди рискуют своей жизнью, и ты этого не найдешь, поэтому добровольно пойдешь на какое-нибудь идиотское задание и этот шанс сведешь к тысяче против одного, и…
Он перевернул руку, точно ссыпал с ладони горку песка.
Мгновение Джерри стоял как каменный, потом внезапно дернул на себя дверь и вышел.
Проходя мимо двери Бенни Ноукса, он услышал слабые звуки: скрип, вздох, смешок.
Сгноит себя до смерти, учитывая, сколько дерьма принимает! И у него есть потрясающая терка, красивая терка, а у меня… 
В это мгновение он понял, что не может не верить пророчеству Артура.
И разумеется, его ждет не Учебный лагерь. И разумеется, это Плавучая база. Десятки понтонов, отделенных от берега милей воды. Водная преграда дезертиров не остановит, но пляжа достигнут только самые выносливые пловцы.
Там у длинных столов призывникам приказывают вывернуть карманы и раздеться догола. Капитан в сопровождении старшего сержанта медленно идет вдоль столов, осматривая разложенные на них предметы, а тем временем другой сержант следит, чтобы новобранцы стояли по стойке смирно, а не то… Капитан останавливается против Джерри и переворачивает данную Артуром книгу, чтобы прочесть заголовок.
– «Словарь гиперпреступности», – говорит капитан. – Арестуйте его, сержант. Владение подрывной литературой.
– Но!.. – взрывается Джерри.
– Закрой варежку, солдат, хватит с тебя и одного нарушения.
Джерри давит в себе ярость.
– Разрешите обратиться, сэр, – по всей форме говорит он.
– Разрешаю.
– Я ни разу не открывал эту книгу, сэр. Один друг дал мне ее вчера вечером, и я просто положил ее в карман, а потом забыл…
– Она зачитана до дыр, страницы едва не выпадают, – отвечает капитан. – Добавьте, сержант, ложь офицеру.
Ему удалось легко отделаться: двадцать четыре часа строевой подготовки в полной выкладке – можно сказать, прощение.
Как соизволил заметить капитан, это ведь, в конце концов, первое нарушение.

Режиссерский сценарий (8)
Хребет верблюда

Дональд был потрясен, насколько обыденным показался ему вечерний город. Народу на улицах было меньше, чем днем, из-за той самой паранойи, которой поддался и он, но все же достаточно, чтобы создать приятное оживление и дать ему почувствовать, что он вернулся в те времена, когда только-только окончил колледж и тел на тротуарах толклось на миллион меньше.
Я что, подспудно рассчитывал увидеть, что магазины исчезли с привычных дневных мест? 
Ему захотелось рассмеяться над собственными дурными предчувствиями. Тем не менее что-то не давало ему покоя. Постепенно его мозг распознал причину, Дональд специально это в себе вырабатывал: исходить из мелких вторичных признаков и, не посвящая себя проблеме целиком, подсознательно отыскивать нужную ниточку.
Чересчур шумно. Музыка, в основном хиты последнего поп-парада, гремела повсюду, и потому два или даже три отдельных ритма беспорядочно смешивались в полутоновой диссонанс, но иногда к шлягерам примешивалась и классика: пройдя сто ярдов, он идентифицировал Бетховена, Берга, Ойяку. Впрочем, то же можно было бы сказать и про дневные часы, особенно с тех пор, как производители радиоодежды начали встраивать в швы не наушники, а колонки. Необычным ему показался звук голосов. Повсюду кругом болтали и сплетничали – непозволительная роскошь в суматошные дневные часы.
Подсказка: Эти люди друг друга знают, друг с другом здороваются. 
Безымянные для него, но знакомые между собой, они сбивались на тротуарах в группки по пять-шесть человек. Он едва не принял их за бездомных, как вдруг понял, что даже по нынешним меркам их слишком много, и начал замечать в толпе настоящих нищих: мужчин, женщин и даже детей с печальными глазами, которые цеплялись за мешки с пожитками и ждали ночи и законного шанса прилечь где удастся.
– Ты устал, тебя тяготят заботы? Приди к Иисусу, приди и отдохни на его груди! – взывала с паперти через ручной громкоговоритель женщина-пастор.
– Нет уж, мэм, спасибо, у меня пока мозги на месте! – крикнул ей проходящий мимо центровой в «крокодиловке», и его шестерки хрипло рассмеялись и похлопали его по спине. Центровой был чернокожим, и пасторша тоже. Вообще кругом афрамов было в пять-шесть раз больше, чем днем.
Они посмотрели на меня с любопытством. Подсказка: Цвет кожи? 
Но это был ложный след. Постепенно он отыскал истинную причину. На нем был консервативный, несколько устаревший и совсем немодный пиджак, какой он обычно носил. Большинство прохожих были либо в лохмотьях, как бездомные, которые зачастую по десятку раз натягивают на себя одноразовую одежду, либо те, кто наступление сумерек воспринимал как сигнал дать волю воображению. Не только гопники в «крокодиловках» особого покроя, создававшего впечатление огромных мускулов, но прохожие постарше носили одежду броскую, как оперенье павлина: алый и бирюза, черное дерево и хром. Они красовались в чем угодно – от длинных одеяний в стиле стран РЕНГ до ритуальной раскраски, оттененной парой перьев в стратегических местах.
Ответ: словно в чужой мир попал. 
Он задумчиво кивнул. Было что-то от карибских традиций в том, как эти люди преспокойно расположились посреди улицы точно в палисаднике перед собственным домом. Толчком к этому, вероятно, послужило сооружение купола, поддержавшее и усилившее ощущение разгара лета, которое растянулось на целый год.

Характер кварталов начал меняться. Дональд заметил, что здесь его окликают зазывалы.
– Концерт статики в разгаре, чувак! Всего пятерка!
– Выдержки из Корана по-английски, живой чтец. Неужели это не заинтересует такого умного человека, как вы?
– Узнайте правду, которую скрывает от вас правительство! Записи прямо из Пекина, все факты доступны!
Только пройдя с милю или около того, он – благодаря улыбкам и жестам прохожих – обнаружил небольшую люминесцентную листовку, которую кто-то незаметно налепил ему на спину. Раздраженно сорвав ее, он прочел:
Этот чувак не знает, куда податься. На триптине он, недолго думая, уже был бы там. 
«Джи-Ти» толкает свой продукт? Маловероятно. Ни для кого не секрет, что правительство держит в узде ретивых сотрудников Наркоконтроля, поскольку психоделики оттягивают на себя большую часть потенциальных диссидентов, но официально в большинстве штатов еще существовали законы против них. Скомкав листовку, Дональд бросил ее в урну.
Худощавый, интеллигентного вида афрам пошел вдруг с ним рядом, то и дело бросая на него косые взгляды. Шагов через десять он кашлянул.
– Вы не были на…
– Нет, – сказал Дональд. – Валяйте, гоните свою телегу, а я скажу, интересует ли она меня, тогда мы оба сэкономим время.
Афрам моргнул. Еще несколько шагов спустя он пожал плечами.
– Жаловаться не будешь, отец?
– Нет.
– Хочешь, проверю твой генотип? Покажи мне руки. За пятерку получишь точный научный анализ, у меня и сертификаты есть.
– Спасибо, у меня хватает денег на генанализ.
– Но потомства нет, а? – Афрам глянул на него проницательно. – Может, неприятности с Департаментом евгенической обработки? Нет, не надо мне говорить. Как бы плохо ни было, всегда есть способ поправить дело. У меня есть кое-какие связи, и если тебе по карману генанализ, то, наверное, и их услуги тоже.
– Я чист, – со вздохом сказал Дональд.
Афрам остановился как вкопанный. Дональд непроизвольно сделал то же самое и повернулся, так что теперь они стояли лицом друг к другу.
– Ах ты сукин сын! – прохрипел афрам. – У меня вот… у меня-то серповидный эритроцит, в малярийном поясе это даже на руку было бы, но здесь-то мне ничего не позволяют, хотя я уже трижды был женат.
– Тогда почему бы вам не поехать в малярийные страны? – отрезал Дональд. И опустил руку в карман с газовым баллончиком.
– Чего еще ждать от бледнозадого! – фыркнул афрам. – Почему бы тебе не убраться назад в Европу?
Раздражение Дональда внезапно утихло.
– Послушай, брат, – сказал он, – тебе бы познакомиться с моим соседом, тогда сам все понял бы. Он тоже афрам.
– Против тебя я ничего не имею, – сказал афрам. – Чем меньше вас живет как нормальные люди, тем лучше. Но плакать стоит о другом – у тебя ведь чернокожий сосед. В следующем поколении, того и гляди, и высокое содержание меланина в коже в список запрещенных генов внесут!
Плюнув так, чтобы плевок приземлился ровно в дюйме от ботинка Дональда, он повернулся на каблуках.
Подавленный этой стычкой, Дональд пошел дальше. Он даже не обращал внимания, переходит он улицу или сворачивает за угол. Сознание иногда реагировало на случайные раздражители: похожее на вой банши завывание полицейской сирены, вспыхнувшая из-за мелкой обиды потасовка детей, вездесущая музыка, – но мозг его напряженно работал.
Упомянутые афрамом малярийные страны подтолкнули его на размышления, которые в конечном итоге привели его к сегодняшнему разговору с Норманом о Бенинии. Как всегда, компьютер в его подсознании перетасовал информацию и выдал ее в новом порядке.
Государство захочет знать, зачем Элиу Мастерс обращался в «Джи-Ти». Допустим: Государство знает зачем. Если или Дагомалия, или РЕНГ смогут уговорить Бенинию войти в их состав, противной стороне придется начать войну, иначе она потеряет лицо. Единственное, что может эту войну предотвратить: а) президент Обоми, который, как и все мы, смертен, и b) вмешательство внешней силы, против которой они могли бы сплотиться. В таком случае!.. 
Внезапно его осенило. Десять лет он читал по пять дней в неделю за вычетом отпуска, и в результате в его памяти скопились все сведения, необходимые для того, чтобы сделать наиболее вероятный прогноз.
Но в то же мгновение, когда его осенило, догадка была снова вытеснена в подсознание. Застыв как вкопанный, он удивился, куда это, собственно, его занесло?
Судя по названию улицы, он дошел до задворок Ист-Сайда. В настоящее время этот район находился на самой нижней ступени цикла разрушения и обновления, который временами уподоблял город живому организму. В конце прошлого века он пережил краткое мгновение славы: несколько десятилетий в этот район заброшенных домов у реки стекались, следуя из Виллидж за богемой, всевозможные очковтиратели и мнящие себя гениями неврастеники, пока к 1990-м или около того квартплата здесь не взлетела до небес. Но колесо повернулось снова, и заскучавшие и состоятельные выехали. Теперь элегантные здания снова ветшали под макияжем рекламы: «В пылу порки требуйте гель «Потенция», «Маскью-лайны» со всем миром справляются одним махом», «Спроси чувака, который чухал чуйку…» Поверх щитов зигзагами тянулись в высь пожарные лестницы, обросшие мусором словно деревья мхом.
Дональд медленно повернулся вокруг себя. Здесь людей на улицах было меньше. В воздухе пахло гнилью. Всего в нескольких минутах ходьбы – сияние огней, людская суета и толчея, которые он, сам того не заметив, оставил позади, поэтому стоит ли удивляться, что местные жители предпочитают проводить свои вечера в другом месте? Магазины были закрыты, если не считать тех немногих, которые могли себе позволить автоматизированные кассы, но и в них почти не видно покупателей. Впрочем, тишины тут все равно не было, – в городе не осталось тихих мест, – но все звуки словно бы доносились издалека: не из ближайшего здания, а из следующего, не с этой улицы, а с соседней.
Сейчас перед ним раскинулась своего рода роскошь былых времен, более двадцати лет назад включенная архитекторами в проект обустройства квартала: тематическая детская площадка, умело втиснутая меж двух высотных зданий, по сути, трехмерная головоломка для лазанья, спроектированная так, чтобы беспечный ребенок никогда не мог упасть дальше одного невысокого уровня. С мгновение его разум отказывался улавливать взаимосвязь между абстрактными линиями и осязаемой реальностью. Потом благодаря перспективе, отделяющей далекое от близкого, сложилась внятная картинка, и он понял, что смотрит на самую настоящую римановскую лестницу из бетона и стали, подсвеченную фонарями на невысоких столбиках. Часть фонарей, разумеется, была разбита.
Среди пугающих железных балок-ветвей что-то двигалось. Не зная, человек ли это, Дональд осторожно опустил руку в карман и начал натягивать на пальцы каратан-ду.
Чудовищное, невероятно гибкое существо помаячило на трамплине миниатюрного обрыва и приобрело реальность – всего лишь тень, отброшенная прошедшим перед уцелевшим фонарем ребенком.
Дональд даже охнул от облегчения. Тут ему пришло в голову, что ему, наверное, подсунули психоделик, но потом он отмел эту мысль и задался вопросом, нет ли в воздухе паров какого-нибудь наркотика, который искажал бы его зрение.
Механически натянув до запястья каратан-ду, он стал поспешно отступать к привычным улицам: скорей – к знакомым местам.
Неожиданно для себя, ведь в этой местности такси не поймать, он в ста ярдах впереди увидел неспешно катящую машину с огоньком на крыше. Он окликнул водителя, и тот помахал в ответ – по лобовому стеклу скользнула тень.
Негромко урча, машина поравнялась с ним. Он почти уже было опустился на сиденье, когда водитель включил гидравлический контроль двери.
Не спеши. 
Слова прозвучали у него в голове так ясно, словно кто-то произнес их с пассажирского сиденья. Задержав руку на дверце, он поискал глазами, что могло его встревожить.
Наверно, игра воображения. Уже собственной тени боюсь… 
Но нет. К соплам кондиционера было прикреплено устройство, автоматически посылающее сигнал тревоги в полицейский участок, если таксист выпускал в кабину сонный газ. В устройстве кто-то покопался: пластмассовая печать с сертификатом ежегодной инспекции поменяла свой цвет на воспаленно-красный. Ему попался мошенник: есть такие таксисты, которые нелегально травят своих пассажиров газом, а потом везут их на темную улицу, чтобы ограбить.
Дверца закрылась. Но не захлопнулась. Даже учитывая силу гидравлики, она не смогла раздавить чувствительную к удару каратан-ду, которую Дональд оставил в щели. Раздался лязг металла, и руку Дональда до самого локтя тряхнуло ударной волной, но он сохранил достаточное присутствие духа, чтобы не выдернуть руку.
По закону, городские такси были спроектированы так, что не могли тронуться с места при незакрытой двери. С другой стороны, у Дональда не хватило бы сил отжать дверь и вырваться наружу.
Патовая ситуация.
Водитель за бронированным стеклом все давил и давил на кнопку контроля дверей. Дверца открывалась и закрывалась, но каратан-ду выдерживала. С внезапным спокойствием Дональд пытался рассмотреть таксиста, но тот осторожничал и не давал увидеть свое лицо даже в зеркальце заднего вида. Само зеркальце было повернуто так, что закрывало фотографию на лицензии, да и вообще его роль играл миниатюрный телевизор.
И что мне делать теперь? 
– Ну ладно, Салманасар.
Дональд вздрогнул от рева, вырвавшегося из встроенного в крышу динамика.
– Я сейчас открою, ты пойдешь своей дорогой, и делу конец. Что скажешь?
– Нет, – ответил Дональд, удивляясь собственной решимости.
– Ты не сможешь выйти, если я тебе не позволю.
– Ты не сможешь тронуться, если я тебе не позволю.
– Надеешься, что патрульная машина проедет, а? Легавые сюда по собственной воле не заглядывают!
– Ну, рано или поздно кто-то заметит такси, которое стоит посреди улицы с огоньком «занято», а с места не двигается.
– Кто сказал, что он горит?
– Его нельзя выключить, пока дверь незакрыта!
– Думаешь, нельзя? А я ведь отрезал сигнализацию полиции.
– И это всем видно, теперь печать красная.
– Ты первый за две недели, кто это заметил. Прошлому я оттяпал пальцы.
Облизнув губы, Дональд воззрился на ближайший тротуар. Этот район был немноголюден, но не совершенно пуст. Как раз сейчас подходила старая афроамериканка. Высунувшись в щель, Дональд позвал:
– Леди! Вызовите полицию! Этот таксист – мошенник!
Старуха уставилась на него, перекрестилась и поспешила дальше.
Таксист кисло рассмеялся.
– Ты что, не знаешь, как тут обстоят дела, Салманасар? Забыли тебя на это запрограммировать?
У Дональда упало сердце. Он уже готов был признать свое поражение и предложить выйти, когда его внимание привлекло движение на углу улицы.
– А ты говорил, что полицейские здесь не ездят, – воскликнул он.
– Верно.
– А как насчет машины, которая к нам приближается?
Таксист тревожно вперился в экран телевизора.
Он что, думает, я блефую? Но это не блеф… это самая что ни на есть настоящая патрульная машина! 
Бронированная, вооруженная слезоточивым газом и огнеметом патрульная машина осторожно подкрадывалась к неподвижному такси. Водитель включил сигнал сирены – «проезжайте».
– Убери руку с колонки, – сказал таксист. – Давай по-хорошему. Чего тебе надо? У меня есть связи… мозголом, ягинол, терки, чего хочешь устрою.
– Нет, – сказал Дональд, на сей раз победно.
Теперь ему уже видны были силуэты полицейских в патрульной машине. А еще на тротуаре успели собраться с десяток прохожих. Парочка подростков-афрамов кричали полиции что-то неразборчивое и складывались пополам от хохота.
Дверца патрульной машины открылась, и Дональд расслабился. Осталась каких-то пара секунд.
Но едва легавый ступил на тротуар, словно из ниоткуда его накрыло градом мусора. Громко выругавшись, он вытащил тазер и выстрелил наугад в темноту детской площадки. Послышался крик. Прохожие бросились в укрытие. Водитель из машины Дональда вывалился на мостовую, и полицейский выстрелил еще раз – в него, – но промахнулся. Теперь с какой-то площадки пожарной лестницы наверху обрушился уже мусорный бак: сперва его содержимое, а затем сам контейнер, раздался скрежет, потом грохот. Высунувшись из окна, второй полицейский выстрелил приблизительно в сторону нападавших.
Запоздало сообразив, что дверь уже больше не давит ему на пальцы, Дональд выкарабкался из машины и закричал полиции: надо не тратить попусту патроны, а ловить психа. Полицейский, выглядывавший из-за приспущенного бокового стекла, распознал в нем только живую мишень и открыл огонь. От свиста болта, пролетевшего у него над ухом, Дональд судорожно сглотнул и поспешил перебраться на тротуар.
Высунувшаяся из-под низкого навеса рука схватила его за колено. Возможно, жест был дружеский, но откуда Дональду было это знать? Выхватив из кармана газовый пистолет, он пустил струю в лицо вцепившемуся в него человеку.
Крик. Девчоночий голос: «Не смей трогать моего бра…»
По обеим сторонам улицы распахнулись окна. Из зловещих теней детской площадки с воплями выбежали упивающиеся потасовкой дети и принялись швырять всем, что попадалось под руку: кусками битого асфальта, пустыми банками и пачками, обломками труб. Перед Дональдом возникло красивое темное лицо, искаженное яростью. Беспорядочные вспышки тазеров – это полиция палила без разбору. Кто-то цветисто выругался по-испански: «Да подхватит этот козолюб сифилис и трипак!»
Дональд замахнулся на девушку, пытавшуюся расцарапать ему лицо, и запоздало вспомнил про каратан-ду. Затвердевшее до металла ребро ладони пришлось ей по губам, и, заливаясь кровью и постанывая, она отлетела на середину улицы под яростные прожектора патрульной машины.
– Бей паршивцев!
Откуда они повылезали? 
Вся улица внезапно ожила, точно разворошенный муравейник, окна и двери выблевывали людей. Блестели металлические прутья, из глоток рвался визг звериной ярости, лопались стекла, и осколки острым ранящим дождем сыпались на головы внизу. Сирена патрульной машины только увеличивала общий гвалт, и два полицейских, рискнувших из нее выйти, поспешили убраться назад за секунду до второго мусорного залпа. Между патрульной машиной и такси, сидя на корточках, раскачивалась покалеченная девица, из рассеченной губы на зеленое переливчатое мини-платье капала кровь. Дональд вжался в декоративную нишу ближайшего здания, никто не обращал на него внимания, ведь те, кто присоединился к драке с опозданием, сочли, что в воплях девушки повинны полицейские.
Патрульная машина попыталась сдать назад. Через все еще приопущенное окно Дональд услышал, как сидящие в ней кричат в микрофон, требуя прислать подкрепление. У фонарной тумбы рыгнул огнемет, и металл растекся, как жир на сковородке. На багажник машины рухнул фонарный столб и тем лишил ее пути к отступлению. С криками радости десятки людей побежали достраивать импровизированную баррикаду. Откуда-то сверху бросили банку с маслом, а огнемет ее поджег. Приплясывая, как дервиши, мальчишки и девчонки издевались над полицейскими в свете фар их же машины. Кто-то сумел заработать очко, подбив левую фару, и она со звоном разлетелась. Водитель слишком поздно вспомнил, что следовало бы поднять щиты из проволочной сетки. Еще один победный крик, и от удара очередным камнем крыша машины загудела, как стальной барабан. Полетели чешуйки краски и осколки, один попал в глаз стоящему поблизости, и он, закрывая лицо руками, закричал, что ослеп.
Это предопределило ситуацию.
– О Господи, – пробормотал Дональд. С тех пор как он ходил в школу, ничто в его устах не походило на молитву так, как эта фраза. – Это же бунт. Это же… это же… бунт !..

Контекст (9)
Критика оружия

«Те, кто испытывает потребность засорять свое восприятие алкоголем, ягинолом или мозголомом, попросту не врубаются в простую истину, что от измененного состояния сознания реальный мир всегда можно распознать по одному его уникальному свойству: он, и только он один способен совершенно застать нас врасплох.
Возьмите два куска сероватого вещества и соедините их. Результат: разрушенный город.
Разве мог кто-нибудь предсказать или предвидеть нечто подобное, пока о реальном мире не стало известно достаточно, чтобы установить свойства вещества под названием «уран-235»?
Люди не устают удивляться тому факту, что у хиромантии есть солидная научная база. Как только была сформулирована идея генетического кода, любой, у кого есть хоть крупица ума, мог бы сказать, что нет никакой априорной причины, почему расположение складок и линий на ладони человека не должно быть связано с его темпераментом – это все равно что связь генов с общей хромосомой. И впрямь полно причин предположить, что это именно так, поскольку мы не полные идиоты – как я уже указывал раньше, – и не будь в хиромантии какого-то весомого и соответствующего реальному опыту элемента, мы бы давно уже от нее отказались и стали бы гоняться за другой химерой. А их всегда хватает.
Но потребовалось сорок лет, чтобы провести доскональное исследование и продемонстрировать, что подозрения вполне обоснованны. Это представляется мне удивительным – или, лучше было бы сказать, приводящим в уныние.
Ну ладно, чему сегодня стоит удивляться?
Тому факту, что, узнав так многое о самих себе – рисунки на наших ладонях всего лишь один пример того, как мы готовы проанализировать себя до составляющих молекул, и можно смело утверждать, что недалек тот день, когда мы не просто сумеем гарантировать пол нашего потомства (если цены будут по карману), но даже выбирать, заполучим ли мы в семью математического гения, музыканта или дебила (думаю, кто-то захочет разводить дебилов как комнатных собачек), – мы придем к тому, что будем меньше знать о наших реакциях вообще, чем мы знаем о поведении неживых предметов, вроде кусков урана-235.
Или, быть может, здесь нет ничего поразительного. Не будучи полнейшими идиотами, мы проявляем к этому потрясающую склонность».
«Вы: Зверь» Чада С. Маллигана 

(ИСТОРИЯ: Папаша Гегель говорил, что у истории мы учимся лишь тому, что мы ничему у нее не учимся. Лично я знаю людей, которые не способны даже научиться на ошибках и событиях сегодняшнего утра. Гегель, похоже, смотрел в будущее.
«Словарь гиперпреступности» Чада С. Маллигана) 

Прослеживая крупным планом (9)
Маковое семя

Это правда грязная, скучная дыра или только такой кажется, потому что кончился трип? В такое место следует входить, уверенно и тяжело ступая на своих двоих, просто на случай, если они протестировали все, что им пришло в голову подвергнуть анализу, но если верить людям сведущим, то конечные продукты выводятся из организма за тридцать шесть часов воздержания, что означает свободное падение.
Но оно так быстро наскучивает.
Деталь за деталью: поблекшая желтизна пластмассовых стен, окна, наполовину затемненные, потому что солнце светит на дальнюю их сторону; различные плакаты в рамках, наглядно демонстрирующие всевозможные правила, которым нужно следовать; скамьи, по всей видимости, спроектированные так, чтобы на них было неудобно сидеть, чтобы лицам без определенного места жительства не захотелось бы являться снова – чтобы посидеть и погреться; повсюду запах затхлости, пыли, древней бумаги и старой обуви.
О природе здесь напоминал только пол, выложенный плиткой с рисунком из опавшей листвы, запаянной под прозрачным пластмассовым покрытием. Но и он – чистой воды обман, ведь, присмотревшись, замечаешь, как орнамент повторяется, а если скосить глаза, листья исчезают за пеленой царапин и потертостей, наследием бесчисленных прошаркавших по комнате ног, и в результате видна только единая плоскость цвета навоза.
– Уже недолго.
– Хорошо бы.
Остальные ожидающие подняли глаза: звук, сам факт человеческой речи здесь диковина, стимул продержаться еще немного. Тут были сплошь женщины, от двадцати до пятидесяти, и все на большей стадии, чем у Мак: у одних животы тяжело лежали на коленях, у других округлость едва-едва наметилась. Эти последние, надо думать, пришли за результатами кариотипирования. От одной только мысли, что длинной иглой у нее из чрева станут брать жидкость, Мак передернуло, и она спросила себя, из скольких сидящих здесь женщин бюрократы до срока извлекут бэбиков.
Словно для того, чтобы укрыться в ее защищающей женской ауре, Роджер, единственный здесь мужчина, придвинулся к ней ближе и приобнял за плечи. Погладив его пальцы, она улыбнулась углом рта.
Даже одетая как обычно, в давно не стиранные слаксы и в бесформенную блузетку, которая больше бы подошла женщине много крупнее нее, Мак была поразительно красива. У нее было правильное овальное лицо, обрамленное мелкими черными дредками, большие черные глаза и золотисто-смуглая кожа, так что она казалась красавицей из племени дикарей. И пока еще беременность никак ее не изменила, только улучшила форму груди.
Она усмехнулась собственным мыслям, и Роджер крепче сжал ее плечи.
– Мисс Шелтон, – произнес бестелесный голос. – И… э… мистер Гоуэн.
– Это мы, – сказал, вставая, Роджер.
За дверью, распахнувшейся при их приближении, оказался усталого вида мужчина лет сорока, который сидел за столом под портретом короля и королевы и их двоих (сосчитайте один-два, респектабельное число, как у ответственных людей, два!) детей. На столе перед ним выстроились стопки формуляров и анкет и несколько стерильно запечатанных контейнеров, на крышечках которых были оставлены места для имен и дат.
– Садитесь, – сказал он, даже на них не посмотрев. – Вы мисс Мак Шелтон?
Мак кивнула.
– И… э… сколько?
– Что?
– Сколько прошло с тех пор, как вы забеременели?
– Мой врач сказал, около шести недель. Я пошла к нему, когда у меня случилась задержка, а он посоветовал прийти к вам, как только я пойму, что это не дисфункция.
– Понимаю. – Мужчина занес ответы в формуляр. – А вы отец, да, мистер Гоуэн?
– Если Мак так говорит, то да.
Мужчина бросил на Роджера быстрый взгляд, будто подозревая его в легкомыслии.
– Ха! Ну, всегда хорошо, когда объявляется предполагаемый отец. Хотя, конечно, сегодня на это нельзя полагаться. И вы хотите выносить до конца срока, мисс Шелтон?
– Что?
– Вы действительно хотите родить ребенка?
– Конечно хочу!
– Тут «конечно» не уместны. Большинство приходящих сюда женщин тащат с собой ворох всего, что, по их мнению, даст им разрешение на аборт: список перенесенных в детстве болезней, сказки про бабушку, на сто первом году жизни впавшую в маразм, или лицемерные шутки про мальчика в соседнем квартале, у которого, по слухам, была корь. Вы собираетесь пожениться?
– А это тоже предписано законом? – огрызнулась Мак.
– К несчастью, нет. И мне не нравится ваш тон, барышня. То, что, как вы выражаетесь, «предписано законом», просто вопрос человеческой экологии. Учитывая, что при ста тысячах жителей наш остров и так перенаселен, не было бы смысла и дальше растрачивать наши материальные и человеческие ресурсы на такую роскошь, как обучение идиотов или подтирание задниц слабоумным. Все развитые страны мира уже стали на эту точку зрения, и если вы хотите обойти юридические ограничения на деторождение, вам придется поехать в страну, которая все равно не сможет дать вам приличного здравоохранения. Здесь, по крайней мере, вы будете уверены, что у вашего ребенка, с одной стороны, не будет наследственных заболеваний, а с другой – ему обеспечат должную защиту от пред- и постнатальных рисков. Что вы станете делать с ребенком после того, как он родится, дело ваше.
Мак снова захихикала, и Роджер сжал ей локоть, чтобы заставить ее замолчать.
– Если лекция закончена… – намекнул он.
Мужчина пожал плечами:
– Хорошо. Ваш врач сказал, что вам следует с собой принести?
Из отвисших карманов «крокодиловки» Роджер выгрузил несколько герметически закрытых контейнеров.
– Образцы мочи, ее и моей. Образец спермы вот в этом пластиковом пакете. Обрезки ногтей, волос, образцы слюны и носовой слизи. Все здесь.
– Хорошо. – Но, судя по голосу, мужчина доволен не был. – Протяните руку, мисс Шелтон.
– Это больно?
– Да.
Уколов ей палец иглой, он выдавил каплю крови и собрал ее на листок фильтровальной бумаги, которую положил в подписанный конверт.
– Теперь вы, мистер Гоуэн.
Повторив процедуру, он откинулся на спинку стула.
– На сегодня все. Если не проявится очевидного наследственного дефекта, вам позволят сохранить беременность до тринадцатой недели, а затем вы должны явиться в больницу на кариотипирование. Вам сообщат за три дня. Всего хорошего.
Мак мешкала.
– А что будет, если мне не позволят? – помолчав, спросила она.
– Как повернется. Если проблема в ваших генах, вас ждут аборт или стерилизация, если это из-за его генов, к которым вы привнесли рецессив, то аборт и судебное постановление, запрещающее вам зачинать детей вместе.
– А если я не явлюсь на аборт?
– То попадете в список разыскиваемых. Если вас поймают, то арестуют и посадят в тюрьму. В любом случае ни одна больница страны не примет вас к себе в родильное отделение, вас не станет обслуживать ни одна акушерка, а если ребенок родится с дефектами, то будет помещен в закрытую клинику. – Тут мужчина несколько смилостивился. – Звучит, наверное, жестоко? Но, боюсь, это бремя ответственности перед следующим поколением, которую приходится брать на себя нам сегодня.
Мак снова хихикнула, и Роджер, краснея от неловкости, вывел ее из кабинета.
На улице она порывисто обняла его и запрыгала на месте.
– Роджер, у нас получится, у нас получится!
– Да-да, надеюсь, – с меньшим энтузиазмом ответил он.
– Ах ты старый пессимист! Может, это от того, что ты давно не закидывался? У тебя с собой что-нибудь есть?
– Жвачка мозголом. Но разве тебе не положено такого избегать?
– Нет, док сказал, малышу может повредить только ягинол.
– Ты уверена?
– На все сто. Я специально его спрашивала, и он мне сам сказал.
– Тогда ладно.
Он вынул пачку из кармана, и они вместе зачавкали жевательной резинкой со слабым привкусом аниса, ожидая, когда их поволочет и поднимет. В ожидании они осматривались по сторонам. В дальнем конце мрачной лондонской улочки маячили заграждения с большими плакатами, где указывалось, что проезд закрыт из-за дорожных работ; согласно плану переустройства мегаполиса новые трассы закладывались поверх существующих улиц, пешеходам оставались лишь узкие дорожки и туннели.
Мало-помалу красные с белым шесты заграждения стали превращаться в стебли экзотических растений, в особенности полыхали маками алые полосы. Воспоминание о серой приемной врача, о гадком бюрократе, который их допрашивал, поблекло как сон. Прижимая руку к животу, словно силой воли благословляя совершающееся там чудо, Мак благоговейно округлила глаза.
– Он ведь увидит этот мир, правда? – прошептала она. – Не именно этот… не этот заляпанный дерьмом, закопченный и пыльный, жуткий город, а другой, прекрасный и всегда удивительный. Роджер, какой амфетамин выводится с молоком? Нужно позаботиться, чтобы наш малыш вообще никогда противного мира не видел!
– Нужно будет у дока спросить, – сказал Роджер. По его лицу разлилась безмятежная уверенность. – Док много кому, кроме нас, помог, уж он-то знает.
Он взял ее за руку, и они пошли – два единственных реальных человека во вселенной пошли по вымощенной самоцветами улице в страну любви.

Контекст (10)
С водой ребенка выплеснули

«Ладно, согласен, сущая глупость тратить годы на подготовку квалифицированного медицинского персонала, психологов и им подобных, а потом отправлять эти кадры туда, где их труд все равно не даст никакого ощутимого результата, поскольку предложенный им материал изначально безнадежен: слабоумные, например. Я даже готов допустить, что у таких людей застарелый комплекс жажды власти и им нравится распоряжаться беспомощными овощами, хотя вам придется немало потрудиться, чтобы окончательно меня убедить. И уж конечно, я не стану оспаривать тот факт, что нас просто слишком много – в качестве доказательства мне хватает программ новостей со всеми этими голодами в Азии, эпидемиями, еще вспыхивающими в Латинской Америке, и наделавшим шуму феноменом кочевничества в Африке, который возник лишь потому, что земля по полгода не в состоянии кормить тех, кто на ней живет. Тут я с вами спорить не стану.
Но мы-то какие меры принимаем? Возьмем для примера гемофилию. Это заболевание не помешало своим жертвам становиться коронованными главами Европы, и почти все они неплохо себя зарекомендовали, за исключением совсем уж откровенных кровососов, которые просто просиживали троны, пока не проявились гены. Только не говорите мне, что английский король Генрих VIII или русский царь Иван Грозный были потомками королевы Виктории. Или возьмем билль, согласно которому некоторые штаты объявили вне закона тех граждан, у кого есть перепонки между пальцами рук и ног. Найдется немало врачей, которые будут доказывать, что это всего лишь адаптация, начавшаяся в те времена, когда люди были близки к амфибиям, обитали в низинах и на болотах и питались в основном сорняками и моллюсками.
А как насчет шизофрении? Специалисты так до сих пор и не договорились, являются ли ее биохимические симптомы результатом реакции на стресс или они врожденные, или все зависит от ситуации, и те, кто в определенных ситуациях подвержены им больше других, в иных, более благоприятных обстоятельствах совершенно безопасны. Что до меня, я вообще не верю в подлинную наследственность. На мой взгляд, мы склонны копировать модели поведения, какие детьми наблюдали в своих семьях, а дальше просто срабатывает спроецированный групповой рефлекс вроде убийства младенцев, которые, по статистике, намного чаще случаются среди детей и внуков жестоких или неумелых родителей вне зависимости от их генотипа. У вас склонные к шизофрении родители, вы усваиваете их модель поведения, вот и все.
А как насчет диабета? Да, признаю, это серьезное заболевание, и больному приходится как на костыль опираться на медикаменты. Ну да, моя фамилия Дринкуотер, что вполне может означать, что кое-кто из моих предков – как французы с фамилией Буало и немцы по фамилии Тринквассер – был больным диабетом маньяком с патологически усиленной жаждой.
И существуй евгеническое законодательство в те давние времена, когда люди обзаводились фамилиями, моим предкам запретили бы иметь детей, и меня бы на свете не было.
Разве вы не понимаете? Меня бы на свете не было! »

Режиссерский сценарий (9)
Разделится сам в себе

Как рука, которая, сжав ком пластилина, оставляет в мягкой поверхности рисунок из папиллярных линий и меж пальцев выдавливаются вязкие валики, так реальность чудовищным формовщиком накрыла, придавила собой Дональда Хогана. Выдавилась, разбрызгалась во все стороны сама его личность, а с ней растворилась и способность думать и принимать решения, так что он превратился в пустую оболочку, реагирующую на внешние раздражители.
Некоторые социологи доказывали, что в настоящее время городской житель балансирует на грани нестабильного равновесия: его здравый смысл способен рухнуть под весом последней капли, соломинки, как хребет пресловутого верблюда. Люди, свиньями гардаринскими копошащиеся и хрюкающие над обрывом, по утверждению социологов, это чувствуют и потому стараются по возможности избегать скопления себе подобных в чрезмерно переполненных городах. В таких странах, как Индия, от скученности никуда не деться: в городской среде смерть от голода наступает медленнее, поскольку тут люди ближе к пунктам раздачи рационированного продовольствия, к тому же порожденная недоеданием летаргия уменьшает трение и взрывы насилия, сводя его до спорадических вспышек. Но сравнительно хорошо питающееся население Америки и Европы может ввергнуться в хаос без предупреждения иного, нежели общее ощущение раздраженности, для снятия которой наши сограждане обычно носят при себе упаковку транков.
Последняя связанная мысль, какую смог сформулировать Дональд, была о том, что одно дело читать о вероятности возникновения, совсем другое – смотреть, как эта вероятность воплощается в реальности.
Мир завертел Дональда, и он потерял себя.

НА АВАНСЦЕНЕ: патрульная машина.
Выкрашенный белым, трапециевидной формы бронемобиль тринадцати футов в длину и шести в ширину. Его колеса скрыты от попадания пуль под защитными подкрылками, в центре – плоская плита батареи, от которой работает мотор, в окнах передней части кабины – бронированное стекло, дополнительно защищенное поднимающимися и опускающимися решетками. В задней части кабины, предназначенной для перевозки арестованных и, в случае необходимости, раненых, – массивный металлический откидной борт, а также полозья для носилок и сопла подачи усыпляющего газа. На капоте – две фары белого света с охватом 150 градусов (одна сейчас разбита, так как водитель замешкался и не поднял вовремя защитный экран из проволочной сетки), по углам крыши – прожектора с регулируемым широкоизлучателем; еще на крыше вращается в небольшой башенке газовая пушка дальнобойностью в шестьдесят ярдов, выстреливающая гранаты, начиненные битым стеклом. Для использования только в экстренных случаях под юбкой капота – сопла подачи реактивного масла: им можно затопить прилегающие улицы озерцом огня, чтобы отразить любые атаки, пока сидящие в машине ждут помощи, дыша подаваемым в маски кислородом из встроенных в систему кондиционирования баллонов. Машину могут повредить мины, три последовательных попадания в корпус из ручного тазера, при условии, что удары придутся на расстоянии меньше двух дюймов друг от друга, или падение на нее стены здания, но все остальное, с чем она может столкнуться в ходе средней руки городских беспорядков, ей нипочем. Тем не менее мощности батареи не хватило, чтобы протаранить или оттолкнуть с дороги как брошенное такси, в котором автоматически включился и остался заблокированным до закрытия дверей ручной тормоз, так и фонарный столб, упавший ей поперек кормы, теперь он к тому же придавлен наваленным (с отчаянными усилиями и ругательствами) мусором на тумбу и надежно заякорен почтовым ящиком, надетым на сам фонарь.

У РАМПЫ: словно материализовавшись из воздуха, тротуар запрудили десятки, сотни людей, в основном афрамов, но среди них и немного пуэрториканцев, немного белых. Девица с электронным аккордеоном (играет он немыслимо громко, поскольку выставлен на максимум, и от этого дребезжат оконные стекла и гудит в ушах) визжит, перекрывая крики, блюз, который подхватывают, топая в такт ногами, остальные: «Что нам делать с нашим прекрасным городом? Опасным и грязным, вонючим гребаным городом?» Контрапунктом к нему звучит лязг брони патрульной машины, когда находится, чем в нее кинуть: в ход идут куски асфальта, мусор, бутылки, банки. Сколько еще до того, как даст залп газовая пушка и польется подожженное масло?

ФОН: гряда одинаковых двенадцатиэтажных зданий, каждое из которых тянется на целый квартал, едва прерывается каньонами улиц, тем более узких, что с отказом от машин в черте города одной полосы вполне достаточно для муниципального транспорта и такси. Ближайшие остановки автобуса – на углу слева и в двух кварталах справа. Вдоль тротуара тянется четырехдюймовый бетонный бордюр, достаточно низкий, чтобы через него переступить, но слишком высокий, чтобы помешать любому проходящему мимо дозволенному транспорту сбить пешехода. На стенах каждого здания – рекламные щиты, поэтому зрители с верхних этажей выглядывают из поблекшего океана, из середины буквы «О», из паха всегда готовой принять вас терки. Единственное отклонение в этой скалообразности улицы – детская площадка: точно вторжение Эйнштейна в упорядоченный мир Евклида.

СВЕРХКРУПНЫЙ ПЛАН: орнаментальных деталей на фасаде здания против детской площадки, у которого прикорнул Дональд, немного больше, чем на соседних: широкое крыльцо, поднявшись по ступеням которого открываешь дверь, и ряд плоских контрфорсов, расположенных попарно с проемом в два фута между ними и суживающихся от двух футов внизу до острия на уровне четвертого этажа. Как раз в такой амбразуре Дональд укрылся от света прожекторов, мечущихся взад-вперед бунтарей и импровизированных снарядов. Лязг металла наверху заставил его поднять голову. Кто-то пытался отогнуть от стены выдвижную пожарную лестницу: с такой позиции удобнее бросать хлам на крышу угодившей в ловушку патрульной машины.

Вззз-хлоп-плюх. Вззз-плюх. Рррр-вззз-плюх.
Газовая пушка.
О стены разбивались снаряды, и из каждого выползало с кварту инертного пара, который, оседая, стекал в узкие водостоки. Первые жертвы закашляли, завыли, повалились на колени, ведь именно они получили полную, концентрированную дозу, а те, кому посчастливилось оказаться в стороне, пригнулись и на полусогнутых поспешили прочь.
Вззз-хлоп-плюх. Рррр-вззз-плюх.
Девушка, которой он рассек губы, спотыкаясь, выбиралась с середины улицы, причем прямо на него. Движимый смутной потребностью прийти на помощь Дональд сделал шаг из своего укрытия в амбразуре меж контрфорсами и окликнул ее. Она пошла на дружелюбный голос, вообще не видя говорящего, и тут сзади ему в плечо ударили кулаком. Углом глаза он разглядел, что кулак черный. Он пригнулся, уклонился. Теперь газовая пушка обстреливала его сторону улицы, и с первыми же завитками дыма стало больно дышать. Те, кто пока избежал отравления, полезли на скелетные ветки детской площадки, точно древние люди, спасающиеся от стаи волков. Девушка разглядела своего брата (это он ударил Дональда), и они вместе рванули к перекрестку, совершенно позабыв про обидчика. А Дональд последовал за ними… все ведь куда-нибудь бежали.
НА УГЛУ: чуваки, опоздавшие к началу потасовки, и присоединившаяся к ним шобла мелких хулиганов, вооруженных палками и большими жестяными банками, в которые били как в барабаны; при виде патрульной машины толпа завыла от счастья.
– Газ!
Крик пресекся. На другой стороне улицы находится магазин, автоматизированный и защищенный системой видеонаблюдения. Владелец или менеджер уже приехал и сейчас поспешно закрывал ставнями из проволочной сетки витрины и двери, поймав в ловушку трех покупателей, на лицах которых читалось скорее облегчение, чем досада. Брошенный чьей-то рукой камень ударил в последнее незащищенное окно, за которым, к несчастью, оказалась стойка со спиртными напитками. С грохотом обрушились бутылки и банки, гора последних заблокировала так и не успевшую стать на место решетку, и кое-кто в толпе решил, что магазинчик – мишень много лучшая, чем патрульная машина.
Над головами – оглушительное гудение. Крохотный одноместный вертолетик, способный маневрировать между крышами высотных зданий и куполом Фуллера, чье зардевшееся брюхо служило Манхэттену небом, прилетел на разведку, чтобы известить потом штаб-квартиру полиции о масштабах беспорядков. Из чердачного окна откуда-то справа раздался – бах! – выстрел из старомодного спортивного ружья. Вертолетик дернулся и, визжа лопастями (это пилот пытался удержать высоту), вошел в пике и сел прямо на мостовую. Вне себя от радости, что ей отдали на растерзание еще одного легавого, толпа хлынула приветствовать его дубинами.
Дональд убежал.
На ближайшем же перекрестке полным ходом шла операция по пресечению беспорядков. Две цистерны с водометными шлангами методически смывали людей с тротуаров в дверные проемы. При виде этой опасности Дональд повернул в противоположную сторону, но там его ждали сборочные машины, сродни фургонам для перевозки буйнопомешанных, но снабженные двумя похожими на лопасти снегоочистителей устройствами, призванные исполнять ту же функцию, что и водометы, но не столь мягко. Предполагалось, что если держать людей в постоянном движении, у них не будет шанса организовать сплоченное сопротивление. Прилетел, гудя, еще один вертолетик и стал забрасывать улицу гранатами со слезоточивым газом.
Дональд оказался одним из пятидесяти человек, которых гнали впереди полицейского транспорта, поскольку они забрели в чужие угодья и им некуда было приткнуться. Заметив, что кое-кто ныряет в подъезды домов, Дональд протолкался к стене одного здания, но у первой же двери, к какой он подошел достаточно близко, чтобы за ней спрятаться, стояли двое вооруженных дубинками афрамов, которые сказали: «Ты не нашего улья. Убирайся, пока не покусали».
Тем временем на перекрестке встретились две цистерны с водометами и человекосборник, от которого убегал Дональд. Человеческую массу изо всех трех улиц-рукавов заталкивали в четвертый, гнали назад к исходной точке беспорядков. Теперь люди бежали вплотную друг к другу, с воплями наступая на пятки вопящим же ближним.
Патрульная машина стояла все на том же месте. Водитель гудком приветствовал коллег в человекосборниках. Газ по большей части развеялся, оставив на мостовой задыхающиеся и блюющие жертвы, но конца беспорядкам, похоже, не предвиделось. На бетонных сучьях детской площадки мужчины и женщины еще орали блюз, который под вой и грохот электроаккордеона пела девушка: «Найди кувалду и на части его РАЗНЕСИ!» Практически все окна были выбиты, и под ногами хрустело стекло. Людей сгребали вместе с мусором в единую гигантскую свалку, и не только от перекрестка, с которого гнали Дональда, но и с противоположного конца улицы тоже. Полиция прибегла к шоковому плану: оцепить район, не давать хулиганам передышки, согнать в кучу, после чего похватать и развезти по участкам.
Предприимчивые или просто сохранившие головы подростки запрыгивали на «руки» человекосборника, проезжавшего мимо площадки, а с них в укрытие на неравномерно расположенных бетонных сучьях. Дональд упустил возможность последовать их примеру: когда он до этого додумался, площадка уже осталась позади.
Не сознавая, что делает, он толкался, бил кого-то ногами и кричал вместе со всеми, едва замечая, пинает он мужчину или женщину, белого или афрама. У него над головой прогремел еще один залп из газовой пушки, и ухающая музыка смолкла на полутакте. Запашок газа достиг Дональда и из человека превратил в животное. Размахивая руками, не соображая, кто его ударяет, лишь бы была возможность дать сдачи, он стал пробиваться к группе людей, которая как раз врезалась с другого конца улицы в толпу, несшую его самого.
С воем турбин на крыши садились тюремные вертолеты – эдакий непотребный гибрид паука и стервятника – и забрасывали сети, чтобы унести в них бунтующих. Дональд то охал, то сухо рыдал, то и дело вмазывал кому-то, кого-то пинал ногами и не чувствовал ответных ударов. Вдруг перед ним возникло темное лицо, показавшееся ему чем-то знакомым, но думать он мог только о парне, которого полил из газового баллончика, того, чья сестра из мести на него напала, и пришлось ударить ее по лицу, разбить ей губы в кровь. От ужаса он принялся дубасить стоящего перед ним человека.
– Дональд! Перестань, Дональд. Перестань!!!
Из лопающихся при ударе о стены гранат снова потек газ. Дональд лишился сил работать кулаками, и это вернуло ему толику здравомыслия, прежде чем он потерял сознание.
– Норман, – произнес он. – О Господи… Норман. Мне так…
Извинение, тот, у кого оно испрашивалось, и говорящий – все унеслось в никуда.

В гуще событий (7)
Статус истинного искусства

Я видел накарябанное в углу на стене на каря-кря-кря-крябанное на угугуглу мяустенное кошкоцарапкой кря-крябанное что я видел на угуглу карябанное то забыл, а значит неважно ЗНАТЬ ЧТО ВАШИМ РУКАМ НАБОР ПОЛИФОРМ ПОДАРИЛ ЧУВСТВО КАКОЕ ИСПЫТАЛИ МИКЕЛЬАНДЖЕЛО И МОРА РОДЕНА И РУА ПОЭТОМУ позвольте нам проанализировать ваш метаболизм и составить вам и только вам препарат, гарантирующий улет, дольше и дальше  скрестив калейдоскоп с компьютером, мы создали Коллайдерскоп, превращающий вашу повседневность в восхитительную тайну которую знает ТОТ У КОГО ЕСТЬ УШИ ДА УСЛЫШИТ ВСЕ СЛУЧАЙНЫЕ ШУМЫ СТАТИКИ® ГЕНЕРАТОРА архитектуры завтрашнего дня которая станет сворачивать вовнутрь объемы помещений и сжимать пространственное звучание БЕТХОВЕНА КОНЦЕРТ ДЛЯ СКРИПКИ СОЛО ИСПОЛНЯЕТ ЭРИК МУНК-ГРИН перед включением записи не забудьте справиться у нас о наличии оригинальных, генерированных компьютером произведений искусства в дополнение к вашей цветовой схеме  экзотические вкусовые ощущения вы получите от самых заурядных продуктов, посыпав их «Задница-соль» перед подготовкой ПОСЛЕДНЕГО СТОЛКНОВЕНИЯ МАСС ПЛАНЕТАРНОГО ОБЪЕМА В ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЙ МОДЕЛИ 31 – НА БОБИНЕ EG92745 если вы этого не читали значит не отпраздновали свой двадцать первый – «придает совершенно новый смысл самому термину «роман» ! НОВЫЙ ШАГ ВПЕРЕД НЕТСЬЮК ТЕКСТУРЫ И ФОРМЫ БЕСКОНЕЧНО ЗАТЯГИВАЮТ, НО НЕ ВЫЗЫВАЮТ ЗАВИСИМОСТИ (СТРОБИРОВАНО) величайший креативный художник, создающий модели одежды для «Гондолы» МАКБЕТ С ЛУННОЙ БАЗЫ НОЛЬ УИЛЬЯМА ШЕКСПИРА И ХЭНКА СОДЛИ бесплатное шоу тонитовых фейерверков и прекрасная возможность самовыражения выплеснут накопившуюся в вас ненависть  вы хотите сказать что еще не купили часобомбочку у Эда Ферлингхэма? превратят ваш дом в продолжение вашей индивидуальности  «МЫ МАРИОНЕТКИ» НОВЫЙ БАЛЕТ ШОНА самое увлекательное занятие нашего столетия это изучение схоластического потенциала английской «вербальной Кареццы», потому что она всегда как будто вот-вот уже здесь но никогда не проявляется а  ВЕЛИЧАЙШЕЕ ИСКУССТВО У НАС В ЗАГОНЕ КОГДА В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ВЫ ИСПЫТЫВАЛИ ЭКСТАЗ В ПОСТЕЛИ? в «Галерее XXII век» теперь носят только самую древнюю одежду или покупают уникальные одноразовые вещи или голыми ходят под «дерьмодуш» Алана Зельгина  наконец духи в элегантных флаконах от «Двадцать первый век» от «Арпеже» достигли статуса истинного искусства СЕГОДНЯ НА ПЯТИДЕСЯТОМ КАНАЛЕ В СОВЕРШЕНСТВЕ ГОЛОГРАФИЧЕСКОГО ОБЪЕМА полихромная загадка в исполнении «Троицы» Шоплейс Шоплейс Шоплейс  ЛЮБИТЕ СВОЮ СКЛОННОСТЬ К РАЗЛОЖЕНИЮ И ПОЗВОЛЬТЕ НАМ ПОМОЧЬ ЕЕ РАЗВИТЬ ПОСРЕДСТВОМ антиквариата какого вы никогда не видели прежде потому что мы его изобретаем на ходу и его теперь повсюду уйма как насчет балинезийских колпаков на колеса или хай-фай системы в стиле не-подлинного ар-нуво? танцуйте зок с подлинно акклиматизированным к свободному падению шиком в наших студиях  ТЕАТР В ДЫРЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВАГНЕРОВСКОГО ЛОУ-ЭНД-ГРИНА автокрик для интеллектуалов встраиваем без дополнительной оплаты в вашу приставку ИСПЫТАЙТЕ «ВОНЬ» КАТРОМЕЙНА ПОДРОБНЫЕ ИНСТРУКЦИИ ПРИЛАГАЮТСЯ никогда не скучайте на поп-параде «Тоновариатор» всех перекраивает под ваш любимый стиль от Баха до Бронштейна и Бейдербека и кого захотите  КОГДА МЫ ГОВОРИМ СЕНСАЦИОННЫЙ ТО ПОДРАЗУМЕВАЕМ ЧТО ОН ОБОСТРИТ ВАШЕ ВОСПРИЯТИЕ МЯГКИМ И НЕ ВЫЗЫВАЮЩИМ ЗАВИСИМОСТИ устали и все приелось пришлите нам скажем $1000 за вторжение в квартиру трех человек с красками и ведрами дерьма $1500 за вооруженное ограбление и вынос всего движимого имущества с диалогом и максимальным повреждением сантехники особые расценки до $3500 наконец гастрономия приобрела статус истинного искусства в руках Ноэля Ноэля  КАЖДАЯ БАНКА НАШИХ КОНСЕРВОВ СПРОЕКТИРОВАНА ВЕЛИЧАЙШИМ ГЕНИЕМ СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ и вы тоже можете реализовать свой творческий потенциал на наших индивидуальных курсах БУДЬТЕ ЕДИНСТВЕННЫМ В СВОЕМ КВАРТАЛЕ КТО ПРОЧТЕТ ЭТИ РАССКАЗЫ НА ПЕРГАМЕНТЕ РУЧНОЙ ВЫРАБОТКИ С НЕПРЕВЗОЙДЕННОЙ КАЛЛИГРАФИЕЙ наконец-то презираемое доныне тактильное восприятие может пожать плоды творческого гения великого художника приобретайте «Жгучку-Стингл» ® ВЫ УЖЕ НАПИСАЛИ СВОЕГО «ХРИСТА В ЭММАУСЕ» Выбросите свой старый фотоаппарат на свалку и купите голографический модный ОГРАНИЧЕННОЕ ИЗДАНИЕ В ОДИН МИЛЛИОН ПРОНУМЕРОВАННЫХ ЭКЗЕМПЛЯРОВ мы можем перепрограммировать вашу жизнь, чтобы сделать ее артистически гармоничной  КОГДА ГОВОРЯТ БОТТИЧЕЛЛИ ВЫ ДУМАЕТЕ ЭТО СЫР ДА! СЕГОДНЯ ЭТО СЫР И ГАСТРОНОМЫ ПРИЗНАЮТ НАШИ ДОСТИЖЕНИЯ Школа Независимого Телевидения представляет  путешествие вслепую тема завтрашнего открытого фривента ежедневная смена экспозиции в Музее Прошлой Недели  ЛЕКЦИЯ ПО ИСКУССТВУ ДЕПРЕССИВНОГО КИНО С ПОКАЗОМ НАСТОЯЩЕГО ФИЛЬМА НИКАКИХ ПЕРЕЗАПИСАННЫХ КОПИЙ наконец в руках великого творца был реализован потенциал телевидения как у вас в последнее время со снами и это спрашивает не ваш психоаналитик а те кто восприняли индуктор сна как следующий логичный шаг  наконец платье занимает свое полноправное место в ряду изобразительных искусств в руках ИСТИННОГО ТВОРЦА В ОБЛАСТИ КОСМЕТИЧЕСКОЙ ХИРУРГИИ ДОКТОРА не упустите свой шанс сделать вашу семью произведением ИСКУССТВА С УСПЕХОМ НАВОДИТЬ СПРАВКИ вы возлюбите а не возненавидите то что преподносит вам мир если  ДОБРОВОЛЬНО ПОЙДЕТЕ ПОДОПЫТНЫМ НАРИКОМ НА ОТКРЫТЫЙ ФРИВЕНТ С КРУГЛОСУТОЧНОЙ СЕНСОРНОЙ ИНТЕРФЕРЕНЦИЕЙ декоративных окаменелостей ГРЯДЕТ РОМАН В ПРЯМОМ ЭФИРЕ ИНТЕРАКТИВНОЕ ОБЩЕНИЕ С АВТОРОМ о разводе который не жизнь в целом но переживание и умение подобрать домашнего питомца под подогнанных под вашу личность трансгенных животных всех видов  НАКОНЕЦ СТАТУС ИСТИННОГО ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОГО ИСКУССТВА БЫЛ ПРЕДОСТАВЛЕН умению переосмыслить ваши переживания преобразовав их в упорядоченные модели И ВАШ КОНЕЦ ТОЖЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕМ ИСКУССТВА ЗАДУМАННЫМ ВАМИ ВО ВСЕХ ТРАДИЦИОННЫХ ФОРМАХ КАЗНИ ДОСТУПЕН ВО ВСЕХ ДОСКОНАЛЬНО ДОСТОВЕРНЫХ ИСТОРИЧЕСКИХ ДЕТАЛЯХ ВЗРЫВ УТОПЛЕНИЕ УСЕЧЕНИЕ ГОЛОВЫ ПАДЕНИЕ С ВЫСОТЫ УМЕРЩВЛЕНИЕ ВСЕМИ ВИДАМИ ОРУЖИЯ НАПРАВЛЕННОГО НА ВАС ИЛИ ДРУГИХ ЛИЦ ОТ «УСТРАНЕНИЕ ИНК.» КОМПАНИИ КОТОРАЯ ПРЕВРАТИТ ВАШУ СМЕРТЬ В ИСТИННОЕ ИСКУССТВО (нелегально в следующих штатах…)
(ИСКУССТВО. Прозвище моего лучшего друга из Тулсы, штат Орегон, с которым я познакомился, когда нам было по одиннадцать лет. Хотелось бы получить от него весточку. Слишком много ходит кругом мошенников, присвоивших себе его прозвище всуе.
«Словарь гиперпреступности» Чада С. Маллигана) 

Прослеживая крупным планом (10)
Матерная любовь

Растянувшаяся нагой на кушетке, с волосами, выкрашенными в моднейший бронзовый оттенок, который по всеобщему мнению ей идет, за экраном, который закрывает большую часть ее тела от видоискателя телефона, но омывает ее сине-белыми сполохами ламп дневного света, Саша Питерсон вовсе не выглядела на свои сорок. Округлые формы, упругая кожа на шее, на плечах, на грудях с карминовыми сосками, на животе и лобке с волосками, выкрашенными под цвет кудрей на голове (никогда ничего не пропускай, никогда ничего не выдавай, никогда-никогда-никогда не забывай ни одной уловки), она весила чуть больше, чем следовало бы, но не настолько, чтобы начать беспокоиться.
– Не вполне ему пара, – говорила она экрану. – Конечно, Филип был разочарован, когда я так сказала, но какие тайны могут быть у матери от единственного сына, это же, согласитесь, самые близкие человеческие отношения. Если меня что-то сильно тревожит, я говорю об этом открыто и, разумеется, от Филипа ожидаю того же. Извини, Элис, одну минутку. Милый!
Сидевший в кресле у дальней стены Филип в выходном костюме покроя, популярного среди холостяков лет десять назад, поднял глаза. Это был двадцатилетний детина с угрями, побороть которые не смогли даже самые современные дерматологические ухищрения.
– Принеси мне еще одну «отвертку», ладно?
Рука с безупречно хромированными ноготками протянула пустой бокал эпохи короля Якова. В хрустальных гранях разлетелся алмазными брызгами свет ультрафиолетовых ламп.
– Ты не против, если я себе тоже смешаю?
– Лучше не стоит, милый. Ты уже выпил один, а ты ведь не настолько… э… закаленный, как твоя старая мамочка, правда? – И когда он забрал бокал, вернулась к видеофону: – Поэтому сомневаюсь, что мы снова увидим Лейси. Какая жалость, ведь она по-своему и впрямь милая девочка и, не будем отрицать, умненькая. Но она… мы же не боимся говорить начистоту, правда? – простушка. К тому же она на три года старше Филипа, а на мой взгляд, в их возрасте это совершенно несоразмерная разница, как по-твоему? Я хочу сказать, если брать в процентном отношении… Ведь Филипу только двадцать. О, миллиард спасибо, солнышко!
Когда сын наклонился, она потрепала его по волосам, потом забрала у него и снова поставила рядом с собой бокал.
– И раз уж ты все равно встал, сладенький, прикури мне «Бэй Голд», ладно? Только смотри не затягивайся, хорошо?
Подойдя к столу, Филип открыл портсигар с косяками, поднес к кончику огонь и послушно выпустил первую одну восьмую дюйма в равнодушный к кайфу воздух.
– Впрочем, я все равно сегодня остаюсь одна, он встречается с милым Аароном, они вместе учились, когда Филип занимался… Силы небесные, тебе уже давно пора идти, а, сливочный ты мой?
– Если ты не против.
– Господи помилуй, нет, конечно! Разумеется, я не против! Но ты же вернешься, как только сможешь, обещаешь? – Металлизированными коготками она забрала у него косяк. – Поцелуй свою старую мамочку на прощание и передай привет Аарону.
Чмок-чмок.
– Ты ведь любишь свою мамочку, правда, Филип? Ну, до встречи. Да, кстати, Элис, я вот зачем звоню: я припомнила, будто ты говорила, что знаешь кого-то в том департаменте, где разбирали дела, когда пришла повестка мальчику Уилкинсов. Ну, вот и нас наконец постигла неизбежная неприятность, и хотя это сущая чепуха, я подумала, может быть, ты…
– Да, Саша, – сказал Филип, отвечая на вопрос, про который она давно забыла.

Режиссерский сценарий (10)
В установленном порядке

Громадный, расширяющийся человеческий вакуум. Руки, ноги, живот – точно туннели, дребезжащие с каждым ударом отвратительного пульса тошноты. Понемногу, болезненно стягивается паутинка нестойких перекрестных ссылок и складывается в…
Личность. Позывы к рвоте. Синяки. Все тело ломит. Дональд Хоган. Он предпочел бы не приходить в сознание, остаться в черной пустоте, но действие полицейского сонного газа вдруг прекратилось, а побочные эффекты были специально сведены к тошноте и слабости, самым унизительным ощущениям.
Перекатившись на бок, он обнаружил, что никакой опоры под ним нет. Страх упасть неизвестно куда заставил его собраться. Поглядел и схватился он одновременно: рука потянулась к металлическому пруту, глаз воспринял безумную, неразрешимую загадку форм и линий.
Он едва не скатился с чего-то, что более напоминало полку, чем койку, но даже скатись он, то все равно упал бы всего на пару дюймов – он лежал на самом нижнем уровне. За стальной решеткой тянулись ряды поставленных одна на другую ячеек, в каждой из которых лежало тело. Дональд вяло решил, что и по его сторону решетки, наверное, есть похожие отделения, в одном из них находится он сам. Мужчина и женщина в полицейской форме, проходя по проходу, нажимали кнопки бегунков, поднимающих решетки, которые отделяли один комплект заключенных от другого. Визжал и лязгал металл. Полицейские вошли в его отсек, у каждого было по диктофону, в которые они говорили по очереди в зависимости от того, был ли регистрируемый заключенный мужчина или женщина. Вот они нагнулись и, не опуская диктофонов, начали обыскивать лежащего без сознания беднягу. На полке против него, как заметил вдруг Дональд, в луже собственной блевотины лежала светловолосая девушка.
– Давай скорее, – сказала женщина. – Эта партия едва-едва нюхнула и скоро уже прочухается.
– Ладно. Вот этот по документам…
Дональд опрометчиво попытался сесть и обнаружил, что над головой у него всего девять дюймов, к тому же, ударившись о верхнюю полку, он привлек внимание полицейских.
– Видишь, о чем я говорила, – сказала женщина, с тяжким вздохом повернулась и приказала ему через разделительную сетку: – Ложись… И твой черед настанет.
Дональд усилием воли опустил на пол правые руку и ногу, а потом мучительно перенес на ноги весь свой неподъемный вес, рукой при этом цепляясь для равновесия за четвертую полку.
– Что происходит? Где я?
Насколько хватало глаз, голые лампочки освещали ряды выложенных точно в морге тел.
– Да уймись ты, – сказала женщина и повернулась к нему спиной.
– Послушайте! Вы похватали скандалистов, но во всем виноват таксист-мошенник…
– Вот дерьмо! – Полицейский топнул – несообразно манерный жест для дюжего детины шести футов ростом, мускулистого и со сломанным носом. Но в наши дни… – Ладно, говнюк, в чем дело?
– Таксист! Это из-за него начались беспорядки! Вы нашли таксиста?
– Какого таксиста?
– Мошенник-таксист запер меня у себя в машине, но мне удалось заблокировать дверь, потому что на мне была каратан-да, и я заклинил механизм и…
– Есть тут что-нибудь о такси? – спросил полицейский у своей напарницы, которая пожала плечами.
– У меня что, есть время выяснять, почему их сюда притащили?
– Понял? Заткнись и жди своей очереди, говнюк, – сказал Дональду полицейский. – Или еще одну дозу газа получишь. А вот этот, – возобновил свой отчет он, женщина поднесла к его рту микрофон, чтобы записать его слова, – у нас…
К немалому своему потрясению Дональд узнал человека, чьи карманы взялся обшаривать полицейский.
– Вице-президент «Дженерал-Текникс». Вот уж с кем вы неприятностей не оберетесь!
– Что?
– Это Норман Хаус из «Джи-Ти»!
Это действительно был Норман – лежащий как бревно или восковой манекен: глаза устало закрыты, руки брошены на грудь кем-то, кто его сюда приволок.
– Верно, – протянул полицейский, рассматривая найденное в кармане удостоверение личности. – А ты откуда знаешь?
– Я вместе с ним квартиру снимаю.
Полицейские обменялись взглядами.
– Докажи, – сказал, протягивая руку, мужчина.
Дональд порылся в карманах (каратан-да и газовый баллончик – разумеется! – исчезли) и наконец нашел собственное удостоверение, которое неловко просунул меж прутьями решетки.
– Адрес совпадает, – неохотно признал полицейский. – Надо, пожалуй, вытащить их отсюда, Сил. Не стоит связываться с «Джи-Ти».
Бросив на Дональда взгляд, полный такого отвращения, на какое способна только лесбиянка, женщина выключила диктофон.
– Ну ладно, кровосос паршивый, – сказала она. – Можно подумать, делать нам нечего. Но о’кей.
– Жди здесь, – сказал мужчина. – Мы не можем до тебя добраться, пока не дойдем до самого конца и не вернемся.
– А как насчет этого? – спросила его напарница, указывая на Нормана.
– Вызови бригаду с носилками. Может, у нас еще есть время, пока кто другой не проснулся и не начал бузить.
Поднимаясь и опускаясь, стонали и выли решетки, образуя безумный металлической фон шагам парочки, которая удалилась по своим следам к первому тюремному отсеку. Вот где, собственно, он находится, сообразил Дональд. Первоначальная планировка камер потерялась в ходе многократного переоборудования, когда снова и снова пытались высвободить еще немного места, пока наконец лимит уже не был исчерпан, осталось разве что закрывать заключенных в ящики-гробы и вытаскивать их, как в морге, по мере необходимости.
Наконец они вернулись к нему, выпустили, и он спотыкаясь побрел по выложенному плиткой коридору, где его передали другой служащей, которая привела его в пустой кабинет.
– Ждите здесь, – сказала она. – Скоро кто-нибудь придет с вами поговорить.
Это «скоро» тянулось и тянулось. Рухнув на жесткий стул, Дональд опустил голову на руки, спрашивая себя, не стошнит ли его прямо сейчас.
Но и закрыв глаза, он продолжал видеть ряды тел, разложенных под металлической сеткой.

– Ваша фамилия Хоган?
Дональд недоуменно поднял голову. В комнату вошел мужчина с капитанскими погонами и как раз обходил угол длинного стола, чтобы сесть в дальнем его конце. В руках у него была папка с бумагами.
– Д-да.
– По всей видимости, вам известно что-то о том, как начались беспорядки сегодня вечером. – Открыв ящик стола, капитан вытащил микрофон на шнуре и щелкнул клавишей магнитофона. – Выкладывайте.
– Я сел в машину таксиста-мошенника и…
Устало кое-как изложил подробности.
Капитан кивнул.
– Ну да. К нам поступило сообщение, что один такой паршивец обрабатывает этот район – один бог знает почему, ведь, казалось бы, таким следует промышлять на окраинах, где люди чаще пользуются такси и где у пассажиров при себе кредитных карточек и наличности больше, чем на вашей территории.
– Это не моя территория.
– Тогда что, скажите на милость, вы там делали?
– Я… э… гулял.
– Вы что делали? – не поверил своим ушам капитан. – И часто вы так поступаете?
– Н-нет. Я вдруг сообразил, что отвык выходить из дому по вечерам, если только не иду в определенное место, скажем, в гости к кому-нибудь. Поэтому я…
– Господь милосердный. Только не берите это себе в привычку, ладно? У нас и без вашей помощи неприятностей хватает.
– Послушайте же! – Дональд начал приходить в себя и даже выпрямил спину от возмущения. – Не моя вина, что мошенник…
– Нет? Тогда посмотрите на себя!
Дональд растерянно опустил глаза на одежду, перепачканную помоями, которые летали по улице вокруг патрульной машины, и от одного этого вида позывы к тошноте вернулись с новой силой.
– Я грязный, – как-то неуверенно сказал он, – но…
– Грязь тут ни при чем. Скольких вы видели в этих угодьях людей, которые были бы одеты как вы? В вас сразу распознали чужака. И чтобы вы превратились в искру, которая вызовет взрыв, не обязательно нужен был мошенник с такси. Это могли быть чернокожий центровой и его шестерки, решившие повеселиться за ваш счет, или грабитель, увидевший в вас легкую поживу, да кто угодно. Вы поступили чертовски глупо, и в результате в здании моего участка появилось лишних две сотни человек, а оно по своей вместительности и с половиной не пригодно справляться!
– Не понимаю, какое вы имеете право так со мной разговаривать! – вспыхнул Дональд. – С той парой сотен невиновных, которых похватали на улице, таксиста вы поймали?
– Не слишком ли вольно вы разбрасываетесь цифрами, а? – вполголоса сказал капитан. – Пара сотен, но невинных ли? Что-то я в этом сомневаюсь. И таксист, если замешкался и вовремя не убежал, вполне может быть среди них, так что придется вам отнять от своей цифры хотя бы одного, если не больше. А еще у нас тут, полагаю, есть, – он поднял руку, чтобы загибать пальцы, перечисляя группы, – хулиганы и мародеры, которые разбили витрину магазина и сбежали с большей частью спиртного и косяков, плюс люди, срубившие фонарный столб, плюс те, кто повредил мои патрульные машины, плюс огромное число людей, которые завалили улицу разлагающимися отбросами и создали угрозу здоровью жителей квартала, и, уж конечно, несколько десятков тех, кто поспешил схватиться за самое разное оружие, к примеру пушку, из которой сбили один из моих патрульных вертолетов, и дубинки, которыми до смерти забили пилота. Вы говорили…
– Он погиб? – медленно переспросил Дональд.
– Мало кто сможет оживить человека, которому раскроили череп, а мозги размазали по мостовой, а?
– О Господи, – выдавил Дональд.
– Я в Господа не верю, – парировал капитан. – И вообще мне бы не хотелось верить ни в кого, кто создал такое вонючее отродье, как вы. Убирайтесь, пока я не предъявил вам обвинение в разжигании беспорядков.
Он выключил магнитофон и смахнул его назад в ящик стола, который со стуком закрыл.
– И будь у меня время, – заключил он, – думается, я и сам бы так поступил.
Дрожа всем телом, Дональд заставил себя подняться.
– Вы считаете, – начал он, – что сегодня человеку можно запретить ходить по улицам его родного города только потому, что с ним может случиться нечто такое, что случилось со мной?
– Сами можете вероятность посчитать, – сказал капитан. – На данный момент у нас есть все доказательства, что в ста процентах случаев именно так и происходит. Убирайтесь, пока я не передумал, и своего черномазого сожителя с собой прихватите, будьте так добры. Он все еще не в состоянии сам добраться до дома, но я был бы весьма признателен, если бы он не занимал у меня место.

Контекст (11)
Так пойди и скажи

«На мой взгляд, самая страшная из когда-либо опубликованных книг – это «Статистика ссор со смертельным исходом» Льюиса Ф. Ричардсона. Вы, вероятно, о ней даже не слышали, хотя для понимания дерьма, в какое вы влипли, она важна почти так же, как «О происхождении видов» Дарвина, которое вы проходили в четвертом классе. И именно потому, что она вселяет такой ужас, доступ к ней получают только те «эксперты», которые надлежащим образом укрыты за броней предвзятости, помогающей им начисто сбросить труд Ричардсона со счетов.
Впрочем, вы и по этой теме тоже, разумеется, считаете себя экспертом – в точности так обстояли дела, когда Дарвин начал ворошить осиное гнездо. Люди знали, что они, обладающие сознанием и разумом существа и, по всей видимости, соглашаясь признать сходство между собой и хорошо знакомыми им животными, приписывали это сходство недостатку воображения у Создателя – или, возможно, даже восхваляли должно пуританскую бережливость в Его нежелании отказываться от добротного рабочего проекта, уже прошедшего полевые испытания на обезьянах.
Поэтому вы верите, что в интересах своей семьи, друзей и соотечественников (и никого иного!) натягиваете военную форму, берете выданное вам оружие и отправляетесь умирать кроваво и грязно на болоте в каком-то таком месте, куда ни за что – даже будь вы столетний долгожитель, побывавший уже везде, кроме Марса, – не поехали бы в отпуск.
А Ричардсон, по сути, продемонстрировал то (и это было подтверждено небольшой группкой людей, которые последние полвека продолжали его работу), что война подчиняется стохастическому распределению: иными словами, с одной стороны, она никогда не бывает абсолютно случайна, а с другой – ее причины и характер не поддаются единой систематизации. Абстрактная модель существует, но невозможно вывести формулу, которая была бы применима и верна в каждом специфическом случае.
Иными словами, феномен войны независим от волевого элемента. Не имеет значения, какое именно было – и было ли – принято рациональное решение: война, как и погода, просто случается.
Задолго до Ричардсона, если быть точным, перед Первой мировой войной, Норман Энджелл продемонстрировал, что концепция войны ради выгоды устарела. Победители зачастую несут затраты и потери большие, чем побежденные. Он был прав, и Первая мировая война это доказала. Вторая мировая война вбивала в нас эту истину всеми средствами, вплоть до ядерного оружия. Если бы речь шла об отдельном человеке, мы бы считали свидетельством безумия многократные начинания, результатом которых оказывается потеря именно того, чего данный человек, по его утверждениям, пытался добиться. Не менее противоречит здравому смыслу это и в международных масштабах, но если вы в последнее время слушали новости, то не могли не заметить, что нечто подобное происходит сейчас с большим размахом, чем когда-либо в истории. Китайцы все так же блеют об упадке государственности, что не мешает им совершать опустошительные вторжения на территории своих соседей, а это – с истинно марксистской неизбежностью – вынуждает их ставить под ружье и строжайше контролировать свое население. Американцы и их союзники (те немногие, что еще у нас остались) похваляются своим беспрецедентным уровнем личной свободы и с готовностью поступаются своей независимостью в пользу вашингтонского компьютера, известного как подборщик призывников, который ежедневно приговаривает их сотнями к смерти, столь же бессмысленной, как гибель римских гладиаторов. Иначе говоря, предположим, на безмозглого идиота из вашего квартала (пока «Джи-Ти» не представит доказательств, что Салманасар действительно способен развиться в полноценную личность, я по-прежнему буду рассматривать компьютеры всех мастей как олигофренов со сверхспособностями в своей узкой области) раз в неделю накатывает психоз, в состоянии которого ему жизненно необходимо зубами и ногтями разорвать кого-нибудь на части, и ваши соседи пришли к соглашению, что каждая семья по очереди должна отправить кого-нибудь из своих членов прогуляться туда, где живет этот маньяк, и отдать себя на заклание… Ну? Я же говорил, что вы в данной теме дока. Именно это происходит с призывом, вот только он берет не тех членов семьи, без которых вы могли бы обойтись: скажем, впавшую в маразм бабушку ста семи лет от роду или младенца, каким-то образом проползшего через фильтр евгенического законодательства и родившегося с фенилкетонурией. Он забирает самых красивых, самых здоровых, самых жизнеспособных, и никого другого.
Вам это ничего не напоминает? А должно было бы, ведь в фольклоре встречаются самые любопытные догадки, одна из них повторялась на протяжении бесчисленных тысячелетий. Начиная с прикованной к скале Андромеды и кончая девственницами, отдаваемыми дракону, которого зарубил святой Георгий, тема уничтожения самых дорогих, самых ценных, самых незаменимых среди наших родичей возникает в легендах снова и снова. С мудростью, какой мы не обладаем как отдельные личности, но, безусловно, обладаем коллективно, она говорит нам, что, всякий раз отправляясь на войну, мы уничтожаем самих себя.
Но вы же в этом дока, правда? Вы ведь прекрасно знаете, что благодаря мертвецам Конфедерации или жертвам Великого похода китайских коммунистов, или пилотам, героям Битвы за Британию, или сжигающим себя камикадзе вы сегодня можете сполна наслаждаться своей чудесной повседневной жизнью, столь полной удовольствия, успешных свершений, любви, радости и прочих приятных вещей.
Готов поспорить, на самом деле в этой жизни немного больше тревог, проблем, экономических трудностей, ссор и разочарований, чем кажется, но если вы так с ними сжились, то я не смогу вас от них оторвать. Любовь и радость подсаживают сильнее любого другого наркотика, зачастую одной дозы бывает достаточно, чтобы вызвать постоянную зависимость. Но не сомневаюсь, что вы по возможности держитесь подальше от любой подобной тирании».
«Вы невежественный идиот» Чада С. Маллигана 

Прослеживая крупным планом (11)
Пломбированный вагон

– Уже немного осталось, – сказал штурман.
Он же выполнял обязанности лоцмана, насколько вообще существовали лоцманы-люди. Рассчитывали курс и вели по нему корабли компьютеры, но если их чувствительные системы отказывали, скажем, из-за ударной волны от взорвавшейся поблизости глубинной бомбы, человек мог продолжать функционировать, даже получив увечья, которые вывели бы из строя машину.
Офицер разведки слегка поежился, спросив себя, будет ли человек, с которым он сейчас делит носовой отсек подводной лодки, столь надежным в кризисной ситуации, как он утверждает. Однако пока никаких контактов с врагом не было.
В вышине, под ясным небом и при малом ветре, поверхность пролива Шонгао походила на зеркало, которое лишь морщили приливы и течения. Подлодка, крадущаяся по самой глубокой части пролива, не могла бы оставить на этой глади сколько-нибудь заметный след.
– Расстояние в пределах нескольких ярдов, – сказал штурман. – Включаю подслушивающие устройства. Пора предупредить груз.
Офицер разведки оглянулся через плечо в туннель, шедший через середину судна. Диаметром он был ровно, чтобы протиснуться в три погибели, и голова Джога-Джонга в его конце была словно окружена нимбом.
Пломбированный товарный вагон… Ленин… 
Но мыслить такими аналогиями было непросто. Безвозрастный моложавый азиат, которому на самом деле было более сорока и которому благодаря аккуратно зачесанным назад волосам и бледной коже можно было дать на десять лет меньше, не обладал харизматичностью такой личности, как Ленин.
Может, на нас всегда большее впечатление производят чужие революционеры, а собственные кажутся серенькими? Как насчет наших собственных отцов-основателей? 
Досадуя без причины, офицер разведки сказал:
– Мне не нравится, что вы все время называете его «груз». Это человек. Более того, важная персона.
– С одной стороны, – скучливым тоном ответил штурман, – я предпочитаю не думать о тех, кого я сюда доставляю, как о людях. Гораздо лучше думать о них как о предметах одноразового использования. С другой стороны, он такой же узкоглазый, как и все остальные там, на суше. Наверное, в ваши обязанности входит их различать, но для меня все они похожи на обезьян.
Говоря, он щелкал тумблерами, выпускающими подслушивающие устройства, которые всплывали на буйках, чтобы закачаться на поверхности. Потом он их активировал, и подводную лодку внезапно заполнили ночные звуки с поверхности: бормотание волн, верещание потревоженных на ветках попугаев и шумный плеск чего-то очень большого и близкого.
– Черепаха, – сказал штурман, которого явно позабавило, как вздрогнул его спутник. – Дружественная. Во всяком случае, я на это надеюсь. Вам ведь, верно, следует знать, не поставили ли и их узкоглазые под ружье, а?
Разведчик почувствовал, что краснеет, но скрыл это, повернувшись, чтобы забраться в центральный туннель. За спиной у него штурман негромко, но все же слышно хохотнул.
Вот гад! Чтоб ему со следующего задания не вернуться! 
Шумы с устройств уже все сказали Джога-Джонгу. К тому времени, когда разведчик прополз до конца туннеля, он был готов, вот только шлем еще не надел. Джога-Джонг был облачен в плавучий скафандр из чувствительной к давлению пластмассы, которая будет жестко сопротивляться воде, пока он не всплывет на поверхность, а потом размякнет, позволяя ему двигаться и доплыть до берега. Использованный скафандр потом можно будет заразить штаммом саботажных бактерий, которые превратят его в аморфную лужу на пляже.
Его, похоже, хорошо натаскали… Да нет, что я? Он уже проделывал такое раньше и в полевых условиях. Он возвращается так же, как его вывезли. Его и бог знает сколько других. 
– Можете выходить, когда пожелаете, – крикнул штурман. – Но особо судьбу не испытывайте, ладно?
Разведчик с трудом сглотнул. Джога-Джонг молча несколько раз повернулся кругом, давая ему проверить герметичность скафандра. Все было в порядке. Взяв последний предмет – шлем, – разведчик насадил его на прокладку вокруг шеи, спрашивая себя, что происходит за этой слишком уж невозмутимой желтоватой маской.
Если бы мне приказали сделать то, что делает он: всплыть посреди океана, рискнуть столкнуться с прибрежными патрулями на пути к берегу… смог бы я?.. Не знаю. А он как будто совершенно спокоен. 
Он протянул руку Джога-Джонгу, чтобы известным повсюду жестом напоследок пожелать ему удачи, и запоздало сообразил, что чувствительная к давлению пластмасса тут же превратила перчатку в негнущийся холодный и жесткий ком. Он увидел, как при виде его замешательства Джога-Джонг растянул в улыбке губы, и внезапно разозлился и на него тоже.
Разве этот паршивец не понимает?.. 
Нет, вероятно, не понимает. Согласно компьютерным выкладкам, у этого человека более сорока шансов из ста стать следующим руководителем Ятаканга – при условии, что можно полагаться на анализ разведданных о его контактах и влиянии в народе. Такой объем власти казался разведчику чистой воды абстракцией; даже пожелай он, все равно не смог бы почувствовать нутром, что значит командовать двумястами миллионами людей.
– Шевелитесь! – крикнул штурман. – Выбрасывайте его, черт бы вас побрал!
Джога-Джонг отстранился и стал ждать, когда его отсек зальет вода. Разведчик ногами вперед снова полез в туннель, задраил за собой шлюз и стал слушать шум волн за ней.
Ну как такому, как он, не позавидовать? Только посмотрите, как он в себе уверен, – зависть берет. Сорок шансов из ста на победу… Скажи мне, что у меня такие шансы на возвращение, я бы на нашу прогулку, как называет это задание штурман, не пошел бы. Может, стоит спросить, когда поворачиваем назад? Наверное, лучше не надо. Лучше думать об успехе как о неизбежном результате. 
Когда Джога-Джонга катапультировало из затопленного отсека, вся подводная лодка слабо дрогнула.
– Эх-хе, – хмыкнул штурман. – Самое время. У меня на краю радара патрульный катер узкоглазых.
– То есть они засекут, как он плывет к берегу?
– Его? Нет, его скафандр на таком расстоянии не высветится, во всяком случае их оборудованию он не по зубам. Но вот нас засечь могут. Придется залечь на дно и их переждать.
Разведчик кивнул, вытер о колени потные ладони и продолжал механически тереть их еще долгое время после того, как ткань его штанов впитала влагу.
Что Ленин думал о машинисте товарного поезда, когда стал единоличным боссом русских? Вспомнил ли он вообще о его существовании? 
Когда напряжение стало невыносимым, он попытался пошутить.
– Ну и как себя чувствуешь, только что изменив ход истории? – спросил он.
– Не знаю, о чем вы, – ответил штурман. – На мой взгляд, к тому времени, когда история наступит, я уже буду мертв.

Режиссерский сценарий (11)
Скрежет падающего камня

Дональду не пришло в голову поинтересоваться, который час. Под тускло мерцающим куполом Фуллера суточный цикл словно бы отменили. Но сейчас, по-видимому, близился рассвет, у полиции было слишком много других дел, чтобы разбираться с зачинщиками беспорядков, хулиганами и мародерами сразу же, как только их привезли. Город казался мертвым и высосанным досуха, улицы – венами, из которых спустили кровь. Мусорные и очистительные машины ползли по ним, точно несколько заблудившихся лейкоцитов, намеревающихся, вопреки безнадежным шансам, победить вторгшуюся болезнь.
Норман обмяк на переднем сиденье такси, время от времени открывал глаза, но по большей части был слишком поглощен приступами тошноты и летаргией, этим унизительным наследием полицейского газа, чтобы обращать внимание на окружающее. Когда они доехали до своего квартала, Дональду пришлось тащить его на себе сперва к лифту, а потом в гостиную.
Проходя через середину комнаты, он ботинком задел на ковре что-то тяжелое и, как только свалил Нормана в его любимое старое кресло, вернулся посмотреть, что это. Ключ с оттиском торгового значка компании «Спаси и Сохрани Инк.». Сравнив его со своим, он обнаружил, что они на первый взгляд ничем не отличаются друг от друга. Только тут он заметил перемену в обстановке гостиной: исчез полиорган. Дверь в спальню Нормана, закрытая, когда он уходил, сейчас была приотворена, и заглянув внутрь, Дональд увидел, что отведенная Виктории половина шкафа пуста.
Ушла. Совпадение? Или кто-то ее предупредил? Вот только у него не было сил разбираться с этой проблемой сейчас. Дональд позаимствовал «Бэй Голд» из портсигара Нормана. Хотя траву он почти никогда не курил, ему отчаянно требовалось поднять настроение, а спиртное после полицейского сонного газа только вызовет новый приступ тошноты.
– Хочешь подкуриться? – спросил он Нормана, заметив, что афрам пошевелился.
Норман помотал головой.
– Что, черт побери, стряслось? Что ты там делал?
Дональд выждал, пока не смог дольше задерживать дыхание, а потом сквозь тонкое облако дыма ответил.
– Я… должен перед тобой извиниться, – сказал он. – Я был не в себе. Мы все были не в себе. Может, все дело в газе.
На привычную обстановку гостиной перед ним наложилось вдруг воспоминание: молотящие друг друга тела, возникшее в поле его зрения лицо Нормана, которого он не узнал. Его передернуло.
– А ты-то что там делал? – добавил он.
– Прогулка из сентиментальности, – сказал Норман. – Я встречался с Элиу Мастерсом в общежитии ООН, а уйдя от него, подумал, что если уж я впервые за последние месяцы забрел на самый восток Манхэттена, то почему бы не прогуляться туда, где жили мои родители.
– Они еще живы? – спросил Дональд.
– Не знаю.
– Что?
– Не знаю. – Норман вяло потер лоб и ненадолго прикрыл глаза. – Они развелись, когда я был совсем маленьким. С восемнадцати лет я жил один. Мать, кажется, на Багамах, но точно не знаю. Я думал, мне все равно. Вот черт! – Он помолчал, нервно облизнул губы. – А потом внезапно вокруг меня началась драка – просто кошмар какой-то. То я шел по улице, высматривая знакомые места, а то вдруг все куда-то бегут и меня за собой тащат, а потом из-за угла вывернул человекосборник, и бежавшие остановились, потом толклись на пятачке, как крысы в ловушке. Правда, по-настоящему я испугался, только когда узнал тебя и попытался к тебе пробиться, а когда я до тебя добрался, ты начал размахивать кулаками и никак не останавливался, хотя я и звал тебя по имени.
Это он обо мне говорит? Такое ощущение, будто о совсем другом человеке .
Дональд все пыхал и пыхал косяком, чтобы дым на кончике не разбавлялся автоматически, как предписано торговым постановлением, а шел в горло горячий и резкий, точно в наказание. Высосав последнюю затяжку, он сказал:
– Я был напуган. Просто голову потерял от страха. Видишь ли, это все из-за меня произошло.
– Ты что, с ума сошел?..
– Нет… нет, это в буквальном смысле я все начал. Вот это-то и было самое страшное.
Дональд сжал руку, так что ногти глубоко вонзились в ладонь. По его спине снова пробежала волна мелкой дрожи, резонанс от которой прокатился по всему телу, и уже через несколько секунд его начало трясти. Он ощущал нереальный холодок реакции на шок, руки и ноги у него начали неметь.
– Что я за человек? Я не знаю, что я за человек. Я даже не думал, что я такой человек, который может не узнать одного из ближайших друзей и наброситься на него с кулаками. Думаю, меня нельзя выпускать на улицу.
Норман, по всей видимости, забыв о собственном физическом состоянии, выпрямился в кресле, глядя на него так, словно не верил своим ушам.
– Ты видел, как сбили полицейский вертолет?
– Нет.
– Сбили-сбили. Кто-то выстрелил в него из спортивной винтовки. А когда он рухнул, они забили пилота насмерть дубинками. Честное слово, Норман, – голос у него пресекся, – а я недостаточно ясно все помню, чтобы быть уверенным, что меня среди них не было!
Я сейчас сломаюсь. 
Он сохранил достаточно присутствия духа, чтобы это понять, почувствовать, точно приближение бури.
Нельзя бросать бычок на ковер. 
Он нацелил бычок в пепельницу, и осознанный жест вдруг превратился во что-то иное, необходимое в данный момент, в данный квантовый промежуток времени: начав двигаться нормально, его рука закончила слепым тычком и, отпустив бычок, метнулась назад, чтобы вместе со второй закрыть лицо, когда он подался вперед и расплакался.
Норман поднялся на ноги, неуверенно сделал полшага вперед, передумал, передумал снова и подошел ближе.
– Отчасти это трава, Дональд, – сказал он, – отчасти полицейский газ, отчасти усталость.
И сам понял, какова цена этим пустым оправданиям.
Норман стоял, глядя на скорчившегося в кресле Дональда.
Он это начал? Правда он? Что такого он сделал… что такого он мог сделать? Он же – из бесцветных никчемушных чуваков. Совершенно безобидный, ни разу не взорвался, сколько бы я ни доставал его за то, что домой он приводит только цветных терок. Мягкотелый. А под этим всем крутой нрав? 
Само предположение его испугало, даже шокировало.
Я не знал. Сколько лет мы прожили в одной квартире, спали с одними и теми же терками, из вежливости разговаривали ни о чем… А ведь я, оказывается, совсем его не знаю. 
А Элиу Мастерс как будто думает, что я способен взять под контроль беспомощную маленькую страну и переделать ее, как Гвиневра переделывает своих клиентов, наводя на них глянец по последнему писку моды. 
Один из нас по-настоящему безумен. Может, это я? 
Он неловко потрепал Дональда по плечу.
– Ну же, ну же! – беспомощно сказал он. – Давай помогу тебе добраться до кровати. У меня еще есть пара часов отдохнуть, прежде чем идти на работу. Я постараюсь тебя не тревожить.
Дональд безвольно позволил отвести себя в спальню, а там упал поверх покрывала.
– Надеть тебе твой индуктор сна? – спросил Норман, протягивая руку к проводу спрятанного в подушке маленького русского устройства, которое гарантировало отдохновение даже при самой страшной бессоннице, проецируя в костный мозг ритм сна.
– Спасибо, не надо, – пробормотал Дональд, а потом, когда Норман уже собрался уходить, окликнул: – Кстати! Когда Гвиневра устраивает вечеринку?
– А… сегодня, кажется.
– Так я и думал. Но у меня все в голове спуталось. Они довольно оперативно забрали Викторию, правда?
– Что?
– Я сказал, ее забрали довольно оперативно. – Различив нотку недоумения в голосе Нормана, Дональд приподнялся на локте. – Разве не ты ее сдал? Увидев, что ее вещи исчезли, я…
Он осекся. Норман повернулся на пороге, посмотрел в гостиную. Даже не двигаясь с места, он мог заглянуть в распахнутую дверь собственной спальни, увидеть приоткрытую дверцу шкафа и пустоту на том месте, где теркам позволялось вешать свою одежду.
– Нет. Я ее не сдавал, – наконец сказал он без тени эмоций. – Она, наверное, сама решила испариться, пока ее новости еще жареные. Много же ей это даст. Но, откровенно говоря, мне все равно. Сам видел, пока ты об этом не упомянул, я даже не заметил, что ее шмотки исчезли. – Он помедлил. – Наверное, нужно сразу тебе сказать, на случай, если мы утром не увидимся. Я… я, возможно, в Нью-Йорке надолго не останусь.
С шокирующей внезапностью Дональду вспомнилась догадка, которая посетила его несколько часов назад и тут же была загнана в подсознание историей с мошенником-таксистом. Но усталость наложилась даже на гордость, какую он ощутил, вычислив правду. Он уронил голову в мягкую, засасывающую гору подушек.
– А я и не думал, что ты надолго останешься, – сказал он.
– Что? Почему?
– Я подумал, тебя рано или поздно пошлют в Бенинию. Так, значит, скорее рано, а?
– Как ты, черт побери, об этом узнал? – Норман яростно вцепился в косяк двери.
– Догадался, – приглушенно пробормотал Дональд. – Вот что я хорошо делаю. Вот почему меня выбрали для моей работы.
– Какой работы? У тебя же нет… – Норман дал словам замереть, некоторое время вслушивался в тишину и наконец сказал: – Понимаю. Как Виктория, так? – В вопросе зазвенел гнев.
– Нет, не как Виктория. Господи, мне нельзя проговариваться, но я просто не мог ничего с собой поделать. – Дональд заставил себя сесть. – Нет, пожалуйста, поверь, не как Виктория. К тебе это не имеет никакого отношения.
– А к чему тогда имеет?
– Пожалуйста, мне не полагается об этом говорить. Но… Господи Иисусе, каким кошмаром были эти десять лет… – Он судорожно сглотнул. – Государство, – наконец устало сказал он. – Управление дилетантов. Если они выяснят, что ты знаешь, меня активируют в моем армейском звании и тайком отдадут под трибунал. Меня предупреждали. Поэтому я вроде как в твоей власти, да? – с болезненной улыбкой завершил он.
– Тогда почему ты мне рассказал? – помолчав, спросил Норман.
– Не знаю. Может, потому что, если тебе нужна возможность поквитаться со мной за то, что я сегодня сделал, ты ее заслуживаешь. Поэтому давай. Учитывая, как я себя сейчас чувствую, мне было бы все равно, даже если бы меня накрыло лавиной. – Он рухнул на подушки и снова закрыл глаза.
Тут в голове Нормана возник скрежещущий звук камня, пошатнувшегося и покатившегося со склона горы. Боль, острая, как удар топора, стрельнула в его левом запястье от кончика одной кости до кончика другой. Поморщившись, он охватил запястье пальцами правой, чтобы удостовериться, что рука у него цела.
– Я уже так поквитался, что мне до конца жизни хватит, – сказал он. – И ничего хорошего мне это не принесло. Спи, Дональд. Уверен, к вечеру тебе станет лучше.
Он мягко закрыл за собой дверь левой рукой, не обращая внимания на боль, которая была такой же острой, как от настоящего увечья.

Контекст (12)
Социологический эквивалент истерической одышки

«Если хотите узнать, что вскоре попадет под нож, ищите самый очевидный симптом: экстремизм. Почти непогрешимым признаком, чем-то вроде предсмертного хрипа можно считать ту ситуацию, когда представители той или иной организации вынуждают свой институт подчеркивать те, и только те факторы, которые отличают его ото всех прочих, и подавлять те черты, которые в силу необходимости (поскольку все учреждения в конечном итоге созданы людьми) у него общие с конкурирующими институтами, поскольку являются общечеловеческими. В качестве удобной биологической аналогии можно было бы привести развитие клыков у саблезубого тигра до такой степени, когда зверь уже не в состоянии закрыть пасть, или утолщение брони у некоторых черепах, которая, безусловно, их защищает, но весит столько, что ее владелицы уже не в состоянии передвигаться.
Исходя из этого, можно с немалой долей уверенности утверждать, что христианство не переживет двадцать первый век. Приведем лишь пару самых очевидных примеров: отречение от Рима так называемых правокатоликов и возникновение Божьих дщерей как влиятельной группы, способной оказать давление на общественное мнение, политику и т. д. Первые заметно отклонились от традиционной политики католической церкви как института, более всего пекущегося о семье в западном ее понимании: правокатолики стали настолько одержимы простым актом совокупления, что у них как будто не остается времени на прочие аспекты человеческих отношений, хотя они и выступают по их поводу с многочисленными пронунсиаменто. Но эти призывы не имеют ни малейшего отношения к современной реальности, которую сочувственный (не мой) взгляд может отыскать в сходных воззваниях, звучащих из Ватикана. А последние, как следует из их собственной декларации, открыто взяли себе за образец средневековые женские монашеские ордена, но на самом деле большинство своих догматов (антимеханизация, недоверие к радостям тела и так далее) позаимствовали у таких респектабельных и хорошо интегрированных групп, как амиши, а потом основательно приправили их уксусом ненависти и паразитируют на самой обреченной на провал из современных тенденций, а именно на нашем нежелании еще более перегружать ресурсы планеты, создавая большие семьи. Дщери обратили себе на пользу нашу благодарность к людям, особенно к женщинам, которые отказываются вообще от какого-либо потомства, тем самым избавляя нас от чувства ответственности за весь треклятый клубок проблем.
Долго они не протянут.
Не стану утверждать и того, что мусульман ждут лучшие времена. Хотя за последние полвека ислам набрал немалый вес на Западном побережье, зачинатели его прогресса, как и правокатолики, вышли из раскола. Конечно же, я имею в виду «Детей Х», которые создали всего лишь аналог христианства, используя своего убиенного патрона как воплощение троицы Осирис-Аттис-Иисус. Они пойдут по пути мистических религий древности по той же причине, что и их предтечи: они замкнуты на самих себя, нетерпимы к людям извне и не допустят вас в свой круг, если вы не удовлетворяете ряду условий по рождению, главное среди них – вы обязательно должны быть цветным. (Кстати, меня гораздо меньше возмущает расовая дискриминация в организациях, в которые я вступать не хочу. Это показатель того, что рано или поздно они вымрут.)
Однако, к сожалению, этой прокаженной печатью экстремизма отмечены не только религия как пример институтов, без которых мы вполне можем обойтись. Возьмем, например, секс. Все больше и больше людей тратят на него все больше и больше времени и для поддержания своего энтузиазма прибегают ко все более изощренным способам, как то имеющиеся в свободной продаже афродизиаки и вечеринки, которые считаются провалившимися, если они не превратились в оргии. Сотня различных терок за год, а для того, чтобы их получить, молодому человеку бывает достаточно просто снять одежду, но этим никак не достигается основная цель и мотив сексуального влечения: спаривание не приводит к созданию стабильной среды для выращивания потомков и не устанавливает гармонии внутри пары (или четверки, ведь брак возможен на самой различной основе и не обязательно моногамной), способной предотвратить кризис из-за обладания другими представителями биологического вида. Напротив, оно ведет к беспорядочности и истощению сил, поскольку вместо того, чтобы становиться партнерами, получающими постоянное и взаимное подтверждение их соответственно мужественности/женственности, современные мужчины и женщины вынуждены каждые несколько дней искать это подтверждение заново.
Фактически, если использовать экстремизм как мерило, придется заключить, что само человечество как вид особо долго не протянет».
«Вы невежественный идиот» Чада С. Маллигана 

Режиссерский сценарий (12)
Считается, что работает автоматически, но на самом деле нужно нажать кнопку

Визгливый звон, резанув слух Дональда, насильно вырвал его из омута сна. Чертыхаясь, он сумел сфокусировать взгляд на настенных часах – стрелки стояли на девяти тридцати антиматерии. Еще некоторое время он пытался убедить себя, что разбудили его всего лишь шаги Нормана, уходящего на работу на полчаса позднее обычного. Но звон повторился.
Он едва не упал с края кровати и с трудом засунул руки в рукава халата. Немного осталось таких, в чьем гардеробе имелся подобный предмет. Обычно люди шли открывать дверь в чем были, а если это шокировало гостей, это их проблема. По крайней мере половина терок из сети, которые ненадолго задерживались в той квартире, иной одежды, кроме уличной, не имели, да и та была настолько немногочисленной, что умещалась в одну дорожную сумку. Но Дональд был несколько старомоден.
До двери он добрался еще сонный, а когда проверил через глазок, кто там, его мозг – помимо числа (их было четверо) – зарегистрировал только то, что посетители явно приезжие. Об этом свидетельствовали переброшенные через локоть пальто.
Подавив зевок, он открыл дверь.
Все четверо были на первый взгляд моложавыми, хотя при ближайшем рассмотрении тот, кто стоял ближе остальных к двери, оказался старше Дональда. Своей одинаковостью и строгостью одежда гостей походила на форменную: свитера и слаксы, соответственно серые, зеленые, темно-синие и бежевые. В результате создавалось такое впечатление, что на каждом по одному предмету от военной формы. Короткие стрижки тоже выдавали чужаков, волосы не крашенные и не уложенные. Слишком поздно до Дональда дошло, что если бы банда каких-нибудь уголовников захотела пробраться в чужой дом, то именно так они бы и замаскировались, поснимав чешуйчатые «крокодиловки» со вшитой фальшмускулатурой и облегающие слаксы с гульфиком.
– Доброе утро, мистер Хоган, – сказал тот, кто как будто возглавлял группу. – С вами в настоящий момент нет никакой терки, так ведь?
– Я… я… э… А к вам какое это имеет отношение? Кто вы?
– Одну минуту.
Старший, сделав знак своим спутникам, которые последовали за ним по пятам, вошел в квартиру. Дональд, еще не проснувшийся окончательно, замешкался, чувствуя себя до крайности уязвимым от того, что на нем только шелковый халат до колен.
– Не ожидал, что так скоро снова сюда вернусь, – дружелюбно сказал старший и сам закрыл дверь квартиры. – Ладно, ребята, проверьте все по-быстрому.
Три шестерки побросали пальто куда придется. У каждого в руке, скрытой до того под пальто, оказалось по особому устройству. У двоих – небольшие инструменты, которые они по очереди направляли на стены, потолок и пол, все время внимательно глядя в экранчики. Третий, вооруженный чем-то похожим на тазер, подозрительно оглядываясь, быстро обошел все комнаты.
Сердце в груди у Дональда вдруг стало тяжелым как камень, навалилось на легкие и желудок разом, грозя выдавить из него блевоту, словно зубную пасту из тюбика.
– Так скоро вернуться?.. – слабым голосом повторил он. – Но я никогда раньше вас не видел!
– У меня показания только от наших же датчиков, – сказал один из шестерок, опуская свой непонятный инструмент. Второй кивнул. Третий вернулся со своего обхода и убрал пушку в потайную кобуру под левым локтем.
– Спасибо, – мягко сказал старший. – Э… «острозаточенный», мистер Хоган. Думаю, мне нужно как следует объяснить цель нашего визита?
В мягком вопросе, каким прозвучали его слова, не было ни тени угрозы, но сердце у Дональда потяжелело еще больше, нет, словно было готово совсем остановиться, и ему показалось, что эта фраза тяжким грузом клонит его к полу.
Острозаточенный. О Боже. Нет! 
Насколько он помнил, он не слышал этого слова с того дня десять лет назад, когда Полковник в вашингтонском кабинете предупредил его, что в случае необходимости его активируют. А эти упомянули про «возвращение» и «наши датчики»!..
Я рассказал… Норману. Вчера мне было так худо, что я ничего не соображал и не мог себя контролировать. Я выложил ему правду. Я предатель. Не просто шпион, не просто недотепа, способный, сам того не подозревая, стать катализатором уличных беспорядков. Я еще и предатель! 
Он облизнул губы, совершенно не способный реагировать, даже показать свое смятение. Старший продолжал говорить, но почему-то вел себя не как офицер, посланный арестовать предателя.
– Я майор Делаганти. Мы никогда не встречались, но у меня такое чувство, что я знаю вас лучше большинства ваших друзей. Вы достались мне в наследство от полковника Брэддока, когда в прошлом году он ушел в отставку. Кстати, это мои ассистенты: сержант Френч, сержант Оден, сержант Шритт.
Шестерки кивнули, но Дональд был настолько растерян, что думать мог только об одном: наконец-то он узнал фамилию полковника, принявшего у него присягу.
– Вы пришли меня активировать, да? – сказал он.
Делаганти посмотрел на него сочувственно.
– Не самое лучшее мы выбрали время, так? Терка вашего соседа оказалась шпионкой, засланной конкурентами, а вас самого вчера вечером втянули в уличные беспорядки… Эй, Шритт, почему бы тебе не сварить нашему лейтенанту кофе, да и всем нам заодно?
Изо всей фразы Дональда больше всего зацепило выражение «нашему лейтенанту». Вероятно, майор намеренно выбрал именно эти слова. Они проели Дональду мозг, как серная кислота.
– Мне… мне нужно в уборную, – прошептал он. – Располагайтесь, будьте как дома.

Опустошив мочевой пузырь, он потянул на себя дверцу аптечного шкафчика и сперва посмотрел на собственное отражение: затуманенный взор, небрит, – потом на расставленные по полкам пузырьки, пакетики и баночки. И наконец потянулся за таблетками «Просыпайся», и его пальцы коснулись соседней склянки. В силу привычки он прочел наклейку: «ЯД. НЕ ДЛЯ ВНУТРЕННЕГО УПОТРЕБЛЕНИЯ».
Внезапно на него накатил тот же страх, какой охватывал его в давних ночных кошмарах. Стуча зубами, он вцепился в раковину, чтобы не рухнуть на пол, мир сузился до туннеля с ослепительно-белым пятном в конце – наклейкой, на которой горели слова про яд.
Фауст, наверное, испытывал нечто похожее. Звезды все движутся, время спешит, час пробьет, дьявол придет, и Фауст будет обречен… Сколько он купил за свою душу… десять лет? 
Что они заставят меня сделать? У меня хотя бы есть один выход, в котором было отказано Фаусту… Возможно, это будет не быстро, но если они решат, что у меня проблемы с прямой кишкой, а не мочевым пузырем. Горсти таблеток за раз должно хватить. 
Схватив с полки склянку, он отвернул крышку. На дне непрозрачного пузырька – словно в насмешку – лежал ком белой пыли.
Все тело вдруг покрылось гусиной кожей, но пробившая его честная дрожь от холода хотя бы прогнала трясучку и спазмы ужаса. Он уронил склянку, а следом за ней крышку в мусорную корзину и проглотил таблетки «Просыпайся», которые и намеревался принять.
Пару минут спустя он повернулся и неспешным ровным шагом вышел из ванной.

Его ждало новое потрясение: вместо того чтобы настучать на робобаре код кофе, как сделал бы любой гость, Шритт воспользовался кофеваркой, которую Дональд держал у себя в спальне вместе с банкой своего любимого сорта.
Господи, сколько же эти люди обо мне знают? Под утро, когда я так глупо проговорился Норману… 
Тем не менее его голос почти не дрогнул, когда он сказал:
– Я и не догадывался, что вы так пристально за мной следите.
– Боюсь, таков установленный порядок, – пожал плечами Делагани. – Как вам известно, мы предпочитаем, чтобы наши оперативники жили одни, но, учитывая, как сегодня обстоит дело с квартирами, это сейчас само по себе уже было бы подозрительным. Мистер Хаус, конечно, чистехонек, респектабельный мусульманин и занимает ответственную должность, но, надо признать, тот факт, что вы оба оказались в одной и той же сети терок, заставил нас немного поволноваться. Особенно вчера вечером, когда мы засекли хитрый «жучок» в полиоргане. Я с такими раньше не сталкивался, и, будь оно неладно, устройство почти не защищено от случайного включения.
Держа свою чашку очень осторожно, чтобы ни капли кофе не пролилось через край, Дональд сел.
– Э… а как вы о нем узнали?
– Приказ о вашей активации пришел вчера после полудня, но сразу бежать к оперативнику нельзя. Сперва проводят предварительное изучение ситуации, выборочный просмотр материала, чтобы убедиться, что с прошлой проверки ничего не изменилось, и… ну, кое-что определенно изменилось. Мы подключились как раз в тот момент, когда терка подслушивала.
– В квартире полно «жучков».
– «Жучков» здесь больше, чем тараканов в ночлежке, – слабо улыбнулся Делаганти. – Разумеется, не все они наши. Покажи ему, Шритти.
Сержант Шритт нагнулся возле Норманового кресла и поковырял пальцем под подлокотником – Дональд не разобрал, где именно. Когда он выпрямился, то держал между большим и указательным пальцами маленький блестящий «гвоздик».
– Думаю, это «Фригидейр», – сказал Делаганти. – Или точнее, основа «жучка» – их. А вот наконечник – наш. Как говорится, у крупных паразитов есть мелкие паразиты. За эти стены не выходило ничего, чего мы не подредактировали бы. Нельзя, чтобы мистера Хауса замарали удачными акциями промшпионажа. Кое-кто мог бы привлечь его внимание к вам и сложить два и два. Однако вчера вы были на грани провала… просто чудо, что мы успели поймать девчонку.
– Это вы ее увезли?
– Ну да. Едва-едва успели. Мне пришлось всех снять с наблюдения и отправить ее выслеживать, но нам удалось перехватить ее до того, как она продала свой товар.
– Вы хотите сказать, что кто-то отслеживал все, что я делал или говорил за последние десять лет? – с нажимом спросил Дональд.
– Да нет же. С неактивированными агентами приходится полагаться на случайную выборку. Записывается все, но компьютер обычно сканирует только половину материала, он запрограммирован на поиск ключевых слов. Для вас составлен тезаурус, думается, из тысячи с лишним, и мы отслеживаем возникновение в разговоре каждого из них. Но на самом деле тщательно просмотрено только двадцать или двадцать пять часов ваших действий за последний год. – Он помолчал. – Вы как будто встревожены, – добавил он. – Это вполне естественно… В сегодняшнем перенаселенном мире частная жизнь – самая большая ценность. Но заверяю вас, мы старались по возможности в нее не вторгаться.
– Но с момента приказа об активации вы наблюдали за мной непрерывно?
Брови Делаганти поползли вверх.
– Нет, я же только что вам сказал. Мне пришлось всех от вас отозвать, чтобы отыскать эту терку.
Не пережимай. Если повезет, они не дадут себе труда проверить записи предрассветных часов, и тогда, возможно, все обойдется. Самое худшее, что мне грозит, это предстать перед трибуналом за нарушение «легенды». Возможно, я им нужен для какой-то малости, скажем, помочь с анализом разведданных… 
– Надеюсь, мои вопросы не показались вам излишне любопытными, – рискнул сказать Дональд вслух. – Но… ну… за десять лет все постепенно стало нереальным, а в последнее время мне стоило немалого труда убедить себя, что активация вообще возможна.
– Откровенное замечание, – одобрил Делаганти. – Я сам постоянно твержу Вашингтону, что им следует пойти на риск нарушить «легенду» и производить случайные активации, чтобы держать оперативников в форме, отправляя хотя бы на символические задания во время официального отпуска. Еще кофе?
– Спасибо, я еще первую чашку не допил.
– Вы не против, если я себе налью? Что-нибудь еще?.. Ладно! Тогда перейдем к делу. – Делаганти откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. – Плавучая база, Эллей, шесть папа-мама завтра. У нас есть для вас выездные документы, полномочия на свободный проезд и так далее. Сержант Френч сейчас вам их отдаст. До тех пор у вас назначены какие-либо дела или встречи?
– Завтра?
– Знаю, знаю, долгое ожидание все только усложняет. Но боюсь, такова жизнь. Так как насчет встреч?
Дональд потер ладонью лоб.
– Кажется, ничего… Нет, постойте, вечеринка сегодня вечером. У Гвиневры Стил.
– Непременно пойдите. Но обязательно следите, чтобы вам ни в коем случае ничего не подсунули. Слышали про вчерашнее? Кто-то помазал перила кафедры в соборе препаратом под названием «Истина или последствия», и всеми уважаемый епископ наговорил своей пастве весьма неклерикальных вещей.
– Как будто нет.
– По основным каналам это не крутили, надо думать, они поддались давлению общественных групп. Но такое имело место, и, по рассказам очевидцев, тот еще был спектакль. Не позволяйте, чтобы то же случилось и с вами, вот и все. Утром вам позвонят, чтобы известить о каких-то финансовых проблемах в компании, акциями которой вы якобы владеете, и это будет причиной вашего отъезда. Поводом для вашей задержки станет очаровательная терка, ночи с которой, с сожалением признаю, для вас не запланированы, но она послужит весьма убедительным алиби для любого, кто летает по прямой орбите.
Сержант Оден усмехнулся себе под нос.
– Вы хотите сказать, что я уезжаю надолго? – спросил Дональд.
– Не знаю. – Допив свой кофе, Делаганти встал. – Однако такова программа, и не я ее составил. Надо думать, в Вашингтоне есть полный компьютерный анализ.
– Но не могли бы вы хотя бы сказать мне… – Из подсознания всплыла полузабытая фраза, как пузырек от гниющей водоросли со дна стоячего озерца: – Это полевое задание?
– О да! – Делаганти как будто удивился. – Я думал, ваша лингвистическая специализация это подразумевает. Ведь у вас ятакангский, так?
– Меня пошлют в Ятаканг? – Дональд сам не заметил, как, сжав кулаки, чтобы не дрожали руки, вскочил на ноги. – Но это же абсурд! То есть я всего лишь прошел ускоренный лабораторный курс десять лет назад и…
– Лейтенант, – с опасным нажимом произнес Делаганти, – вам не стоит волноваться, способны ли вы выполнить это задание. Вас сделают способным.
– Что?
– Сделают способным. Полагаю, вы сталкивались с коммерческой рекламой процесса под названием «опустошение»?
– Кажется, да. Но какое это имеет отношение?..
– Мы опустошаем-таки людей. И это работает. Если под рукой нет никого, пригодного для данного задания, мы берем самое близкое, что есть, и обрабатываем, пока не получим то, что нам нужно. Не волнуйтесь, вы справитесь… При условии, что это задание вообще в человеческих силах. Подумайте об этом и расслабьтесь. Но, наверное, и транк тоже пососать не мешает.
Делаганти махнул своим шестеркам. Френч протянул запечатанный официального вида конверт Дональду, который взял его непослушными, онемевшими пальцами, после чего все разом пробормотали «до свидания» и вышли, а он остался стоять, чувствуя себя совсем маленьким и напуганным и жалея, что ему не удалось умереть.
Некоторое время спустя он оправился настолько, что стал думать, как бы подстроить так, чтобы кто-нибудь на вечеринке подсунул ему немного препарата, от которого предостерегал Делаганти.

Прослеживая крупным планом (12)
Если не можешь одолеть, помой и побрей

«БЬЮТИК» кричали спроецированные лазером слова, а ниже тоже лазером – но ах как скромно! – было выведено имя «Гвиневра Стил». Позади вывески, показывая, что любая гостья может смело рассчитывать на самое пристальное внимание к себе, блондинка, брюнетка и рыжая поджидают «вас, и только вас, мадам». Каждая красотка – безупречный продукт искусства «Бьютиков», изысканно окосмечена до последней молекулы, сияет и искрится, отполирована даже не как бриллианты, а как детали, вставляемые в Салманасара, где никаким шероховатостям не место. Их одежда скрывает только те части их тел, где исходный, попавший в руки косметологов материал оставлял желать лучшего.
Рядом с ними топчется лощеный малый, наряженный в лучших традициях художников Латинского квартала 1890-х: на левое ухо надвинут мятый берет, свободная блуза, огромный яркий бант на шее и сужающиеся книзу клетчатые панталоны, заправленные в казаки. Из уважения к изначальному образу, под какой он подделывается, на подоле блузы три-четыре артистических мазка, которым полагается изображать пятна краски, но они решительно символические. Он столь же стерильное творение дизайнеров, как красотки слева от него.
Снаружи видна только перегородка, которая отделяет салон от низменной улицы и вдоль которой выстроились красотки. Ее хамелеоновохромовая поверхность переливается множеством красок, оттеняющих их костюмы.
Он вошел внутрь, с небрежным весельем думая о том, как скоро с них слезут эти энергичные и восторженные маски.

Гвиневра почувствовала дурное еще до того, как кто-то успел ее предупредить. Обычно от салона исходило особого рода негромкое гудение, переменчивый, но никогда не смолкающий шелест, сопровождавший мягкую музыку для релаксации, которая сочилась из десятка скрытых динамиков. Но сейчас в этот шелест вкралась фальшивая нота; прислушиваясь, она подняла глаза от списка последних приготовлений к сегодняшней вечеринке.
Почти убедив себя, что ошиблась, она включила экраны, на которые выводилось изображение с камер внутреннего наблюдения, и заглянула в главный зал. Укрытые за свисающими до самого пола портьерами из импервифлекса, клиентки сидели или лежали, наслаждаясь атмосферой роскоши, пока их изъяны отмачивали, спиливали или закрашивали. Гвиневра расстроенно пожала плечами, увидев, что миссис Джабала в боксе 38 снова просила у своей массажистки чуть большего, чем обычный набор услуг, и нацарапала пометку на память увеличить ей счет вдвое. Впрочем, сама девушка пока не пожаловалась… и вообще было что-то величественное в этой Джабала, похожей на статую из черного дерева шести с половиной футов высотой росту…
На экране высветилась панорама разделявшего боксы центрального прохода, и Гвиневра заметила какое-то волнение у дверей. Внезапно забеспокоившись (что бы там ни происходило, если это видно с улицы, нужно немедленно пресечь), она переключилась на камеры у входа.
И тут нервозный голос из интеркома прошептал:
– Гвинни, какой-то кошмарный тип страшно на нас кричит. Думаю, он пьян. И от него несет как от целой бочки китового дерьма. Вы не могли бы спуститься и с ним разобраться?
– Уже иду, – решительно ответила Гвиневра.
Но все же задержалась на минуту, чтобы наскоро проинспектировать свое отражение в зеркале.
Оказалось, чужак сцепился с Дэнни-боем, ее старшим швейцаром (тем самым малым в блузе парижского художника), и теперь воинственно рычал. К счастью, было бы преувеличением назвать это «криком», поэтому маловероятно, что клиентки даже в ближайших боксах обратят внимание на происходящее. Более того, блондинка из завлекающей команды проявила достаточно присутствия духа, чтобы подвинуть хамелеоновохромовую перегородку так, чтобы она закрыла отталкивающего незнакомца от улицы.
Это был грузный человек двухметрового роста и, вероятно, сильный, несмотря на свое жалкое состояние. Его волосы сальными прядями свисали на воротник, их концы терялись в усах и бороде, которые, вероятно, никто никогда не подстригал, но которые с успехом играли роль фильтра для супа и сита для всевозможных объедков. У правого угла рта усы были опалены, словно от выкуривания пяток от тысяч косяков-самокруток. Когда-то, вероятно, красная толстовка теперь была полностью заплатана, испачкана и залита другими цветами, и если его слаксы когда-либо были ему по фигуре, это было много-много лет назад: пояс давно перестал сражаться с наступлением живота. Широко расставленные ноги стояли твердо на ее чу́дном с ручной мозаикой полу в том, что, возможно, было когда-то выходными туфлями, но сейчас короста отбросов совершенно скрыла любой материал, который мог бы отделять грязь от кожи владельца.
При приближении Гвиневры он оборвал свою тираду.
– Ага! – воскликнул он. – Вы, верно, Стальная Гвин из Порта Вин? Я столько о вас слышал! Я даже стихотворение однажды о вас написал. Минутку, минутку… Ах да:

Девки из «Бьютика» Стил Гвиневры 
Лицом хороши, но вот телом – холера: 
Раз облапал груди из пластика, 
Не поможет тебе ономастика — 
Нет названья трудам Гвиневры. 

– Вон та терка назвала тебя Дэнни-бой, да? – повернулся он к трясущемуся швейцару. – Тогда тебе тут самое место. Лимерики тоже из Ирландии. – Он загоготал и покачался на пятках.
– Хотите послушать еще?

Одна юная терка в Нью-Йорке 
Воняла как пол после хлорки. 
Как Тереза фригидна, 
За обертками кожи не видно, 
Ведь «Бьютиков» до черта в Нью-Йорке. 

– Чего вы хотите? – со всей надменностью, какую могла выдавить, вопросила Гвиневра.
– А как по-вашему, чего я, черт побери, хочу? Вот этих ваших манекенов с витрины? – Он ткнул грязным пальцем в сторону съежившихся красоток. – Нет уж, спасибо, если мне понадобится надувной мастурбатор, я сам его себе сделаю. И вообще, за каким хреном, по-вашему, к вам ходят?
– Вы, наверное, пьяны или под кайфом, – отрезала Гвиневра. – Думаю, вы даже не знаете, где находитесь. – Она нервно бросила взгляд на стенные часы. Очередной сеанс подходил к концу, и если клиентки увидят в дверях это омерзительное существо… – Дэнни-бой, придется тебе позвонить в полицию. Другого выхода я не вижу.
– И за что же? – оскорбленным тоном вопросил незнакомец. – Что я такого сделал? Я всего-то хотел, чтобы меня побрили и напомадили.
– Чтобы с вами что сделали? – спросила Гвиневра, на последнем слове у нее перехватило дыхание. – Вы, наверное, с ума сошли! Мы клиентов-мужчин все равно не принимаем, не говоря уже… не говоря уже об объектах вроде вас!
– Не принимаете? – Незваный гость угрожающе придвинулся к ней. – Согласно постановлению кодекса законов штата Нью-Йорк о дискриминации, любое коммерческое заведение, предлагающее публике свои услуги и отказывающее принять возможного клиента на расовых, лингвистических, религиозных или половых основаниях, лишается лицензии!
Тут Гвиневра запоздало сообразила, что мерзкий тип говорит и ведет себя совсем не так, как можно было бы ожидать по его внешнему виду.
– И вообще я-то знаю, что вы тут не слишком разборчивы… Помимо Дэнни-боя – а вы ведь не станете отрицать, что это вы навели на него марафет! – к вам много лет ходил мой давний петушок, а яйца у него как были, так и есть. Что, по-вашему, мне сделать? Вернуться в килте, виляя бедрами?
Чувствуя, что реальность ускользает от нее, словно кто-то подсунул ей жвачку с ягинолом, Гвиневра постаралась взять себя в руки:
– По крайней мере я могу потребовать доказательство вашей платежеспособности. Будь вы в состоянии позволить себе мои расценки, вы не ходили бы, воняя, как… – Она позаимствовала сравнение Дэнни-боя, поскольку оно полностью соответствовало фактам, – целая бочка китового дерьма!
– О, если вас смущает только кредит!.. – Незнакомец скривился. – Вот!
Запустив руку под толстовку, он достал толстую пачку документов. Полистав их, как тасует новую колоду шулер, он выудил и протянул ей карту.
– Эта подойдет?
– Держите ее так, чтобы я могла прочесть, – огрызнулась Гвиневра. – Я не желаю ее касаться, да и вас тоже.
Она прищурилась на пластиковую карточку. На авторизованную банковскую карточку на предъявителя. С кредитом в тысячу долларов. Но не это потрясло ее до глубины души. Вдоль нижнего края, под фотографией моложавого мужчины, чьи усы и борода были элегантно подстрижены в стиле Наполеона III, было аккуратно напечатано имя.
– Но он же мертв! – слабо сказала она. – Дэнни-бой! Ведь Чад С. Маллиган мертв!
– Кто? – С мгновение Дэнни-бой смотрел на нее пустым взглядом, а потом у него вырвалось: – Тот самый Чад Маллиган?
– Мертв? – переспросил грязный незнакомец. – Ну уж дудки. А если вы еще заставите меня тут торчать, я раз и навсегда вам это докажу. Давайте шевелитесь!
Стрелка неуклонно ползла к последним пяти минутам текущего сеанса. В любую секунду первая клиентка выйдет из-за портьеры. Гвиневра с трудом сглотнула. Какую из косметичек удастся уговорить взяться за эту работу, пусть и со ста долларами премиальных?
– Дэнни-бой, – прошептала она, – позаботься о мистере Маллигане и сделай все, что он пожелает.
– Но Гвинни…
– Делай как сказано! – Она топнула ножкой.
В конце концов, он большая знаменитость… 
Усилием воли подавив тошноту, она сказала:
– Прошу прощения, мистер Маллиган, но… ну… я бы сказала, это не совсем подходящий для вас маскарад, правда?
– Неподходящий маскарад, мать твою? – проворчал Чад Маллиган. – Да я последние пару лет так хожу. Неподходящим будет то, во что я превращусь после того, как твои механики меня починят. Но я сдаюсь. Баста. Полнейшая – богу ее в задницу – инертность этого ослиного отродья меня доконала. Я аргументирую, реву, перемазываюсь в дерьме – все не в коня корм. Меня все равно не слушают. Поэтому я решил сделать себе косметический ремонт, а потом присоединиться к вам, свиньям гардаринским, и удебоширить себя до смерти. Ладно, куда вы меня хотите заткнуть, чтобы остальные ваши клиентки не видели, в каком я состоянии?
И добавил через плечо, когда Дэнни-бой уже уводил его по проходу:
– Пошлите кого-нибудь за квартой спиртного, ладно? Надо же мне как-то набраться мужества перед чисткой.

В гуще событий (8)
Будьте добрее к проштрафившимся друзьям

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ: поскольку постановлением нью-йоркского муниципалитета воспрещалось одному человеку занимать площадь, стократно превышающую установленные нормы, Гвиневра выложила крупную сумму отступного своему мужу, с которым развелась главным образом потому, что его фамилия была Двиггинс, и заставила его купить на эти деньги пустующую квартиру под ее пентхаусом, а затем сдать ей на неопределенный период по бросовой цене, что не противоречило закону и являлось главной лазейкой, позволяющей хвастливым нуворишам современных перенаселенных городов обзаводиться столь безусловным символом богатства и статуса, как жилище во много раз больше того, что разумно требуется одному человеку: а именно, две комнаты одна над другой сорок восемь на тридцать два фута каждая, две (дитто) тридцать на восемнадцать, две (дитто) двадцать один на восемнадцать, четыре смежных ванных и два, нет, четыре дополнительных туалета, две кухни-столовых и открытый сад на крыше, который по требованию Гвиневры хитроумный архитектор вывернул наизнанку, превратив в зимний: пальмы, лианы, диваны и дорожки располагались на уровне нижней квартиры, а на уровне пентхауса разместились установки автоматического полива и удобрения, а также лампы искусственного солнечного света, необходимые для здорового роста цветов и растений.
СОДЕРЖИМОЕ (ПОСТОЯННОЕ): самый большой по числу предметов комплект полиформной мебели, когда-либо изготовленный для частного лица и включающий большие обеденные столы, трансформируемые в письменные столы или ширмы, и столики, превращаемые в книжные стеллажи или тележки, и стулья с прямой спинкой, превращаемые в стулья с откидной спинкой, превращаемые в шезлонги, и шезлонги, превращаемые в диваны, и диваны, превращаемые в кровати, и кровати, превращаемые в ложа, пригодные для одного, двух, трех и более человек, и так далее, – теоретически способный адаптировать квартиру для любых целей: от многолюдного политического собрания, где приглашенные сидят за длинным столом, пристально рассматривая предложенный на обсуждение предмет, до вечеринки вроде сегодняшней, где все приглашенные размышляют, когда же – как они надеются – рассматриваемый предмет будет предложен.
СОДЕРЖИМОЕ (ВРЕМЕННОЕ, СТАЦИОНАРНОЕ, НЕСКОРОПОРТЯЩЕЕСЯ): новомодные безделушки, картины, украшения, телефон, телевизор, полиформатор, голопроигрыватель, система лазерной подсветки и освещения (все последней модели) и даже книги – хотя судьба последних висит на волоске как потенциально немодных.
СОДЕРЖИМОЕ (ВРЕМЕННОЕ, СТАЦИОНАРНОЕ, СКОРОПОРТЯЩЕЕСЯ): несколько десятков блюд, поставленные фирмой по обслуживанию банкетов и относящиеся к двадцатому веку по текстуре и внешнему виду, но необязательно по вкусу (некоторые существенные компоненты в таких блюдах, как небройлерный цыпленок и медленно закопченный бекон, в условиях современной пищевой промышленности воспроизвести уже невозможно), плюс бутылки и ящики, бочонки и коробки, консервные и жестяные банки, упаковки крепкого спиртного и благовоний, вина и марихуаны, пива и даже табака вызывают у гостей декадентский трепет: мол, «я схватил жизнь за хвост», что также должным образом соответствует периоду.
СОДЕРЖИМОЕ (ВРЕМЕННОЕ, ПЕРЕМЕЩАЮЩЕЕСЯ, НО В НЕКОТОРОМ СМЫСЛЕ РАВНО СКОРОПОРТЯЩЕЕСЯ): сто пятьдесят человек, включая хозяйку, ее гостей и обслуживающий персонал от компании по организации банкетов, которая пользуется доброй славой среди «новых бедных» мира сего, так как скрывает оплату труда официантов и уборщиц за счет раздувания цен на закупаемые продукты (это позволяет персоналу укрываться от налогов на работу по совместительству, на которые теоретически должна уходить вся выручка, какую живущий за государственный счет получатель пособия по безработице может извлечь из подобного случайного приработка).
ПРИЧИНА И ПОВОД: заставить гостей разыгрывать фанты и платить штрафы, что, пожелай она того, даст ей шанс поставить жертв в настолько отвратительно неловкое положение, что они никогда больше не захотят ее видеть.
СТОИМОСТЬ: около трех тысяч долларов.
ПОЛУЧЕННАЯ ПРИБЫЛЬ: с оценкой придется подождать до конца вечеринки.

Лязг снующих лифтов, суета в дверях, звон бокалов и толчея взявшей хороший старт попойки.

АУДИО: более или менее терпимые, воссозданные записи второй половины прошлого века, не самые новые (все, что относится к девяностым, уже несносно vieux- jeu). Нет, это обязательно семидесятые, которые теперь приобрели некий пикантный шарм, а также исключительно то, что напрямую связано с музыкальными веяниями, допустимыми за стенами квартиры, то есть chants sans paroles, с успокаивающими, довольно монотонными ритмами пять восьмых, пять четвертых или семь восьмых. Качество записи паршивое, и делимые на два ритмы кажутся избитыми и скучными после таких изысков, как пять одиннадцатых. Но каждая из пластинок якобы разошлась миллионным тиражом.
Если кто-нибудь явится, благоухая «Двадцать первым веком» от «Арпеже» или еще чем-то подобным, что мне заставить ее – или его – сделать? 
ПОДСВЕТКА И ОСВЕЩЕНИЕ: в основном оттенки, модные в девяностых, поскольку их можно терпеть и в настоящее время: зеленого яблока, желтого лайма и неизбежные бледно-голубые; но хамелеонохром – продукт нынешнего века, следовательно, в лазерном проекторе отключен муар, который был бы минимально допустимым, а потому краски – сплошь плоские и довольно однообразные.
Надо признать, препарат Мела Мужелома тоже не того периода. Ну и что, если какой-нибудь паршивец заявит, что, принеся его, Мел проштрафился? А пошли они! Это моя вечеринка, и я тут решаю, что можно, а что нельзя! 
ВКУСОВЫЕ ОЩУЩЕНИЯ: вероятно, станут наибольшим успехом вечеринки, никаких «отверток», никаких «кабриолетов» и напитков-однодневок, вместо них – карта фантастических коктейлей по рецептам, выкопанным из 1928-го и специально запрограммированным в робобары. Лонгдринки вроде «Девичьей радости» или «Услады грудей» должны понравиться хотя бы за забавные и глупые названия. Еще – экзотические блюда. Выпадают из периода, но совершенно неизбежны. Щедрые запасы антиалка, рвотного и препаратов, снимающих побочные эффекты самых распространенных стимуляторов: ягинола, мозголома и триптина. Да, они на тематической вечеринке недопустимы, да, они слишком современные, слишком уж этого века, но народ заявится, закинувшись каким-нибудь из них, а то и всеми сразу.
Пфф?.. Готова поклясться, это «Катафалк» от «Диор»! Где, скажите на милость, она его выкопала? Его уже двадцать лет как нет в продаже! Надо обязательно ее спросить, если я их распознала, значит, по времени отношусь к… 
НАРЯДЫ И ТУАЛЕТЫ: самая невероятная, самая феноменальная коллекция, собранная под одной крышей за это поколение, если, конечно, не считать зал Генеральной Ассамблеи ООН.
На этой девице Сосколпачки®. Кому, как не мне, их распознать? Фанты назначать рановато, но начало будет отличное, превосходное. Что-нибудь мягкое – в конце концов, это ведь один из моих продуктов, – но достаточно убедительное, чтобы все поняли: со мной шутки плохи. Одну минутку, девица? Но это же не терка! Ну вот, чувак сам нарвался, правда? Ух ты! 

1969: хозяйка в туалете из полихлорвинила, самое близкое к по-акулье обтекаемому механическому стилю сегодняшней моды, к сожалению, под него пришлось надеть еще и обязательные для данного года, но плохо сконструированные и довольно неудобные бюстгальтер и чулки с подвязками. Это открытие она сделала слишком поздно: костюм она получила и примерила, лишь когда до начала оставался какой-то час, и уже поздно было что-то менять. Но хотя бы глянцевая поверхность предвещала 2010-е: ей была ненавистна сама мысль о мехах, бархате или еще какой ткани с грубой фактурой, в которые втискивали себя женщины.
– Душечка, триллион лет вас не видела! На вас просто потрясающая оснастка… в ней ходила ваша бабушка?
19??: Норман Хаус в парадном угольно-черном смокинге с настоящей крахмальной рубашкой и белой бабочкой, даже ботинки из отвратительного материала под названием «лакированная кожа» – стопроцентно аутентичные, если судить по трещинам. Гвиневра наградила его ядовитой улыбкой за то, что он не дал ей повода для немедленной атаки, и пожалела, что в этом мрачном одеянии он выглядит бесспорно великолепным.
– Вы хотите сказать, это действительно табак? Сигареты из той дряни, от которой столько людей заболели раком? Обязательно надо попробовать, дорогая… Мои родители никогда такого не курили, а я, кажется, вообще никогда его не видела.
1924: Саша Питерсон в спадающем мягкими складками коктейльном платье из полупрозрачного шифона; платье спускается почти до колен, но сзади разрез от ворота почти до талии, и в целом оно производит то старомодное впечатление, которое называли «элегантность». Гвиневра спросила себя, что думали модельеры тех времен о возвращении к более естественному виду, и пожалела, что вообще затеяла эту паршивую вечеринку.
– Ну, если мне нельзя «отвертку», то чего, скажите на милость, мне выпить? О, дайте мне тогда бурбон со льдом – думаю, это можно? Ну правда, если при дворе императора Нерона были охлажденные напитки, то не могло же их не быть в прошлом веке?
1975: Очень молодая терка с прекрасной грудью в крохотном нейлоновом топе поверх мини-саронга. Тут ничего не поделаешь: любая девушка, недавно обнаружившая, что ее тело привлекает мужчин, откроет его до любого допустимого предела.
– Нам даже нельзя говорить о реальных событиях? Откуда мне знать, о чем говорили на вечеринках в прошлом веке! Я тогда была слишком маленькой, чтобы на них ходить.
1999 и едва удерживается в хронологических рамках: Дональд Хоган в на диво антикварного вида коричневом с зеленым комбинезоне со спиральной молнией, начинающейся у правого колена и обходящей тело дважды до левого плеча. Лицо красное, по всей видимости, что-то его встревожило, но делает вид, будто это от того, что если бы Норман не вспомнил заказать ему хоть что-то имеющееся в агентстве проката, ему пришлось бы явиться в единственном повсеместно допустимом костюме – собственной коже.
– Я бы на слишком многое не рассчитывала, дорогая. От табака меня всегда блевать тянуло. Даже не знаю, для чего его тогда использовали. Нет, милая, ты не можешь его всасывать, как дым от косяка, нужно или не затягиваться, или приучать себя глотать неразбавленный.
1982 или около того: без сомнения, пародия, кошмарное нечто из пяти-шести слоев фишнетки различных цветов, свободные концы свисают с плеч и талии, а из-под юбки торчат невероятных размеров боты.
– Я по той причине на вечеринки Гвинни хожу, что она никогда не считает, будто обязана приглашать всяких черномазых, которые на каждом шагу кишмя кишат, но сегодня, на мой взгляд, их слишком уж много!
Вот именно. Выяснить, кто они и зачем пришли. 
– Разумеется, чистой воды вздор. Это столетие – самые крутые американские горки, какие только пришлось прожить человечеству, если это можно назвать жизнью. Ха, заметили, как удачно я ввернула фразу того периода?
Любой временной отрезок: Элиу Мастерс в величественном бенинском наряде: свободная красная с белым рубаха поверх мешковатых штанов и открытые сандалии, на круглой лысеющей голове – что-то вроде короны из вертикальных перьев, коричневых от лака и воткнутых в бархатную шапочку.
– Да, но какая именно вечеринка двадцатого века? Званый вечер, о которых читаешь в журналах за 1901-й, или что-то поближе к нам, вроде собрания Лиги сексуальных меньшинств? Даже не знаю, что мне полагается делать, а у Гвинни глаза уже горят хищным огнем. Может, самое безопасное – перекинуться на ее сторону, чтобы, когда она выберет жертву, оказаться в группе поддержки?
1969: Чад Маллиган потеет в твидовом костюме в мелкую клетку, единственном, какой остался на его размер в агентстве проката, когда он, пожав плечами, сдался на уговоры Гвиневры и согласился прийти.
– Да, разумеется, я нервничаю. Не люблю пропускать вечеринки у Гвинни, потому что обычно я неплохо держусь и она еще ни разу меня не вызывала, но на сей раз я просто чудовищно нарушил условие. Это же не костюм прошлого века, но единственный, какой я смог выкопать в гардеробе отца, а на лейбле так прямо и сказано: «Летняя коллекция 2000», но ничего старше просто не нашлось.
1899: невероятный наряд из множества накидок, тщеславно стянутый на огромной талии, подол висит до земли, венчает все дурацкая шляпка, а к нему заготовленное еще дома оправдание, дескать, попробуйте доказать, что в те дни одно и то же платье не носили по два года и больше.
– Когда Гвинни войдет в раж, я свалю. Я знаю еще одну вечеринку, которая к тому времени будет в самом разгаре.
Любой временной отрезок: Дженнис, в прошлом терка Дональда – надо же какой приступ гениальности! – одета в неподвластное времени японское хаппи и положенные к нему традиционные комнатные туфли.
– Весело, наверное, было жить в те дни. У меня есть знакомый, который любит восстанавливать старые машины, а потом на них ездит, но что бы он ни делал с… как это называлось?.. Выхлопы?.. Они все равно воняют хуже бочки китового дерьма. У меня глаза слезятся, когда я только подхожу к такой штуке, когда она работает!
1978: Гораций, друг Нормана, в пуховике с контрастным капюшоном и бриджах для верховой езды, великолепный памятник тому, как в ту истеричную эпоху мужская мода граничила с чистейшей шизофренией.

СИТУАЦИЯ: в замкнутом пространстве толкутся больше сотни гостей, рассматривают друг друга тайком, а иногда и в упор, постепенно сбиваются в группки знакомых по прошлым попойкам. Такие скопления разделены отмелями из людей, которые никогда раньше не встречались и еще слишком скованны, чтобы вписаться в общее веселье. Короче говоря, как это было, вероятно, в Египте фараонов, когда впервые завели традицию устраивать вечеринки, эта вечеринка еще не стала всеобщей.

– Какие удивительные у вас духи, душенька!
Нервный смешок.
– Конечно, вы ведь в таких вещах эксперт, правда? Вам нравится? Немного затхло, вы не находите? Это называется «Катафалк», от «Диор», мне их мама дала, когда узнала, что я к вам иду.
– «Катафалк»? Правда? Разве не на этих штуках свозили на кладбище трупы?
– Да… кажется, так. Ему и положено пахнуть затхлостью и гнилью. – С дрожью. – Если уж на то пошло, они ужасны, но ведь они того времени, правда?
– Силы небесные, даже не знаю наверняка. Но поверю вам на слово.

СИТУАЦИЯ: та же.
– Дон! Дон!
– О… привет, Дженнис! Рад тебя видеть.
– Дон, это Уолтер, я теперь у него живу. Уолтер, это Дон Хоган, у него я раньше жила. Дон, у тебя такой вид, будто тебе тут совсем не весело.
Неужели по мне так заметно? Но Делаганти велел до отъезда вести обычную жизнь, поэтому… Жаль, что у меня не хватило духу отказаться. Мне так страшно! 
– Наверное, мне нужно подзаправиться. Лучше всего стимулятором. Только вот боюсь, Гвиневра не одобрит.
– Травы тут полно. И кто-то говорил, что вон тот чувак, – кажется, его зовут Мел, – из Бельвю. У него, может, что-то есть.

СИТУАЦИЯ: та же.

– Вы Чад Маллиган? Борода Пророка, я думал, вы умерли!
– Все равно что умер. Собираюсь помереть. Думаю, просто пойду по пути всех лентяев. Принеси мне еще выпить.
– Элиу, вам обязательно нужно с ним познакомиться! Когда я приходил к вам вчера вечером, я видел в вашей комнате его книгу!

СИТУАЦИЯ: та же.

– Э… кто-то сказал мне, вы из Бельвю и… О! Прошу прощения. Я только что увидел знакомого.
– Да. Верно. Только моя фамилия Шритт. Мистер Гельмут Шритт. – Настороженно озирается по сторонам и неискренне улыбается. – Рутинная предосторожность. Есть ничтожно малый шанс, что кто-то может попытаться испоганить ваше… ваше дело… В том смысле, в каком, как мне помнится, говорилось при прошлой нашей встрече. Ведите себя по возможности нормально и избегайте затруднительных положений, которые помешали бы вам уйти чуть раньше основной массы, идет?
– Вести себя нормально!
– Совершенно верно. Скажем, не повышайте голос, когда говорите о… э… важном деле, гм? – Снова неискренняя улыбка.

СИТУАЦИЯ: та же.

– На вас просто потрясающая оснастка!
– Гвинни! Я так рада, что вам нравится!
– Но разве эти Сосколпачки не выходят самую малость за рамки периода?..
Внезапное напряжение. На заднем плане вопит музыка, здесь же – островок тишины, как в оке тайфуна. Несколько фаворитов Гвинни перемещаются поближе, чтобы окружить жертву и насладиться вступительным фантом вечера.
– Я… а… я…
– Ну, милочка, уж я-то знаю, ведь это я разработала их специально для «Бьютиков» и продаю тысячами! А они прогремели только два года назад.
– Штраф! – решительно произносит чей-то голос, лица кругом расплываются в ухмылках.
– Д-да, думается, штраф. Вроде как самоочевидно, правда? Разденьтесь, милочка, вот отсюда – плечо, досюда – талия.
Сконфужена до тошноты, но покоряется. Результат – странный гермафродит: от скальпа до шеи – сложная прическа, безупречно нарисованное лицо с изогнутыми бровями и искусственно удлиненными ресницами, ярко-красные губы, позвякивают длинные серьги, от талии до пола – юбка, колготки и сапоги со стразами в стиле 1988-го, между ними – нелепая на этом фоне мужская грудь с хорошо накачанными мускулами и волосками, концентрическими кругами расходящимися от сосков.
– Думаю, так гораздо лучше, – с удовлетворением говорит Гвиневра, а ее окружение фыркает, хлопает ее и друг друга по спине, а те, кто пока еще не попался ей на глаза, расслабляются и возобновляют разговор вдвое громче прежнего.

СИТУАЦИЯ: та же, но с примесью пронзительного, нервного смеха.

– Милый, разумеется, я хорошо разбираюсь только в женской моде, но в вашем костюме, кажется, заметила одну крошечную несообразность…
– Ну… – с трудом сглатывает, – э… на самом деле…
– Милый, не увиливайте. Вы же знаете, как я ненавижу увиливание.
– Фант! Фант!
– Но, Гвинни, дорогая, это самое старое, что я смог достать. Честное слово.
– Не сомневаюсь, милый. Но вы ведь сами бывали на многих моих вечеринках и, уверена, хорошо повеселились, когда фанты назначали другим, которые повеселятся сейчас, когда его назначат вам. Давайте подумаем. Что тут было бы уместно? Учитывая, что час еще ранний и что мы вас, душечку, ах как любим, пусть это будет совсем простой?

СИТУАЦИЯ: меньше смеха, больше напряжения.

– А она ведь садистка и стерва.
– Еще не то увидите, когда она до какого-нибудь афрама доберется, мистер Маллиган.
– Еще раз назовешь меня «мистер Маллиган», и я вылью спиртное на твой дурацкий прикид. – Проглатывает содержимое стакана. – Нет, к черту… Лучше разобью стакан о твою черепушку, которой давно бы пора захмелеть. Как бы то ни было, она ошиблась.
– Что?
– Она ошиблась. Но это, наверное, не имеет значения. Если гостям нравится, что она тут выделывает, я лучше тихонько посижу в уголке и поблагодарю любое божество, какое есть на свете, что нашел себе компанию разумных собеседников. Элиу, мне хотелось бы побольше узнать о Бенинии. В том, что вы мне рассказываете, есть ряд аномальных факторов…
– Прошу прощения. Чад, пожалуйста. Что ты имел в виду, говоря «она ошиблась»?
– У тебя, Норман, ведь глаза есть. А еще хорошая память, а? Так какого же черта? Ты-то сам что носил летом 2000-го? Готов поспорить, нечто подобное.
– Летом?.. Борода Пророка, ну конечно! Что я за идиот!
– Ты принадлежишь к идиотическому дарвиновскому виду. Я даже книгу написал, чтобы привлечь внимание к этому факту. Я и сам идиот, если думал, будто это принесет какую-то пользу.
Маллиган повернулся к Элиу и, не глядя, помахал стаканом куда-то вправо в надежде, что проходящий мимо официант заберет его в обмен на полный.
Норман протолкался через толпу, сгрудившуюся вокруг Гвиневры и ее жертвы. По пути он слышал предложения: «Пусть снимет и наденет задом наперед! Пусть снимет все, что моложе века! Пусть сделает так, чтобы оно выглядело постарше, скажем, проковыряет пару дыр в нужных местах».
– Одну минутку, Гвинни, – скучающим тоном победно сказал он.
– Чего ты хочешь, Норман? Нас рассудить?
– Если уж на то пошло, да. На мой взгляд, это костюм 2000 года. Я прав, друг?
– Ну конечно, тут на лейбле прямо так и сказано, но…
– Значит, двадцатый век.
– Что? Норман, что за чушь ты несешь? Уходи. А теперь, думаю, нам надо сделать…
– Двадцать первый век начался не ранее одной минуты после полуночи первого января 2001 года.
Неловкая пауза.
Потом у кого-то вырвалось:
– Черт бы меня побрал, думаю, он прав.
– Дерьмо. Я точно помню на Новый год 2000-го мы все…
– А комментаторы сказали, что это неправильно, теперь я вспомнил.
– Плевать! Пусть все равно штраф платит.
– Нет, нужно держаться правил, мы сами их установили.
Тишина в непосредственном окружении.
– Гвинни, мне ужасно неловко, но боюсь, он прав. Он ведь прав, сама знаешь.
Кивки.
– Ладно… Как мило… Повезло ему, что ты оказался рядом, правда, Норман? Не важно, шестерки, найдется кто-нибудь другой. Сворачиваемся, ему повезло, пусть пока полетает, а?
И, умудрившись протиснуться мимо Нормана, чтобы выйти на одну орбиту с совершающим свой тур официантом, добавила:
– Потом с тобой разберусь, умник черномазый!
– Всегда к вашим услугам, дорогая, – ответил Норман. – Всегда к вашим услугам.

СИТУАЦИЯ: внезапно и к огромной досаде Гвиневры, реальная вечеринка закрутилась и понеслась по орбите всех стоящих вечеринок.
– Чад Маллиган? В миллион лет не поверю!
– Голову даю на отсечение!
– Тот толстый афрам?
– Нет, тот, который с бородой.
– Худой афрам?
– Да нет же, черт побери! Белый, разговаривающий с ними обоими.
– Господи, а все твердили, что он умер!
– Мел, думаю, попозже мы, пожалуй, разобьем несколько ампул того вещества, какое я просила тебя принести. Есть тут один не в меру умный паршивец, которого было бы неплохо стащить с орбиты.

– Привет, Дон. Элиу, это мой квартирант Дональд Хоган. Чад Маллиган, Дон.
– Привет. Так вот, как я говорил, Маклюэн не предвидел одного, хотя и подошел совсем близко, а именно…
– Знакомство с вами – большая удача, мистер Мастерс, но я никак не рассчитывал столкнуться с вами в таком месте.
– Когда Норман вчера ко мне приходил, он упомянул об этой вечеринке, сказав, что мне стоит прийти, если я хочу посмотреть, с какими проблемами по сей день сталкиваются в этой стране афрамы. Поэтому я подумал и решил, что он, вероятно, прав и пойти следует.
– Просто стоя и наблюдая, всей меры изобретательности Гвиневры не увидишь, сэр. Вам нужно быть кем-то вроде Нормана, который приблизительно на одном с ней уровне, а не человеком вашего положения.
– Почему?
– Если бы вы появились в обычной уличной одежде, она всего лишь назначила бы вам какой-нибудь номинальный штраф: постоять на голове секунд десять, спеть песенку или снять обувь. Иными словами, что-то, что не помешало бы вам получить удовольствие.
– Но ведь затем сюда и приходят, разве нет?
– С тех пор, как вы уехали за границу, многое изменилось, сэр. – (Откуда все эти «сэры»? Наверное подсознательная реакция на тот факт, что с сегодняшнего утра официально я лейтенант Хоган!)  – Несколько лет назад это еще было так. Но теперь уже нет.
– Кажется, понимаю. Приведите пример, пожалуйста.
– О… Ну, я видел, как она заставляла проштрафившихся гостей обмазываться кетчупом или сбривать волосы, или в течение часа ползать по полу на четвереньках, пока она сама не устанет от этой затеи, или, если вы простите мне такие подробности, обмочиться. Такое случается попозже, она этим пользуется, чтобы избавиться от нежелательных людей, выгоняет их до начала оргии.
– А она обязательно начинается, да?
– О да.
– Так вот почему люди терпят подобное обращение?
Тут вмешался Чад Маллиган: он уже несколько минут как незаметно для них бросил разговор, который вел с Норманом, и теперь слушал Дональда и Элиу.
– Да нет же, черт побери! По крайней мере готов поспорить, что Норман все ходит и ходит сюда совсем не поэтому. Или старательно скрываешь свой мазохизм, а, Норман?
– Кое-кто определенно приходит из мазохизма, – пожал плечами Норман. – Им нравится, когда их публично унижают. Таких обычно легко отличить: они вопиюще нарушают любое установленное на данный вечер правило, но держатся подальше от Гвиневры до сравнительно позднего часа, пока не напьются, или не накурятся, или не закинутся тем, что им нужно, чтобы набраться смелости перед решительным шагом. Тогда они начинают жаться и ежиться, молят их пощадить и терпят, когда над ними глумятся, мол, они всем портят настроение. В общем, цирк по полной. И к тому же они обычно кончают, пока отрабатывают свой фант. Эти по большей части безвредны.
– Я о тебе говорил, а не о них, – нетерпеливо бросил Чад.
– Обо мне? Я продолжаю сюда ходить, потому что… Ну ладно, давайте начистоту. Это постоянный вызов. Она – подлая стерва, но пока она меня еще ни на один фант не поймала, а ведь бывало пару раз, когда тридцать-сорок ее прихлебателей кричали, что я проштрафился. Вот почему я принимаю ее приглашения. По правде говоря, довольно глупая причина. Сегодняшняя вечеринка будет последней, и если бы тут не было тебя, Чад, и если бы я не заманил сюда Элиу, то давно бы уже ушел.
Дональд поглядел на Чада Маллигана. Он все еще едва верил, что это действительно он, но сходство с портретом на обложках маллигановских книг ошибки не допускало: проницательные глаза под густыми бровями, по диагонали зачесанные назад волосы, аккуратно подстриженные усы и бородка, подчеркивающие циничную складку губ. Лицо в реальности было более испитое, чем на официальных фотографиях, но, может, это свидетельство возраста, а не собственно поражения.
Так хотелось надеяться…

– Душенька, ты прекрасно танцуешь зок! У тебя подлинный талант!
– Ах, Гвинни, как это мило с твоей стороны.
– Вот только одна ма-а-аленькая проблемка, душенька. Зок, ведь строго говоря, новомодный танец, правда?
– Штраф! Штраф!
– Боюсь, они правы, душенька, хотя мне так жаль настаивать. Разве ты никаких старых танцев не знаешь? Как насчет шайтана? Думаю, он подходит к таким ритмам.
– Конечно подходит, Гвинни. Мне ужасно жаль, я такая безголовая, что сама не подумала. Так мой фант – станцевать шайтан?
– Вот именно. Но… кто-нибудь, дайте мне блюдо с медом с вон того стола! Спасибо, ах спасибо, сладенькая. Вот, подержи его между локтей, когда будешь показывать танец.
– Но… Гвинни!!! Я же обольюсь!
– В том-то и смысл, душенька. Давай же, и ни одного па не выпусти. Хочу посмотреть, как ты коснешься пола затылком.

– Н-да, сдается, я что-то не в себе сегодня. Понимаете, я прохожу курс восстановления метаболизма, тот самый, который клиника «Всех закинем» предлагает для тех, на кого триптин не действует. Неужели вы о ней не слышали? М-да. Но есть один паршивый недостаток: от лечения становишься намного восприимчивее к вирусам, то и дело насморк и все такое. Поэтому я вот посюда забит всякими противоядиями, а в результате мои гормоны, энзимы и препараты в одном тазу плывут по Ниагаре. Я хочу сказать, это двадцатый век или девятнадцатый?
– Разумеется, ни для кого не секрет, что если бы Наркоотделу дали финансирование и полномочия, необходимые для надзора за соблюдением законов, как им и положено делать, нынешнее правительство уже завтра вылетело бы в трубу. Недовольство, основное топливо подлинной революции, глушат транками и кайфом, а Вашингтону только этого и надо.
– Так вот, нашли они двух добровольцев, чувака и его терку, которым до пинты дерьма было, делают они это на публике или нет, и сказали им, пусть воспроизведут для Салманасара процесс зачатия.
– Что бы там ни говорили, я не переношу приверженцев культа, который не уважает прав человека, если этот человек к нему не принадлежит. Это фанатизм, какого словесного туману тут ни напускай. А правокатолики с их настойчивым требованием неограниченного размножения нарушают права бэбиков всех остальных людей. Запретить их надо, мать их за ногу.
– Наискосок от дома, где живет мой шурин. И такой вроде безобидный чувак. А ведь однажды схватил вдруг разделочный нож и поотрубал головы детям, за которыми присматривал, а после забрался на крышу с ящиком пустых бутылок и начал кидать их на головы прохожим внизу. Одного убил, другого ослепил, в конечном итоге полицейскому вертолету пришлось его зафьюзить. Понимаете, это мог бы быть кто угодно… А без всеобщей базы личностных досье откуда нам знать, кто обернется мокером?
– Ну, нам-то еще повезло. Нам удалось попасть в клуб – пятнадцать пар, все свой двадцать первый отпраздновали, очень милые люди. У нас там расписание дежурств, кто когда нянчит бэбиков членов клуба с чистым генотипом. В общей сложности бэбиков почти десяток, и одна из терок, как говорят, беременна двойней. Просто чудесно. Мы можем рассчитывать, что бэбики будут у нас в квартире по меньшей мере один вечер в неделю. Это не совсем то, что иметь своих, но… Тут уж ничего не поделаешь. В нашей семье с обеих сторон шизофрения, и риск слишком велик.
– О нет! Филип слишком юн, чтобы ходить со мной на такие вечеринки. У него еще хватит времени стать таким же утонченным, циничным и беспутным, как мы, старики, вот что я ему все время твержу. Ему это, конечно, не нравится. Он все жалуется, сколько, мол, всего другие родители позволяют вундерам в его возрасте. Но кому же хочется, чтобы пыльца невинности так рано стерлась, правда? В конце концов, молодость дается только раз.
– Фрэнк и Шина? О, они все-таки уехали в Пуэрто-Рико. Выбора другого не было: квартира продана, билеты куплены, работу там они уже получили… Но в какой же они были ярости! Сказали, что, наверное, вообще уедут из Штатов, чтобы в конце концов обзавестись собственными бэбиками. Только вот один Господь знает, куда им податься. Что-то я плохо себе представляю, как они терпят лишения в какой-нибудь отсталой стране, и разумеется, если они заведут детей после того, как им это здесь запретили, обратно их уже никто не пустит.
– Уже слышали, что стряслось? Они думали, они самые умные. Нашли чувака в Комитете по евгенике, который согласился… э… пойти им навстречу, и обзавелись поддельным генанализом. Пошли в частную клинику, а кариотипирование показало, что у них родится монголоидный дебил. Потратили двадцать пять тысяч баксов-шмаксов, чтобы получить генный сертификат, а потом им все равно пришлось сделать аборт!
– Нашего мы получили через Агентство Оливы Алмейро. Огромная, скажу я вам, организация. Разумеется, его нельзя выдать за собственного: волосы у моей жены еще светлее, чем у меня, а малыш темненький – волосы, кожа, глаза и все такое. Но ребенка с нашим генотипом мы могли бы прождать лет пять-шесть, а потом оказалось бы, что нам цена не по карману.
– Так вот, когда эти двое закончили, Салманасар спросил, а где же ребенок? А ему в ответ: ну, этого надо ждать девять месяцев!
– Послушайте, я не против попрошаек как таковых. Я даже считаю, что это чертовски удачная идея выдавать им лицензии, ведь так ты хотя бы можешь выбирать, хочешь ли ты поддерживать отдельного индивидуума или просто отдавать деньги налогами, а тогда они пойдут на пособия по безработице для бродяг и беспризорников. Но то, что профсоюз теперь поделил все районы города, настаивает на возвращении украденного, требует проценты за «защиту» и изгоняет нечленов из своих кварталов – это больше, чем я могу проглотить!
– А, новые косяки «Хайтрип»! Можно мне попробовать? Я много хорошего слышал об этом штамме. Спасибо. Надеюсь, Гвинни их не распознает, а не то назначит нам за них штраф, а мне не нравится, какое у нее на лице выражение. Подозреваю, она набирает обороты перед чем-то совсем уж гадким.
– Призыв взял его за яйца. Они сейчас совсем закрутили гайки. Сделал что мог – притащил с собой на комиссию мамочку, сам явился в одном из ее платьев, закинулся предварительно, чем мог, а его все равно забрали. В настоящий момент он в каком-то жутком военном госпитале в Санта-Фе, проходит курс лечения, которое прививает отвращение к бисексуальности и трипам разом. Это просто бесчеловечно, и, разумеется, если сработает, то, когда он вернется, старых друзей уже не узнает. Черт, да он будет автоматом для нажимания кнопок, хорошим, положительным респектабельным гражданином. Просто до слез обидно!
– Одно могу смело сказать об этой сумасшедшей вечеринке. Никогда бы не подумал, что к Гвиневре придет столько терок, которые выглядели бы как терки, а не как машины в стерильной обертке. Как по-вашему, может, она прощупывает почву, проверяя, не пора ли перевести «Бьютики» на более естественный тренд?
– Все случилось в один момент. То толпа преспокойно фланирует по улице, никуда, собственно, не направляясь, а то вдруг черномазые лупят в консервные банки палками точно барабанщики во главе армии, бьют уцелевшие окна, по воздуху летает разный мусор, кругом – крики, истерика, вонь паники. А ты знаешь, что когда начинаются уличные беспорядки, можно и в самом деле унюхать ужас?
– Луизиана долго не протянет. В конгрессе штата уже готовят к следующей сессии билль, который воспретит деторождение любому, кто не сможет доказать, что три поколения его предков коренные луизианцы. Хуже того, букмекеры принимают ставки из расчета пять к двум, что он пройдет. У губернатора уже ведь есть два своих бэбика, понимаете.
– Я на прошлой неделе был в Детройте, и это самое жуткое место, куда меня только заносило. Прямо-таки город-призрак. Повсюду заброшенные автомобильные заводы. И, разумеется, кишит сквотерами. Правду сказать, я на один завод сходил. На сейшн. Представляешь себе зок-группу, лабающую на всю катушку под стальной крышей пятисот футов длиной? И амфетамина никакого не надо – просто стой и давай омывать тебя шуму.
– Это больше, чем хобби. Для современного мужчины – это элементарная необходимость. Так он реализует врожденную психологическую потребность. Нужно наверняка знать, что если придется, вы можете убить любого, кто станет у вас на пути, и предпочтительно голыми руками, а не то давление человеческой массы вокруг тебя просто сломает.
– Я закончил с удостоверением мастера по метанию ножей и высшей оценкой по рукопашному. У меня уже есть сертификат эксперта по применению тазера, а дальше я намерен получить такой же по огнестрельному оружию, по винтовкам и пистолетам, может, и по арбалетам заодно.
– Ну конечно, приходите, но слишком на многое не надейтесь. Понимаете, я живу в группе, нас восемь человек, поэтому у меня нет особой нужды в разнообразии. А еще у нас двое детей, и наш психоаналитик говорит, что эмоциональная стабильность у них совсем как у полинезийцев, поэтому, сами понимаете, я ни в коем случае не хочу ломать устоявшийся порядок, тем более если он дает такие отличные дивиденды. Разумеется, тут все дело в более широком понимании семьи.
– Вы уже слышали? Невада снова пошла поперек всех! На следующей сессии они выдвинут законопроект о признании полигамии и введении настоящих законов о браке и разводе, под которые она бы подпадала. Группы до десяти человек, так, кажется, написано в черновом варианте.
– Не лги мне, дорогуша. Я видела, как на твоем радаре мигнул огонек этого чувака, стоило только ему пригласить тебя на танец. Я уже тебе говорила и говорю теперь, что ничего не имею против того, что ты бисексуалишь потихоньку, но на людях этого не потерплю. Ну да, я старомодная чувиха, ну да, я все еще твоя жена, и если хочешь, чтобы я ею осталась, будь добр, в компании веди себя прилично. Усек?
– А Салманасар говорит, ладно, если на это нужно девять месяцев, то куда вы под конец так чертовски спешили? Га-га-га!
– Я надеялся перемолвиться словечком с Чадом Маллиганом, но никак не могу оттащить его от тех афрамов, с которыми он разговаривает. Я хотел спросить, если больше всего на свете мы мечтаем о пространстве, где можно свободно двигаться и дышать, то какого же черта мы толчемся на вечеринках, где нас как сельдей в бочке и где даже по комнате нельзя пройти, не оттолкнув десятка два себе подобных?
– Слушай, сладенький, ты превосходно держишься, но я летаю строго по прямой орбите, и более того, я женат, так почему бы тебе не поискать кого-нибудь другого и не оставить меня в покое?
– Я тоже заполучил один такой суперодноразовый, потому что мусор из нашего квартала уже пять – слышишь меня, пять! – недель не вывозили. И в первый же день, когда я попытался им воспользоваться, приходит сраный паразит и говорит, что я нарушаю законы о чистом воздухе. Да плевал я на него! Какой тут чистый воздух? В нашем районе чистого воздуха давно уже нет и не было, потому что дерьмо месяцами гниет на улицах, а теперь уже и по тротуарам не пройти!
– Да, но какой смысл в наши дни спорить о политике? Такой штуки, как политика, вообще не существует. Есть только выбор между различными обстоятельствами, под давлением которых вы рухнете. Возьмите Единую Европу, возьмите Россию, возьмите Китай, возьмите Африку. Закономерности, мать их растак, везде одинаковы, только вот кое-где процесс зашел намного дальше.
– Послушайте, Шритт… Ладно, ладно! Послушайте, Гельмут! Если вы с меня не слезете и хотя бы на час не оставите меня в покое, я выйду на середину комнаты и во всеуслышание скажу, кто тут старший по званию, поняли меня? Мне до пинты китового дерьма, что Чад Маллиган кажется вам подрывным элементом. Так уж вышло, что он разговаривает с нашим послом в Бенинии, и мне чертовски интересно о чем. Мне было приказано вести себя как ни в чем не бывало, и если вы читали мое личное дело, то должны, черт бы вас побрал, знать, что мне полагается проявлять интерес ко всему вокруг, не важно, имеет это отношение к моему непосредственному заданию или нет. Поэтому пойдите выройте себе окоп и в нем залягте!
– По всей видимости, ситуация в Индии снова принимает крутой оборот. Все дело в протеине, который был потерян, когда косоглазые отравили Индийский океан. Кстати, я слышал, программа локализации провалилась: течение перехлестнуло через одну из плотин, и нашу отравленную рыбу вылавливают по всему побережью аж до самой Анголы.
– У меня есть новый автокрик «Джи-Ти», который сам себя программирует по спутниковому сигналу. За три недели не пропустил ни одного шоу из-за перетасовок в программе передач. Тебе тоже стоит такой купить.
– Я-то ничем, кроме «Полноголографики Кодак», не пользуюсь. Для начала мощность у него 2400, а это значит, что нет почти ничего, чего вы не могли бы заснять. А еще в нем девяносто пять процентов восстановления с коэффициентом деления двадцать, иными словами, вам нужны только один оттиск и ножницы.
– Нет, вот это-то и есть удивительное ощущение. Свободный полет – просто потрясающее упражнение, сходно с методом динамического напряжения, поскольку все ваши мышцы работают друг против друга. Конечно же, нужно следить за балансом кальция, будто вы шпион, но сейчас уже есть лекарства, которые действительно повышают его даже выше нормального земного уровня.
– С разгонотуннелем стало можно нормально добраться на работу. Из Буффалло я к себе в офис попадаю быстрее, чем когда жил в Элизабет в Нью-Джерси.
– Думаю, придется брать уроки вождения вертолета.
– Помните роскошное здание на квартал в Делавэре, которое мы видели с самолета, когда подлетали? Мы еще тогда подумали, как хорошо было бы тут жить? Ну так вот, я только что встретила одного человека, который сказал мне, для чего его построили. И если только у тебя нет желания пойти на улицу и пристрелить легавого, нашей мечте можно сделать ручкой. Это паршивая тюрьма, вот это что… Новая тюрьма сверхстрогого режима!
– Придется нам поступить так, как поступили в Лондоне и Франкфурте. Надо лучше использовать пространство, уже занятое городами, какие мы понастроили. В Лондоне почитай что отказались от самой идеи улиц, оставили только ведущие от центра магистрали. Сейчас строят прямо над ними и не оставляют ничего, кроме пешеходных туннелей.
– Сложилось, как дырявый аккордеон – все тридцать этажей. Стояки выгнулись и лопнули, перекрытия легли друг на друга, и – хлюп! – всех, кто там жил, – кажется, говорили, девять тысяч человек, – раздавило, как сардины в сандвиче. По-видимому, когда программировали компьютер, спроектировавший здание, забыли проинструктировать его учесть вес жителей.
– Классный фривент был позавчера. Просто неописуемо, уж такой абстрактный! Я до сих пор в себя не пришел.
– Эта штука вроде как проецирует реакцию вовнутрь: например, за всю жизнь мне ничего не казалось таким уморительным, как «Реквием» в си-миноре. И давайте посмотрим фактам в лицо, при окончательном анализе это и есть правильная реакция – в современном понимании.
– Да, я знаю человека, который заключил с ними контракт. Хотел выйти на арену, чтобы его под аплодисменты стадиона забодал бык, хотите верьте, хотите нет. Ну, ему все устроили, привезли из Мексики команду, выжали из него баксы-шмаксы, и обошлось ему это, разумеется, в копеечку, а у него случился сердечный приступ от перевозбуждения еще до того, как выпустили быка. Поэтому он отправился назад в больницу, где его снова оживили, но когда ему стало лучше, деньги у него кончились. В конечном итоге он просто подписал самое обычное право на передачу, и у него отобрали его протезы. Катастрофа в грандиозном масштабе, но все равно катастрофа.
– Они с сестрой вступили в Фонд миссис Гранди, а какой-то паршивый хлыщ объявился с давно позабытым постановлением, поэтому дело будет слушаться на следующей неделе. Боюсь, все, вероятно, пойдут на принцип, дело-то не шуточное.
– Кататься на лыжах в Патагонию, наверное. Мы собирались провести его на морском дне под Карибами, но мистер и миссис Повсюду так часто туда ездят, что, боюсь, там будет не продохнуть от туристов.
– Она нечто поразительное. Я дал ей всего-то прядь волос моей матери, а она рассказала мне просто потрясающие вещи. Понимаете, я даже не думал, что у матери было столько романов, один за другим, и большинство из них с черномазыми! Я знал, что ей нельзя доверить то, что оставил нам отец!
– В Ведах, разумеется, говорится нечто прямо противоположное.
– По какому-нибудь арктическому маршруту, наверное. Снег я ненавижу, но разве, черт побери, осталось какое-нибудь место, где бы только что не потоптались мистер и миссис Повсюду?! Терпеть не могу всех этих взаимозаменяемых людишек!
– Будущее по природе своей вполне познаваемо. Способности его предвидеть есть у любого, и чтобы ее развить, нужны только верные упражнения и медитация.
– С ваших слов выходит, вы с первого взгляда влюбились в Бенинию. Это потому что вы просто знакомы с Задкиилом Обоими и им восхищаетесь или тут было что-то еще?
– Есть один тур на Хаджурахо. На первый взгляд довольно привлекательный, учитывая, сколько они запланировали вечеринок возле эротических скульптур в старых храмах, но, похоже, туристам приходится ездить туда с вооруженной охраной, слишком уж много кругом местных грабителей, и по правде говоря, я не понимаю, как можно этим сполна насладиться, когда вокруг тебя стоит взвод вооруженных мужиков.
– Изумительная запись «Девятой», словно стоишь в самой середине хора… А когда «Ода к радости» выпускает свою энергию – это как землетрясение!
– На этой неделе я полиформером рисовал кое-что из Джексона Поллока, и в результате рука у меня онемела. До сих пор как неживая.
– Лунная база Ноль больше похожа на подводную лодку, чем на космическую базу. Я искренне восхищаюсь теми, кто высиживает на ней полный срок. А ведь бывает, люди там держатся по полгода, это-то вы сознаете?
– Наш психоаналитик посоветовал послать Ширли в новую школу в Грейт-Бенд. Я-то думаю, что это прекрасная мысль, а вот у Олава жутко отсталые представления о детском эротизме, и он утверждает, что там слишком большой упор делают на чувственность, поэтому я подам на развод, получу опеку, и вот тогда мы с Венди сами ее туда отвезем.
– Просто диву даешься, как нашим предкам удалось наплодить такую прорву народа, если всякий раз, когда им хотелось, приходилось стаскивать с себя уйму одежды.
– Наверное, я все-таки подам на них в суд, хотя они ничего мне не гарантировали. Сами подумайте, восемь тысяч ведь не пачка из-под косяков, нельзя же их просто так выбросить, правда? Когда щенка привезли домой, он только и делал, что сидел да пускал слюни, а еще на пол писал каждые полчаса. Бэбики, конечно, были безутешны, потому что страсть как хотели зеленую собачку. Все плакали и плакали, поэтому, уверен, для них это была психическая травма. Эдна говорила, мне надо обратиться в другую компанию, где убирают побочные эффекты, но поверьте, я не стану рисковать, заводя еще одно трансгенное животное. В следующей раз пусть обходятся обычной кошкой.
– Ну, если генотип у тебя в порядке, почему бы тебе не забеременеть от кого-то, кто тоже чист? От меня, например? Кстати, у меня и генанализ с собой.
– Чарли, у тебя нет какого-нибудь укрепляющего? Я только что поимел одну терку в саду на крыше, а еще пообещал Луизе, и вообще не хотелось бы повиснуть, когда потом начнется настоящее веселье.
– Ну, у нашего мутировавшего кактуса были огромные оранжевые цветы, они срезанные больше недели могут без воды стоять, только вот держать их нужно под стеклянным колпаком, потому что они сильно воняют, немного похоже на гниющее мясо.
– Я с полиорганом так и не свыкся. Предпочитаю свое старое хобби: играть написанную другими музыку. Пусть это и старо как мир, но мне не хватает таланта продраться через партитуру Кейджа на собственной тяге, и, как ни крути, ничто не заменит того ощущения, когда сам извлекаешь звуки пальцами.
– Паршивец подсунул ей пластинку ягинола, когда она была беременна, и, разумеется, фокомелика пришлось выскрести. Теперь она с ним судится.
– Подумываю, бросить все и податься в какую-нибудь коммуну в Аризоне.
– Вбил себе в голову, что пойдет в космические войска. Ну ничего, он, думаю, это перерастет, как только откроет для себя терок.
– Как последний кретин, продал акции «Хайтрип», а два месяца спустя компания выбросила на рынок новый штамм, и сдается, я потерял на этом пятьдесят тысяч баксов-шмаксов.
– Тогда в Салманасара заложили формулу триптина, сечешь? А потом шутники подбросили ему вопрос: «Если китаец с приветом, то с большим?»
– На мой взгляд, не надо им увеличивать отпуск до четырех месяцев в год, пусть лучше работают по месяцу в две смены. Разумеется, это обойдется в копеечку, зато это с лихвой возместит прирост самоуважения у сотрудников.
– Большинство этим, похоже, занимается в саду на крыше. Хочешь, пойдем посмотрим? Поднимем себе тонус перед настоящим «обедом»?
– По мне, так эти сигареты нечто ужасное. Так горло дерут. И в желудке все кисло и гадко. Их что, правда курили по двадцать штук в день?
– Они, конечно, называют это модернизацией, но все сводится к тому, что они подрывают мое положение на фирме. Ну да ничего, чтобы свое удержать, я зубами и когтями драться буду. Если мне придется пойти на разные подлости, виноваты будут они, а не я.
– Это впервые в истории позволяет творить подлинную трехмерную поэзию. В настоящий момент он экспериментирует с привнесением анимации и уже выдал кое-что такое, от чего волосы встают дыбом.
– Нож нужно держать вот так, видите?
– Отказываются учить своих детей читать и писать, говоря, что это грамотность помешает им войти в постгутенбергову эру.
– Мало кто это заметил, но в евгеническом законодательстве Мэриленда есть лазейка.
– Полиформер для водяной скульптуры. Совершенно новый.
– Разумеется, я не люблю Генри так, как люблю тебя, но психоаналитик считает, что иногда следует.
– Я приторможу на пару молитв и сразу вернусь… Не дай себя увести кому-то другому.
– Это уже семнадцатая болтушка, какую я здесь попробовал. Пожалуй, пора поскорей принять антиалк.
– Думаю, просто свинство с твоей стороны, не сказать Мириам, что это была свинина.
– Оранжевых пытаются разводить на ранчо в Кении, но, по всей видимости, в диком состоянии размножаются пока только бледно-голубые.
– Наверное, я сброшу свои акции ПРИМА. В конце концов, сколько лет прошло, и я уже начал как-то сомневаться, может, слухи о золотой жиле – обычная пропаганда.
– Удалось поговорить с Чадом Маллиганом? Вот и мне тоже нет. Хотел спросить у него, был ли на самом деле двадцатый век, а еще попросить автограф.
– Кампания за возвращение в океан китов с помощью выведения их из мелких водных млекопитающих, но затраты астрономические!
– Взорвали три моста, прежде чем легавые их зафьюзили. Один, как оказалось, учится в одном классе с моим сыном Хью.
– Прошу прощения, что я так разнюнилась, но где, спрашивается, справедливость? Он погиб из-за дурацкого несчастного случая, а я теперь замужем за человеком, которому запрещено заводить бэбиков. Ему же было только шесть лет, он даже читать еще не умел!
– Опасайся Гвиневры. Кажется, она изготовилась играть по-крупному. Думаю, я ненадолго поднимусь наверх. Кое-какие ее выходки, когда она в таком настроении, на мой взгляд, уже совсем не смешные.
– Я прекрасно ладила с Доном и, если совсем честно, почти надеялась, что он предложит остаться у него навсегда. Но я терпеть не могу мужика, с которым он вместе квартиру снимает.
– Ну конечно, это не китайцы поставляют им оборудование для саботажа. Разве что, может, взрывчатку и термитные заряды, но специализированные бактерии, которые запустили, чтобы обрушить многоквартирный дом в Санта-Монике, взялись из какого-то другого источника.
– А Салманасар переспрашивает: «Китаец? С большим? Ну не знаю, если он с приветом больше, чем я, то к чему трудиться, они нас и так уже победили».
– Им предъявили обвинение, дескать, они возродили организацию туггов, ну, знаете, культ Кали? А толпа взяла штурмом здание суда и освободила их.
– Провел отпуск на курсах индуцированной шизофрении, реклама Клиники Тимоти Лири превозносит их до небес. Надеюсь, это расширит мои горизонты.
– Хотел, чтобы его сожгли заживо в знак протеста против призыва, но совет директоров компании, по всей видимости, решил, что это будет вмешательством в политику, а потому не соответствует уставу их корпорации. Поэтому он попытался сделать это сам, и его потушили до того, как он успел получить ожоги серьезнее второй степени. Думается, теперь лет на десять в тюрьму загремит. За попытку уклониться.
– Полиция, до мозга костей продажная, уступает только полиции, до мозга костей честной. И у нашей рыльце в пушку. Помяните мои слова, иногда уходит уйма времени, пока не поймешь, кто против тебя играет, но в такой небольшой общине, как наша, возможных кандидатов раз-два и обчелся.
– Поэтому, когда он сказал, что у него чистый генотип, но он все равно собирается пойти на стерилизацию, я вышла из себя… Ну как, по-вашему? Можно меня винить?
– Ведь ревность это вполне в духе двадцатого века, правда? Так что держись подальше от моей жены, а не то я попрошу Гвинни назначить тебе штраф за то, что ведешь себя как в двадцать первом!
– Мне нужно побольше узнать о Бенинии, Элиу. Просто не могу поверить, что ваши рассказы о ней правда.
– Я успел отхватить два стакана «шато лафит» 98-го года, пока оно не кончилось, и, поверьте, ощущение незабываемое.
– А по вене пробовали? Долларов за сорок-пятьдесят можно купить упаковку многоразовых шприцов, амфетамин шибает, ну словно в другой галактике сделан.
– Сколько уже говорят о том, что пора расчистить старый завод «Рено», но это будет все равно что гражданская война. На его территории сейчас шестьдесят тысяч сквоттеров и, по-видимому, у некоторых имеются боевые тазеры, к тому же там, конечно, полно старого огнестрельного оружия. Ведь когда завязали с машинами, завод переоборудовали под производство спортивных винтовок и прочего.
– Рассказал мне про публичную казнь, на которую сходил в Алжире, и так меня это раззадорило, что я просто не мог сдержаться. Почему бы тебе самому его не расспросить? Он, между прочим, сказал, что временами бисексуалит.
– А она попросила намазать ей живот, а потом позволила шестерке слизать. Она становится все стервозней, милочка. В следующий раз это будет не слизывание, а укусы. Может, свалим домой?
– Осторожно, у него нож!
– Но работы Элдреда ставят под сомнение саму эстетику голографического телевидения.
– Слышали уже? Я унаследовал программу отбора экспозиции для Музея прошлой недели. Как насчет того, чтобы дать мне что-нибудь из ваших вещей?
– Гвиневра уже кого-нибудь схватила за яйца?

ГРАФИК ГВИНЕВРА: на начальном этапе – скачок вверх, за которым следует плавный спад, начало которого отмечено поправкой Нормана к ее нападкам на чувака в костюме 2000 года. С этого момента – в состоянии подавленного гнева, чуть умеренного достаточным числом мелких фантов, чтобы удовлетворить ее заядлых приверженцев. Перебирает оставшиеся варианты: все подмечено острым взглядом и перепроверено в уме дважды, чтобы избежать второй подобной оплошности. Лучшее прибережено напоследок, для необычайно продолжительной серии продуманных сцен, кульминации вечера. К прибереженным напоследок (правда, со знаком вопроса) относятся и посол, к которому публика утратила интерес, и Чад Маллиган – их провинность в том, что весь вечер непрерывно болтают друг с другом, невзирая на многократные попытки подвигнуть их «вращаться в обществе». Черномазый вечно что-нибудь да испортит, не важно, посол он или нет.
ГРАФИК ДОНАЛЬД ХОГАН: ломаная линия, где чередуются пики тошнотворного страха, тревоги, замаскированной вежливой и временами весьма интересной болтовней с Элиу, Чадом, Дженнис и другими знакомыми, и слепой ярости на неотвязного сержанта Шритта. Четыре совершенные в разное время попытки отвести в сторонку человека из Бельвю и совершить акт квазисамоубийства, получив от него какой-нибудь амфетамин или другой наркотик, который позволил бы ему разрушить свою легенду с тем оправданием, что некто неизвестный подсунул ему капсулу. Вскоре линия уйдет в вираж неведомой параболы шпиона на действительной службе.
ГРАФИК ДЖЕННИС: высокого уровня кривая со множеством пиков веселья и удовольствия, поскольку ей очень нравится ее новый мужчина, но со случайными меланхоличными спадами в сожаление, – последнее вызвано недоумением, не ее ли уход вогнал сегодня в депрессию милого Дона Хогана.
ГРАФИКИ ЧАД И ЭЛИУ: начальное плато довольно низко по шкале, затем одновременный подъем, после которого обе линии идут параллельно, но не вдоль обычного графика вечеринки, а прочь от него – подгоняют друг друга и все ползут в сторону и вверх.
ГРАФИК НОРМАН: начальный пик, вызванный столь удачной победой над Гвиневрой, за которым следует медленный спад с немногочисленными случайными всплесками, обусловленными, как правило, решимостью еще раз оставить ее в дураках, если она попытается навязать ему заранее спланированный фант, или отвращением к самому себе за то, что гордится столь мелочным достижением.
ГРАФИК ВЕЧЕРИНКА: по горизонтали – зигзагообразные скачки (это относится к зимнему саду, где пораньше собрались те, кого интересует только секс) и ряд спадов над точками, обозначающими Дональда, Нормана, саму Гвиневру и еще одного-двух человек; в остальном на сравнительно высоком уровне, хотя очень многим испортили настроение флюиды, исходящие от Гвиневры, которая сейчас шепотом совещается с избранными шестерками из приближенных. Кто может быть настолько уверен в себе и не бояться, что каким-нибудь неудачным замечанием, какой-нибудь несообразностью, мелочью вроде критики в адрес произведения искусства уже этого века не подставился и не станет жертвой следующего жестокого фанта?

– Если Гвиневра будет меня доставать, ее ждет сюрприз. От одной фирмы, которая посылает сотрудников ворваться в вашу квартиру и изломать мебель!
Сейчас я могу приказать двум теркам, толстой и худой, поменяться одеждой, этот фант даст мне пять минут времени и несколько смешков, и, когда все отвлекутся, я подсуну Норману капсулу… 
– На кого она напала?
– Кажется, на девушку в жутком прикиде из лоскутов… Я видел, как Гвиневра только что листала в соседней комнате альбом по истории костюма.
– Извините, не могли бы вы повторить?
Как прохладный ветерок, по залу пронеслась волна любопытства и интереса.
– Нет, над прибабахнутым Лазарем еще не издевались, а я никогда не видел, чтобы он свое упустил. Он любит, чтобы его унижали, от этого его, как ни странно, волочет.
– Ты уверен? Кто тебе сказал?
– Я сам с собой поспорил, что она станет придираться к Рене. Знаешь, толстой терке с заболеванием щитовидки, которую пока не научились лечить, у нее еще этакое провисшее желе под подбородком? Ей всегда основательно достается.
То, что я устрою Норману, войдет в историю. Нет, на сей раз хитрый черномазый легко не отделается! У меня тут есть чувак с черным поясом на случай, если паршивец попытается улизнуть. Так где же он? Неужто снова поволок в угол какую-то терку! 
– Но это же наверняка чистой воды пропаганда! Я хочу сказать, пока даже собаки, кошки и лемуры, которых сейчас переделывают в домашних животных, не…
– Там что-то происходит?
– Может, пойдем узнаем?
– Дорогие, как удачно, что я застала вас обоих за разговором! Понимаете, я ужасно боюсь, что…
– Если новости появились в СКАНАЛИЗАТОРЕ, значит, они обработаны Салманасаром, иными словами, такое как минимум возможно. Разве что они появились в «Сплетнице». Так где они были?

Медленно-медленно до Гвиневры начало доходить, что впервые с тех пор, как она начала устраивать вечеринки с фантами, появление ее банды хорошо подкованных по части костюма и моды шестерок в радиусе нескольких метров от жертвы, избранной для первого большого фанта, который начинается с диалога и завершится максимальным унижением (так она избавлялась от людей, от которых устала), не было встречено тишиной, смешками, вытягиванием шей и попытками вскарабкаться на мебель, чтобы лучше видеть происходящее. Напротив, в дальнем конце зала значительное число гостей о чем-то говорили с серьезными лицами, скептически качая головами, но не насмехаясь. Гвиневра выждала с минуту. Несколько человек откололись от аморфной группы, зато подошли другие. Кто-то поспешно вышел из зала и вернулся с полудюжиной друзей, с которыми тоже следовало поделиться какими-то новостями.
– Ух ты! – негромко сказал Норман. – Что там происходит? Гвиневра лишилась восторженной публики, на которую рассчитывала.
– Думаешь, война началась? – пробормотал Чад и схватил еще один стакан с проносимого мимо подноса.
Тревога пригвоздила Дональда к стулу как удар молнии. Его активация сегодня утром, случайная и необъяснимая с точки зрения тех новостей, какие появлялись на новостных каналах, заставила его на мгновение подумать, что это и вправду война.
– Чад, что ты там писал в «Словаре гиперпреступности» о том, как кричат «Пожар!»?
– Ты думаешь, я, мать твою, помню? Я же пьян!
– Разве это не о?..
– А черт, вот пристал! Я писал, что это частный случай или, если хочешь, разновидность психической обработки по Павлову, которая задействует условные рефлексы и к которой прибегают власть предержащие, чтобы помешать людям, отправляемым на очередную бойню, обратиться против них самих и дружелюбно их утопить. Устраивает?
– За что ты так ненавидишь мисс Стил? – спросил вполголоса Элиу у Нормана.
– Я ненавижу не ее лично, хотя, будь она достойна столь сильных эмоций, думаю, вполне мог бы. Я ненавижу то, что она воплощает: готовность индивидуумов превращать себя в обтекаемый визуальный объект, скажем, телевизор новой модели – новомодная по последнему слову оболочка, старая начинка.
– Надеюсь, что смогу этому поверить, – расстроенно отозвался Элиу.
– Почему?
– Люди, ненавидящие что-то или кого-то конкретного, опасны. Люди, которым удается ненавидеть отвлеченно, единственные, кого стоит иметь друзьями.
– Плагиатор! – бросил ему Чад.
– Это ваши слова?
– Ну да. Однажды в книгу их вставил.
– Кто-то однажды мне их процитировал. – По лицу Элиу скользнуло удивление. – А ведь это был Зэд Обоми, если уж на то пошло.
– Нет пророка в своем отечестве, – проворчал Чад.
– И что она теперь будет делать? – риторически спросил Норман, пристально наблюдая за Гвиневрой.
Все повернулись посмотреть. С того места, где они стояли, им было хорошо видно происходящее: они стояли как раз против пустого прохода, разделившего группу, собравшуюся поглазеть на унижение толстой и худой девушек, и тех, кто тревожно перешептывался о каких-то пока неведомых новостях.
– Шелли, сладенький, – обратилась Гвиневра к мужчине в центре второй группы, – если новости, которые ты распространяешь, событие тысячелетия, как по-твоему, может, стоит поделиться ими со всеми, а не пускать их шепотком, превращая в фольклор? В чем там дело? Может, китайцы отбуксировали Калифорнию в океан? Или объявлено о втором пришествии?
– Подтверждаю! О втором! – раздался громкий и веселый голос над ухом у Дональда. – Борода Пророка, вам бы попробовать это новое укрепляющее, которым накормил меня Ральф!
Гвиневра окинула комнату взглядом, полным убийственной ярости, но не смогла отыскать охальника.
– Кое-что появилось несколько часов назад на СКАНАЛИЗАТОРЕ, Гвинни, – извиняющимся тоном объяснил мужчина, которого она назвала Шелли. – По-видимому, правительство Ятаканга объявило программу, которую намерено выполнить за два поколения и которая основана на новом прорыве в тектогенетике. Во-первых, они собираются оптимизировать свое население, позволив рождаться на свет только детям с первоклассной наследственностью, а затем начнут изменять генные комплексы… Похоже, понимать это можно однозначно: они намерены разводить сверхлюдей.

Воцарилась потрясенная тишина. Женщина, чей шестилетний сын погиб в результате несчастного случая и которая вышла за человека, которому запретили иметь детей, рассеяла ее стоном, и вмиг все заговорили разом, позабыв про фанты, о которых думала одна только Гвиневра, которая стояла посреди пустого пространства с лицом белее мела, а ее острые хромированные ногти глубоко-глубоко вонзались в ладони. Наблюдая за ней, Норман заметил, как вздулись на тыльной стороне ее рук жилы, точно узловатые провода, гонящие ток в машину.
– Эй ты! – окликнул Чад. – Ты, там… Как тебя зовут? Дон Хоган! Это ведь по твоей части, да? Это чушь или как?
Поначалу Дональд не мог даже рта раскрыть. Так, значит, вот из-за чего его активировали! Когда-то десять лет назад кто-то (или много вероятнее что-то, поскольку прогнозы в таких важных областях правительство доверяет только компьютерам) заподозрил возможность подобного прорыва. И на случай этой ничтожно малой вероятности он принял меры: выбрал и вскормил человека, который…
– Ты что, оглох, чувак?
– Что… э… Извини, Чад, я задумался. Что ты сказал?
Слушая, как повторяет свой вопрос Чад, и уже вспомнив, в чем он заключался, Дональд нервозно поискал взглядом сержанта Шритта. А вот и он – всего в нескольких шагах в толчее. Но петушистая манера сержанта куда-то исчезла; если уж на то пошло, вид у него был такой, будто он вот-вот расплачется.
Его губы шевелились. Дональда перед собой он не видел, хотя поднял голову, но его взгляд устремился туда, где стояла группка Шелли. По этим подергивающимся, кривящимся губам Дональд прочел, что сержант говорил настолько тихо, что никто не расслышал бы его за становящейся все более оживленной болтовней. А говорил он приблизительно следующее:
– Черт побери, черт побери, а мне не позволили, и где она сейчас, с кем она сейчас, от кого она забеременела?..
И так далее, снова и снова. Дональд смущенно отвел взгляд. У его такое ощущение, что он только что заглянул в личный ад другого человека.
Но сейчас Шритту явно не до того, что его подопечный выдает засекреченную информацию потенциальному диссиденту вроде Чада Маллигана. Как бы то ни было, все свои знания по этому вопросу Дональд почерпнул из курсов лекций в колледже и в Публичной библиотеке Нью-Йорка. Строго говоря, закрытой информацией были только обобщенные теории, какие он сумел вывести из прочитанного.
– Это не обязательно чушь, – устало начал он. – На СКАНАЛИЗАТОРЕ крутят как слухи, так и надежные, перепроверенные компьютером факты, и мужик как будто говорил, что ятакангское заявление появилось не в «Сплетнице».
– Но кто у них там есть, кому под силу справиться с такой программой?
Опершись о колени локтями, Чад подался вперед – глаза настороженные и проницательные, его опьянение как рукой сняло. Элиу и Норман тоже напряженно вслушивались в его разговор с Дональдом.
– Ну, первая ступень программы, а это, по сути, просто оптимизация отдельно взятого эмбриона, была теоретически возможна с шестидесятых годов двадцатого века. – Дональд вздохнул. – Имплантация искусственно оплодотворенной яйцеклетки в нашей стране значится в списке коммерческих услуг, хотя она так и не стала настолько популярна, чтобы подешеветь. А вот правительственное постановление может…
Он осекся и щелкнул пальцами.
– Ну конечно! – взорвался он. – Чад, ты в самую точку попал, знаешь ли ты это? Ты ведь спросил: «Кто у них там есть», да?
Чад кивнул.
– Это правильный вопрос. Это ключевой вопрос! Для второй стадии, для того чтобы перейти от очистки генофонда к улучшению генного материала как такового, понадобится гений, способный на крупный прорыв. И как раз такой человек у них есть, тот, о ком почти десять лет никто ничего не слышал. Известно только, что он профессор в Университете патриотизма.
– Сугайгунтунг, – сказал Чад.
– Вот именно.
Элиу посмотрел недоуменно сперва на Чада, потом на Дональда и вопросительно поднял брови.
– Это Сугайгунтунг позволил Ятакангу выйти на рынок искусственно выведенных бактерий, а ведь ему тогда было двадцать с небольшим, – сказал Дональд. – Талантливый, оригинальный, предположительно один из величайших тектогенетиков в мире. А потом он…
– Что-то связанное с резиной, – прервал его Чад. – Теперь вспоминаю.
– Верно. Он вывел новый штамм каучукового дерева, которое заменило естественные виды на всех тамошних плантациях, и в результате Ятаканг – последняя страна на Земле, где синтетические материалы не выдерживают конкуренции с растущим на деревьях латексом. Я не знал, что он работает с животным материалом, но…
– А он у него есть? Что бы ему понадобилось? Человекообразные обезьяны?
– В идеале да. Но надо думать, довольно многое можно сделать и на свиньях.
– На свиньях? – повторил как недоверчивое эхо Норман.
– На них самых. Эмбрионы свиней часто используют в целях обучения студентов: почти до момента рождения у них поразительное сходство с человеческими.
– Да, но мы говорим не про эмбрионов, – возразил Чад. – Все много глубже, все происходит прямо в плазме клетки. Орангутанги?
– Господи боже! – выдохнул Дональд.
– Что такое?
– Я никогда раньше не увязывал одно с другим. Последние пять или шесть лет ятакангское правительство усердно охраняет и разводит орангутангов. Ни с того ни с сего в Ятаканге ввели смертную казнь за убийство этого животного и предложили премию в размере приблизительно пятидесяти тысяч долларов за поимку и доставку живой особи.
– Пошли отсюда, – решительно сказал Чад. Он, не глядя, поставил стакан на ближайший стол и вскочил на ноги.
– Ага, пошли, – согласился Норман. – Но…
– Я не собирался обрывать разговор, – огрызнулся Чад. – Вы ведь вместе живете, да? Так пойдем к вам. Элиу, может быть, вы тоже пойдете? Когда мы с этим покончим, у меня осталась еще уйма вопросов, какие я хотел задать вам о Бенинии, идет? Ладно, сваливаем с этой кошмарной вечеринки и пойдем поищем тишины и покоя!
Они были не единственные, кого посетила такая мысль. Ожидая своего шанса протолкаться в двери, Дональд оглянулся. Последнее, что он увидел, был сержант Шритт, который стоял, опираясь о стену одной рукой, а в другой держал большой стакан с водкой или джином, который заливал в себя глоток за глотком, чтобы погасить в душе пожар горя.
Сколько к завтрашнему дню будет таких, как он? 

Контекст (13)
Старая газета

«МАЛЬЧИК ЗАСТРЕЛИЛ ПЯТЕРЫХ В ШКОЛЕ КРАСОТЫ
Меза, Аризона, 12 ноября
Пять человек, включая молодую мать и ее трехлетнюю дочь, были убиты сегодня ребенком, который приказал им лечь на пол в школе косметологов.
Еще две жертвы, в том числе трехмесячный младенец погибшей женщины, доставлены в реанимационное отделение местной больницы.
В Соединенных Штатах это третье массовое убийство за четыре месяца. В августе снайпер застрелил 15 человек в Остине, штат Техас, а в июле восемь студенток медицинского колледжа были задушены или заколоты в Чикаго».

«САМЫЙ ПРОДОЛЖИТЕЛЬНЫЙ СРОК ПРЕБЫВАНИЯ В ОТКРЫТОМ КОСМОСЕ
Наш научный корреспондент
Астронавт Эдвин «Колючка» Олдрин вчера открыл люк своего корабля «Близнецы-12» и вышел в открытый космос. Два часа и 28 минут спустя он вернулся на борт, установив тем самым рекорд пребывания в космическом пространстве».

«НОВЫЕ ЭЙНШТЕЙНЫ ИЗ «ЧЕРЕНКОВ»
Наш научный корреспондент Джон Дейви
Вскоре мы сможем разводить людей приблизительно так же, как сегодня разводим розы – с помощью «черенкования».
Как пишет в своей опубликованной в «Вестнике атомистических ученых» статье лауреат Нобелевской премии Джошуа Ледеберг, нам следует уже сейчас задуматься о том, к чему приведут эти новые веяния, ведь они позволят создавать десятки или даже сотни генетически идентичных личностей, иными словами, множество идентичных близнецов…
Методы, вероятно, будут опробованы «без предварительного адекватного осмысления их воздействия на человеческие ценности, не говоря уже об огромных провалах в теоретической генетике человека». Поэтому крайне важно заранее задуматься о возможных последствиях, иначе политика государств, вероятно, будет основываться на «случайной выборке образцов, прорекламированных первыми». Тогда на отношение общества к новой технологии будут влиять национальность, известность, или репутация клонированной личности, или же «красота парачеловеческого потомства».
Прогнозирование и модификации человеческой природы, подчеркивает профессор, нуждаются в предварительном планировании и «осведомленном здравомыслии», какие мы проявляем в прочих аспектах нашей жизни».
Три заметки на смежные темы с первой полосы лондонской «Обсервер» за 13 ноября 1966. 

Режиссерский сценарий (13)
Умножьте на миллион

Всю дорогу домой от Гвиневры Дональду казалось, что заявление правительства Ятаканга давит на него, душит – эдакая чудовищная новостная подушка. В такси он едва разговаривал со своими спутниками. Он был полумертв от усталости, поскольку ему удалось урвать лишь несколько часов сна до того, как к нему вломился Делаганти. Утомление и транки весь день притупляли все ощущения и мысли. Даже злость на Шритта оказалась бессильна подтолкнуть его на решительный шаг.
И все же эта апатия, из-за которой последний день свободы перед тем, как его поглотит пасть правительства, промелькнул незаметно, не слишком его встревожила, и он только сейчас понял почему.
Вчера, когда, покончив со статьями, он вышел из Публичной библиотеки, ему в умопомрачении показалось, будто по Нью-Йорку снуют толпами вовсе не люди, а анимированные куклы, манекены, и он ничем от них не отличается. Решив доказать себе, что мир вокруг вовсе ему не враждебен, он бездумно покинул иллюзорное убежище и окунулся в жестокую реальность уличных беспорядков. Ладно, пусть они были незначительными – ведь много худшие случились, скажем, в Детройте, где число жертв перевалило за несколько сотен, – но для забитого палками пилота все же обернулись фатально.
Сегодня утром он очнулся не в привычном мире, в котором жил последние десять лет, а как бы в иной реальности, пугающей, как джунгли на чужой планете. Капитан полиции сказал, мол, исходя из имеющихся данных, он, отправившись на безобидную вечернюю прогулку, стопроцентно вызовет беспорядки. Иными словами, не только окружающий мир, но и он, Дональд Хоган, разительно отличается от всего, что он себе воображал.
Запутавшись, потерявшись между обломками старых представлений и формированием новых, он так же не мог воспротивиться решению вашингтонского компьютера его активировать, как не мог бы вернуть к жизни мертвого пилота.
Апатично, не вникая в слова, он слушал разговор Нормана и Элиу.
– Вы представили сегодня свой план «Джи-Ти», как собирались?
– Да.
– И?..
– Оказалось, Салманасар уже выдал четыре возможные причины, почему я к ним обратился. И эту он – я хотел сказать машина… эту причину машина поставила в списке первой. – Элиу передернуло. – У них уже были заготовлены планы с учетом всех возможных обстоятельств, пробные бюджеты, даже предварительная рекламная кампания. И они как индюки раздувались от гордости, объясняя, как все предугадали заранее.
– Служба безопасности на сей раз, похоже, сработала лучше обычного, – сказал Норман. – Ко мне ни слова не просочилось.
– Говоря о Салманасаре, вы сказали «он», – вмешался Чад. – Почему?
– В «Джи-Ти» сплошь и рядом так говорят, – пробормотал Элиу.
– Сдается, что он становится членом семьи. Норман, есть хоть какая-то правда в шумихе о том, что со временем Салманасар станет подлинно разумным?
Норман развел руками, признаваясь в полном неведении.
– У нас до сих пор спорят, вышли его реакции за грань чистых рефлексов или нет. Но боюсь, это не по моей части.
– Думаю, – проворчал Чад, – если он действительно разумен, никто этого факта не заметит. Потому что мы сами неразумны.
– Когда они собираются предать проект огласке?
– Не скоро. Я настоял. Завтра мне предстоят дальнейшие переговоры. К ним собираются подключить кого-то от Государства. Вероятно, синтезатора Рафаэля Корнинга. И ты тоже, разумеется, там будешь, потому что, на мой взгляд, именно тебе следует вести переговоры с Задкиилом от лица компании. Правда, учитывая то, что я им уготовил, – горько завершил Элиу, – напрашивается вопрос, простят ли меня когда-либо бенинцы.
С каким же облегчением я отсюда уеду,  – поймал себя на неожиданной мысли Дональд. – Господи, думаю, я даже был бы рад, если бы сегодня утром меня посадили в тюрьму. Я согласился бы работать на Луне или на ПРИМА, где угодно, даже в Ятаканге, лишь бы там, где я бы ожидал, что меня застанут врасплох, а не в родном городе, где все то, что казалось надежным и ординарным, вдруг дало мне под зад. 

Как только они вошли, Чад, даже не спросив разрешения, отправился осматривать квартиру, заглядывая по очереди в каждую комнату и встряхивая головой будто от удивления.
– Точно в сон вернулся, знаете ли, – бросил он через плечо. – Словно проснулся, потом следующим вечером заснул и обнаружил, что сон шел без тебя своим чередом и ты вернулся в следующий эпизод.
– Так, по-вашему, та жизнь, которую вы вели последние несколько лет, более реальна, да? – осведомился Элиу.
Никто не предложил ему сесть. Он опустился в любимое кресло Нормана, поскольку оно было ближе всего, уютно в нем устроился, тщательно расправив складки бенинских одежд. Бархатный головной убор с перьями он положил на пол и потер красный след, который остался у него на лбу от шапочки.
– Более реальной? Дерьмо китовое, ну и вопрос! Но все современное, так называемое цивилизованное бытие уже само по себе попытка уйти от реальности, насколько эта ваша реальность вообще существует. Когда Дональд в последний раз смотрел на звезды? Когда Норман в последний раз вымок под дождем? От этих двоих звезды так же далеки, как цепочки огней Манхэттена! – Он ткнул большим пальцем в окно, за которым город сиял безвкусной пещерой Али-Бабы. – Процитирую самого себя – привычка, которая подтолкнула меня бросить пытаться повлиять на людей, потому что у меня кончились новые способы выражать мои мысли… Так о чем я говорил? Ах да. Реальный мир может застать вас врасплох, так? Мы только что наблюдали, как это случилось на вечеринке у Гвинни. Реальный мир ворвался в квартиру и основательно встряхнул этот расфуфыренный планктон!
– И каков же, по-вашему, будет эффект? – серьезно спросил Норман.
– Господи, ну почему ты обращаешься ко мне как к эрзацному Салманасару? Вот в чем проблема с такими, как ты, корпоративными шестеренками: вы променяли способность к независимому мышлению на сумку акций и приличную зарплату. Не против, если я себе налью?
Норман вздрогнул и молча указал на робобар, но Чад уже сам пробежал взглядом по тумблерам и клавишам набора.
– Кое-какой эффект я видел уже на самой вечеринке, – сказал Дональд. Тут его бы передернуло, но мускулы спины отказались реагировать на сигнал мозга. – Там был один мужчина, не важно, кто он. Я прочел по губам, что он говорил. А говорил он о том, как потерял любимую девушку, потому что ему не разрешили быть отцом ее детей.
– Для начала можешь умножить таких, как он, на миллион, – сказал Чад, доставая из раздатчика в робобаре «отвертку». – А может, на гораздо больший коэффициент. Хотя эту вечеринку едва ли можно считать чистой выборкой. Те, кто падок на подобные увеселения, в среднем слишком эгоистичны, чтобы рожать детей.
Он залпом проглотил свою «отвертку», кивнул одобрительно произведенному ею эффекту и снова нажал те же клавиши.
– Одну минутку, – вмешался Элиу. – Все кругом ведут себя так, будто эгоистично само желание иметь детей. И это меня тревожит. Я еще понимаю, как можно считать эгоистами пары, которые завели троих, четверых и больше. Но двое… это же только поддерживает равновесие…
– Хрестоматийный случай экономической зависти, – пожал плечами Чад. – Любое общество, которое лицемерно провозглашает идею равных возможностей, порождает зависть к тем, кому живется лучше вашего, даже если предмет этой зависти, так сказать, дефицитный продукт, нельзя разрубить и поделить на всех, поскольку при этом он будет уничтожен. Когда я был щенком, поводом для подобных обид были большие или меньшие умственные способности. Помнится, кое-кто в Тусле распускал клеветнические слухи о моих родителях по той лишь причине, что мы с сестрой были умнее остальных учеников в школе. Теперь дефицит – сами бэбики. Поэтому люди в общем и целом разделились на два лагеря: на тех, кто подпал под запрет комитетов по евгенике, считает, что их несправедливо лишили детей, и прячет кислую мину под маской праведного гнева, и на других – и их много больше, – кто не способен взять на себя ответственность за воспитание потомства и хватается за это как за предлог вторить первым.
– У меня есть взрослый сын, – помолчав, сказал Элиу. – Через год или два я, наверное, стану дедушкой. Я не почувствовал эффекта, о котором вы говорите.
– И лично я тоже, но это в основном потому, что друзей выбираю не среди тех, кто реагирует подобным образом. Правду сказать, отец из меня никакой, разве что в биологическом смысле. Мой брак распался. И мои книги служат отличным суррогатом той же базовой функции, какую выполняют для своих родителей дети.
– И какую же? – несколько враждебно поинтересовался Норман.
– Временное распространение личного влияния на среду обитания. Дети – прямая связь с будущим после нашей смерти. А также книги, произведения искусства, известность и уйма прочих вариантов. Но не могут же миллионы разочарованных родителей использовать авторство для сублимации своих проблем. Кто тогда будет их аудиторией?
– Насколько я себя знаю, у меня нет желания иметь детей, – с вызовом сказал Норман. – Невзирая на мою веру! И многие афрамы настроены так же, потому что нашему потомству придется расти в чуждой и нетерпимой среде!
– Ну, такие, как ты, сами себе суррогаты детей, – проворчал Чад. – Вы, мать вашу, слишком заняты тем, что превращаете себя в заранее запрограммированную модель, где уж вам найти время вылизывать щенков.
Норман даже привстал в кресле, уже готовый взорваться возмущенными возражениями, но, подавив их, умудрился скрыть свой порыв – потянулся за косяком из портсигара на ближайшем столике.
– Борода Пророка, я уже и не знаю, кто или что я на самом деле, – скорее себе, чем остальным сказал он, – поэтому…
Дональд едва не закричал во весь голос, услышав, как вторят его собственной мучительной дилемме. Но не успел он открыть рот, как Элиу задал Чаду новый вопрос:
– Предположим, вы правы, но что нас ждет, если прорыв ятакангских ученых действительно покончит с генетическими отклонениями как предлогом отказа от детей? Иначе говоря, если вы можете родить нормального, здорового ребенка, пусть генетически он и не ваш, это на шаг ближе к естественному процессу, чем усыновление, а я знаю десятки людей, которые брали в семью чужих детей и, по всей видимости, были вполне счастливы.
– Почему бы вам не спросить Салманасара? Извините, Элиу, я не хотел огрызаться. Просто все дело в том, что я, честное слово, решил отказаться от попыток быть в курсе дел человечества. В каких-то случаях наше поведение просто чудовищно нерационально… – Чад устало потер глаза костяшками пальцев. – Извините, – повторил он. – Могу только выдвинуть догадку. Следует ждать неприятностей. Если вдуматься, это верное пророчество на все случаи жизни. Как ни крути, что бы ни случилось, будут одни только неприятности. Но если хотите знать мнение эксперта, почему бы вам не спросить Дона? У тебя ведь научная степень по биологии или что-то такое? – завершил он, обращаясь непосредственно к Дональду.
– Да, верно. – Дональд облизал губы, досадуя, что его втянули в беседу, когда ему хотелось только сидеть и вволю предаваться жалости к себе. Из вежливости он все же попытался собраться с мыслями. – Ну… если мужик на вечеринке пересказал все правильно, в первой половине ятакангской программы нет ничего радикально нового. Технология оптимизации населения, с помощью которой на свет позволяют рождаться только детям с хорошей наследственностью, существует уже несколько десятилетий, можно даже сказать, столетий. То есть, если не вмешиваться в естественный процесс дальше селекции, того же можно добиться обычными методами разведения. Но, полагаю, их планы идут много дальше. Да что там, уже сегодня можно сдать сперму, можно вживить оплодотворенную вовне яйцеклетку, если дефект в наследственности матери, а не отца. Черт побери, это и у нас такие услуги предлагают наши собственные компании! Да, это стоит больших денег и требует трех-четырех попыток, так как яйцеклетка очень хрупкая, но методика существует уже много лет. И если вы готовы нести расходы, пропуская благоприятные для вживления сроки, пока тектогенетики не добьются жизнеспособного ядра яйцеклетки, вы можете даже получить эмбриона посредством партеногенеза, иными словами, клона, как их еще называют. Поэтому в заявлении ятакангцев нет ничего совсем уж нового.
Возникла пауза. Наконец Норман сказал:
– Но вторая стадия? Их обещание превратить будущих детей в суперменов?..
– Подождите-ка, – вмешался Чад. – Ты ошибаешься, Дональд. На мой взгляд, тут следует учесть два совершенно новых фактора, которые надо учитывать еще прежде, чем разбираться с вопросом Нормана. Во-первых, дефицитный продукт внезапно перестанет быть таковым. Нельзя порезать и разделить на всех поровну имеющихся здоровых бэбиков, хотя люди именно это и пытаются делать, создавая клубы, с которыми мы сейчас сталкиваемся повсюду и которые дают возможность не-родителю один-два вечера в неделю нянчить чужих бэбиков. Но какое в Ятаканге население? Немногим больше двухсот миллионов, так? О каком дефиците можно говорить, если правительство действительно намерено выполнить свое обещание в таком масштабе? Второй новый фактор еще важнее: «кто-то получил что-то первым»!
Он замолчал, и на несколько долгих секунд слова тяжело повисли в воздухе точно дымное марево, а потом единым глотком допил стакан и вздохнул.
– Наверное, мне пора поискать гостиницу. Если я восстал из канавы, чтобы присоединиться к карусели перед Рагнарёком, пожалуй, надо бы довести все до конца. Завтра найду себе квартиру, забью ее таким барахлом, за каким все сегодня гоняются… Кто-нибудь знает дизайнера по помещениям, которому я могу позвонить и сказать, чтобы обустроил хату и мне при этом не докучал?
– А где же вы все это время жили? – поинтересовался Норман. – Ах… черт. Простите, что допрашиваю.
– Я нигде не жил. Спал на улице. Хотите, разрешение покажу? – Из кармана маскарадного костюма Чад достал засаленный бумажник. – Вот! – добавил он, извлекая карточку. – Сим удостоверяется и так далее. И к чертям все это.
Запихав бумажник в карман, он порвал разрешение на четыре части.
Остальные обменялись взглядами.
– Не думал, что вы так далеко зашли в своем решении выйти из игры.
– Выйти из игры? Есть только один способ это сделать, к нему испокон веков прибегали: покончить жизнь самоубийством. Я-то думал, что смогу уйти в отставку и не иметь больше дела с социумом. Как бы не так! Человек – стадное животное, не слишком общественное, но чертовски стадное, и масса просто не позволит индивидууму отколоться, будет удерживать его, пусть даже такой малостью, как выдаваемое полицией разрешение спать на улице. Потому я вернулся и сижу теперь в идиотских дедулиных тряпках, и…
Нахмурившись, он швырнул клочки в мусорную корзину. Один из них не долетел и, подрагивая точно умирающий мотылек, упал на ковер.
– Я мог бы устроить вам комнату в общежитии ООН, – предложил Элиу. – Комфорта не обещаю, но дешево и удобно.
– Деньги меня не волнуют. Я мультимиллионер.
– Что?!! – вырвалось у Нормана.
– Ну да… спасибо паршивцам, которые покупали мои книги и отказывались поступать сообразуясь с тем, что я в них писал. Эти книги вошли в программу колледжей, переведены на сорок четыре языка… Пора ради разнообразия растрясти банковские счета!
– Ну, в таком случае… – Слова замерли у Нормана на языке.
– Что ты собирался сказать?
– Я хотел сказать, что мы будем рады, если вы решите раскинуть свой татами здесь, – объяснил Норман. – Если Дональд, конечно, не против. Не знаю, как скоро меня пошлют в Бенинию, но отсутствовать я буду довольно долго. И… э… я почту за честь, если вы поживете у меня. – Прозвучало это неловко.
– С завтрашнего вечера Чад может забрать мою комнату, – сказал Дональд и слишком поздно вспомнил о микрофоне под алюминиевым креслом.
А пошло оно все… 
– Что стряслось? – не веря своим ушам, спросил Норман. – С чего это ты решил съехать?
– Мне приказали, – ответил Дональд.
Что со мной за это сделают? Не знаю. Наплевать. 
Он откинулся в кресле и уснул еще до того, как ему на глаза опустились веки.

Прослеживая крупным планом (13)
Развесистая клюква

Полная, черноволосая, со смуглой кожей и большим красным ртом и блестящими черными глазами, Олива Алмейро казалась прямо-таки воплощением обаятельной матери семейства, вот только ее предплечья и запястья отягощали искрящиеся во множестве браслетов бриллианты и изумруды. Впечатление доброй матушки, какое она производила, было сугубо профессиональным благоприобретением. В действительности она никогда не была замужем, не говоря уже о том, что не рожала детей.
Тем не менее она настаивала, чтобы персонал агентства обращался к ней «сеньора», а не «сеньорита», и в некотором смысле имела право на ауру материнства. Она, так сказать, на короткий срок заместила мать двум с чем-то тысячам отданных на воспитание детей.
Это они обеспечили ей нынешний плавучий дом, яхту «Святая Девственница» (название которой позволяло ей нередко отпускать циничные шутки), офисное здание, в котором заключались все сделки и из которого она руководила своим предприятием, международную репутацию, все материальные ценности, какие она могла купить, и второе, резервное состояние, чтобы обзавестись новыми.
И спасибо, что все это они подарили ей до сегодняшнего дня.
Ее кабинет с окнами на четыре стороны света украшали куклы всех времен и народов: глиняные животные Древнего Египта, эскимосские рыбки из моржовой кости, «страшилы» из раскрашенной соломы, резные деревянные человечки из Шварцвальда, плюшевые мишки, китайские красавицы из обрезков старинного шелка…
Все заточенные за стеклом, все слишком ценные-драгоценные, чтобы их касались детские ручонки.
– И чем это нам грозит? – сказала она в телефон, невидящим взором глядя на голубые поутру волны океана.
Отдаленный голос ответил, что еще рано судить.
– Ну так рассудите, и побыстрее! Мало нам проблем с дихроматизмом! Надо было этим паршивцам в Ятаканге… э… не важно. Думаю, мы всегда можем передислоцироваться в Бразилию!
Яростным жестом ткнув в кнопку прекращения связи, она откинулась на спинку кресла-полиформа, повернув его так, что вместо спокойного синего моря перед ней был многолюдный город на побережье.
Некоторое время спустя она нажала кнопку интеркома.
– Я решила, – сказала она. – Сгрузите на берег близнецов Лукайо и мальчишку Россо, да, тех, которых прислали из Порт-о-Пренса. Прежде чем мы их кому-нибудь сбагрим, они сожрут на сумму больше, чем мы бы получили с них навару.
– Что прикажете с ними сделать, сеньора? – спросил голос из интеркома.
– Оставьте на ступенях собора, пустите по морю в корзинке… Какая мне разница, что вы с ними сделаете, когда сгрузите на берег?
– Но, сеньора…
– Делайте как сказано, иначе сами окажетесь в корзинке посреди моря!
– Хорошо, сеньора. Только все дело в том, что та чета янки здесь, они хотят с вами встретиться, и я подумала, что может быть…
– Ах да. Расскажите мне о них.
Она слушала молча и уже через минуту определила, кто они есть. Видела она таких: отказались от всего, что у них было – дома, от работы, квартиры, друзей, – и все ради юридически законного зачатия в Пуэрто-Рико, а потом их загнала в угол неожиданная ратификация в Младшеньком штате закона о дальтонизме, и они теперь снова вынуждены задуматься об усыновлении, которое могли бы устроить и не покидая родины.
Меня от них тошнит. Негры, конечно, хуже всех: сплошь и рядом дерут нос перед нами, латиносами, а ведь это наши предки пришли сюда как завоеватели, а их – как рабы. Впрочем, у меня от любого америкашки утренняя рвота .
Безмолвная шутка подняла ей настроение настолько, что она снизошла:
– Ладно, пришлите их сюда. И как, вы сказали, их фамилия?
– Поттер, – повторили из интеркома.
Они вошли, держась за руки, украдкой бросали на нее взгляды, устраиваясь в креслах, на которые она им указала. Их мысли были так очевидны, словно они произносили их вслух: «Так это и есть знаменитая Олива Алмейро?» Некоторое время спустя жена отвлеклась на кукол, а муж прокашлялся.
– Сеньора Алмейро, нас…
– Поймали на горячем, – оборвала она его.
Фрэнк Поттер моргнул.
– Я не совсем…
– Вы же не думаете, что вы уникальны, правда? В чем ваша проблема? Неспособность различать цвета?
– Вот именно. И моя жена стопроцентно ее передаст, поэтому…
– Вы решили иммигрировать, а поскольку в Неваде жизнь слишком дорогая и Луизиане не нравится, что ее используют как бомжатник для зачатий, вы выбрали Пуэрто-Рико, а местный конгресс всадил вам нож в спину. Чего вы хотите от меня?
Ошарашенный резкостью младенцефермерши, Фрэнк обменялся взглядом с женой, которая сильно побледнела.
– Это под влиянием минуты, – признал он. – Мы думали, что вы, возможно, сумеете нам помочь.
– Усыновить ребенка? Сомневаюсь. Если вы готовы подумать об усыновлении, вам незачем было ехать из Нью-Йорка дальше Нью-Джерси. – Олива потерла пухлую щеку. – Вы, вероятно, хотите, чтобы я замаскировала вашего собственного ребенка под усыновленного. Он уже на подходе, да?
Фрэнк покраснел до корней волос.
– Откуда вы можете?..
– Я же вам сказала, вы не уникальны. Это было намеренно?
– Наверное, да. – Он с несчастным видом уставился в пол. – Мы решили отпраздновать наше решение переехать, понимаете. Но мы и подумать не могли, что это случится так быстро. До приезда сюда мы ничего даже не знали.
– И в иммиграционной службе ничего не заметили? Нет, если уж на то пошло, они проверяют только женщин, приезжающих из-за границы или из диссидентствующих штатов. В таком случае вы уже в тупике. Или бэбик был зачат в штате Нью-Йорк, где вам по суду недвусмысленно запретили его заводить, или здесь, где передача ваших генов теперь вне закона, или между штатами, тогда он, как только покинет чрево, станет незаконным иммигрантом. Ну и?..
– Мы думали, если мы вообще уедем из страны, то, может… – прошептала Шина.
– Уговорите меня ввезти его назад как отданного на усыновление и воссоединить с вами? – Олива жестко усмехнулась. – Да, я такое делаю. За единый для всех гонорар в сто тысяч.
– Но это же намного больше, чем!.. – вскинулся Фрэнк.
– Чем гонорар за обычное усыновление? Разумеется. Усыновление легально и регулируется определенными правилами. То, что вы предлагаете, – нет.
Повисло молчание. Насладившись их неловкостью, Олива наконец произнесла:
– Что ж, мистер Поттер, единственный мой вам совет – начните все сначала. Я могу порекомендовать линию абортивных препаратов, изготовляемых «Джи-Ти», и я знаю врача, который не станет настаивать на осмотре и анализах, которые ему положено провести прежде, чем их выписать. Тогда я могла бы вас поставить в обычную очередь ожидающих. Более я ничем помочь не могу.
– Но должно же быть что-то еще, что мы могли бы сделать! – Фрэнк едва не вскочил с кресла. – Мы хотим собственных, а не каких-нибудь секонд-хенд бэбиков. Ятакангцы только что объявили, что такое возможно…
Лицо Оливы стало жестоким и холодным, как мрамор.
– Вы очень обяжете меня, мистер Поттер, если уйдете.
– Что?
– Вы слышали. – Короткий пухлый палец ткнул в кнопку на столе.
Шина потянула мужа за рукав.
– Она профессионал, Фрэнк, – мертвенным голосом сказала она. – Тебе придется поверить ей на слово.
– Нет, это уж слишком! Мы пришли вежливо попросить, а…
– Дверь позади вас открыта, – сказала Олива. – Всего хорошего.
Повернувшись на каблуках, Шина направилась к выходу. С мгновение казалось, Фрэнк вот-вот завопит от ярости, но потом плечи его поникли, и он последовал за ней.
Когда они ушли, Олива обнаружила, что едва не задыхается, таких усилий ей потребовалось, чтобы держать себя в руках. Послав проклятие в адрес правительства Ятаканга, она почувствовала себя несколько лучше.
Но ее ненависть была острой и чистой, и, как ожог под повязкой, она саднила вопреки любым притираниям.
За прошедшие годы Олива сплела огромную сеть полезных контактов, миллионы долларов раздала на взятки, десятки раз рисковала попасть под суд – и все время ее поддерживала уверенность в том, что «продукты» нынешней тектогенетики, как, например, клонированные эмбрионы, никогда не смогут конкурировать с традиционной «неквалифицированной рабочей силой». Свой бизнес она начинала, когда евгеническое законодательство имелось только в двух штатах, в Калифорнии и в Нью-Йорке, а Пуэрто-Рико был полон многодетных матерей с приемлемым генотипом, которые были готовы отдать своего пятого или шестого младенца на усыновление богатому янки. По мере того как евгеническое законодательство распространялось и отращивало зубы, по мере того как добровольная стерилизация после рождения третьего ребенка становилась обычным делом, Олива научилась находить обходные пути. Чистый генотип, хотя и был до сих пор желателен, представлял собой меньшую проблему, чем сбор доказательств того, что усыновленный действительно американский гражданин, ведь на самом деле для будущих родителей-негров детей поставляли с Гавайев, а для гринго – из Чили или Боливии.
Не жалея трудов и забот, она выкормила и вырастила предприятие, способное справляться с любыми трудностями. А теперь вдруг из треклятого Ятаканга наползает через пол земного шара черная тень катастрофы. Ятакангцы не просто предлагали бесплатный шанс, в котором прежде было отказано всем, кроме миллионеров, нет, они собирались пойти дальше. Дитя, рожденное из любого чрева, может быть гением, Венерой, Адонисом…
И если вторая часть их заявления правда, то, когда на рынок выбросят улучшенные версии с неведомыми новыми талантами, кому понадобится заурядный младенец?
Схватив со стола единственное его украшение, витую исключительно яркую розовую раковину-стромбус, она швырнула ею в окно, выходящее на суетливый город. Разбившись, раковина упала на пол. Ни царапины на стекле, и вселенная за ним осталась на прежнем своем месте.

Режиссерский сценарий (14)
Подходящий кандидат

Реальный мир перестал существовать. Реальный мир поблек, как обрывки неуловимого сна, воплощение принципа неопределенности, разорванное в клочья усилием их удержать. Привычный мир уже подернулся дымкой, когда Дональд спускался к шлюз-камере разгонотуннеля в Ист-Ривер, и последние его клочки рассеялись от жара, с огнем вырвавшегося из пусковой установки, которая забросила Дональда по дуге над континентом на орбиту, на край космической пустоты, где звезды, будь они видимы, возможно, походили бы на ожоги от уколов раскаленной иглой.
Разумеется, никто их не видел. Через антирадиационные щиты, укрепляющую «подушку» на случай падения или вынужденной посадки и многие слои теплоизоляции, которая при вхождении в атмосферу (согласно данным наблюдения) светилась тускло-красным, свет звезд уж никак не мог достичь глаз Дональда Хогана.
Ему было вспомнилось, как Чад Маллиган спросил, когда он в последний раз видел звезды, когда Норман в последний раз вымок под дождем, но воспоминание тут же поблекло, обратилось в иллюзию, в наркотический дурман. Женщина в соседнем кресле всю дорогу посмеивалась, пребывая на собственной, вероятно, наркотической орбите, и временами он улавливал сладковатый запах из нюхательного пузырька, заткнутого пенистой пробкой. В какой-то момент она как будто даже решила предложить ему нюхнуть, но передумала.
Зачем убивать человека, которого ты никогда раньше не видел? Пилот сбитого вертолета, которому толпа раздробила череп, представлялся ему более реальным, чем Норман, чем Чад, чем кто бы то ни было из знакомых. С его гибелью смерть из абстракции превратилась в вещественную реальность, заставила вспомнить тезис Холдейна: для разумной пчелы такие абстрактные понятия, как «долг», были бы железобетонно конкретными.
Пожелай они, они могут вложить ему в руки оружие и приказать отправиться в зону Тихоокеанского конфликта убивать незнакомых людей. Такое каждый день приказывают сотням парней, отобранных анонимным компьютером. Те, кто участвовал в беспорядках в Нью-Йорке, тоже были вооружены, и их действия квалифицировали как преступление. Между одними действиями и другими лежала лишь призрачная граница, называемая «приказ».
Отданный кем? В наши дни человеком? Вероятно, нет. Следовательно, галлюцинация, какую он видел на Пятой авеню возле Публичной библиотеки, вовсе не галлюцинация. Сперва вы машины используете, потом их носите, а потом… 
Потом вы машинам служите. Это же очевидно. Логика такого вывода казалась почти утешительной. Выходит, в конечном итоге права Гвиневра, превращающая своих клиенток в глянцевый фабричный продукт.
Было даже ясно, почему люди, включая Дональда Хогана, готовы исполнять инструкции, получаемые от машин. Много кто помимо него, наверное, обнаружил, что служение людям сродни предательству – это все равно что продаться врагу. Каждый мужчина, каждая женщина и есть враг. Возможно, выжидающий, возможно, прячущий свои намерения за вежливыми словами, но в конце концов у вас на глазах они забьют палками случайно оказавшегося на улице чужака.

Шлюз пассажирского контейнера открылся как консервная банка, и пассажиров, точно сардины, вытряхнули под теплое переменчивое солнце начала калифорнийского лета. Экспресс-порт был таким же безликим, как пассажирский контейнер внутри, выходы в город и на посадку, багажные склады прятались под земляными насыпями с бетонной подушкой на случай падения контейнера или взрыва. Поэтому через бронированное стекло он не видел солнечного света и не ощущал запаха соленого воздуха с океана, только дезодорированные выхлопы системы вентиляции. Коридоры-норы уводили его от последних следов мира, который он оставил на другом побережье, словно бы втискивали его мышление в некий аналог серой упорядоченности с обязательными прямыми углами на стыках. Все представлялось новым и невероятным, будто он находился под действием наркотика, разрушающего стереотипы восприятия. Он не переставал удивляться, сколько кругом мужчин и женщин в форме: тускло-оливковой – армейской, синей – морского флота, голубой – воздушных сил, черно-белой – космических войск. Из звукоусилителей очередями стрекотали загадочные приказы, слова вперемежку с цифровыми и буквенными кодами, и это только усиливало ощущение нереальности, пока наконец он, лишившись зрительных ориентиров, не начал утрачивать контроль и над слухом тоже и не вообразил себе, что находится в стране, о которой он никогда не слышал и в которой говорят на отрывистом языке машин: 01101000101…
Настенные часы показали ему время, а наручные заверили, что настенные лгут. Плакаты предостерегали против шпионов, и он начал бояться самого себя, ведь он сам был шпионом. Веревочное заграждение, натянутое между цветных металлических столбиков, закрывало доступ в коридор, где следы гари и яркие полосы на месте содранной краски свидетельствовали о недавнем взрыве. Неизвестная рука вывела на стене мелом: «СРАНЫЕ КРАСНЫЕ». Мимо прошел мужчина с напряженно и высоко поднятой головой: глаза чуть раскосые, кожа чуть-чуть желтоватая, а вот значок нисэя, приколотый к военного покроя «крокодиловке», казался совсем хлипкой и никчемной броней. И опять кругом все новые и новые униформы, на сей раз синие и черные формы полицейских, дотошно проверяющих всех и вся. На балконах – телекамеры с встроенным увеличителем изображения; группа из четырех человек снимала отпечатки пальцев, скопившиеся на поручне эскалатора, и вводила в компьютер, чтобы потом сверить с файлами штаб-квартиры. СПРОСИТЕ ЧУВАКА, КОТОРЫЙ ЧУХАЛ ЧУЙКУ.
Но ЗАТОПЧИТЕ ЭТОГО ТАРАКАНА.
– Лейтенант Хоган? – спросил голос. ДЕРЖИ РУКУ НА ПУЛЬСЕ МИРА В РАДИОПЛАТЬЕ.
Но ОТ МИРА ОТГОРОДИСЬ С ПОМОЩЬЮ «СПАСИ И СОХРАНИ ИНК».
– Лейтенант Хоган! СЕГОДНЯ ЗДЕСЬ, СЕГОДНЯ ПРОШЛОЕ – ВОТ НАША ФЕНЯ.
Но УВИДЬТЕ ЭТО ГЛАЗАМИ ЧЕТЫ ПОВСЮДУ…
Он спросил себя, а не летел одним с ним рейсом сержант Шритт и вообще удалось ли ему напиться, как он того хотел. Интересно, исцелило ли его забвение? Это был последний и окончательный знак внимания, каким он почтил отмершую реальность прошедших десяти лет. Тот мир стал теперь недосягаем, со скоростью света уходил, отступал в четвертое измерение. Он был его, личным, точно галлюцинация от триптина, да уж, постулат Чада сработал: реальный мир долго скрывал свою уникальную способность застать его врасплох.
С интересом прислушиваясь к недоверию в собственном голосе, он сказал:
– Да, я Хоган. Вас послали встретить меня и отвезти на Плавучую базу?

Меж остовов транспортников, которые тушами мертвых китов загромоздили прекрасные некогда пляжи, несообразно маленькая и яркая, неуместно шумная скорлупка, кораблик на воздушной подушке, перевезла Дональда и его безымянного спутника через перекатывающиеся приливные волны и прибрежную зону к громаде Дьявольского острова, ныне известного как Плавучая база. Карабкаясь среди распорок, поддерживающих громадную главную платформу, словно готовясь вернуться в более простую и менее опасную реальность своих предков-обезьян, рекруты в полном боевом снаряжении силились избегнуть гнева сержанта.

– Я затребовал из Вашингтона компьютерную переоценку вашего состояния, – сказал полковник, к которому его привели. – Думаю, они уж позаботились, чтобы вы поняли, что перед рекрутированием, не говоря уже об активации, ни один человек в отдельности не видит не только всей картины, но даже достаточной ее части, чтобы по собственной инициативе выносить надежные суждения. Однако, как вижу, ваша особая специализация – геморрой, поэтому у вас есть незначительный шанс оказаться правым чаще большинства. Только больше этого не делайте, вот и все.
– Как вы сказали? Моя особая специализация… сэр.
– Геморрой! Генерирование моделей путем рассуждений на основе индуктивного и дедуктивного мышления.
Полковник запустил пальцы в шевелюру, словно расчесывал волосы.
Еще одна стена встала между Дональдом и тем человеком, которым он себя считал. В общем и целом это ничего не меняло: прошлое уже стало недоступно. Но он всегда лелеял свой талант как нечто принадлежащее ему одному и испытал укол смутной обиды, узнав, что эта способность известна настолько хорошо, что ей даже дали прозвище.
– Чего именно мне полагается больше не делать, сэр? – вопросил он.
– Поспешных умозаключений, разумеется! – отбарабанил полковник. – Думаю, вы сочли само собой разумеющимся, что ваше задание связано с новой генетической программой Ятаканга, но вам, черт побери, не следовало предугадывать официальное решение отказываться от «легенды», которую вам дал Делаганти.
Отказываться… Ах да. Это он о том, что я сказал Норману и остальным, что мне велели уехать из Нью-Йорка. 
Дональд пожал плечами, но промолчал.
– Запечатанный пакет с вашим назначением при вас? – спросил полковник.
– Да, сэр.
– Дайте его мне.
Дональд протянул ему конверт. Просмотрев вложенные в него документы, полковник положил их на стол в лоток с наклейкой «Уничтожить: секретные материалы» и, нажав кнопку, вздохнул.
– У меня еще нет всех деталей вашей новой «легенды», – сказал он. – Однако, насколько я понимаю, официальное заявление Ятаканга означает, что в страну можно по обычным каналам и не вызывая подозрений заслать иностранных «гостей» несколько больше обычного. Уверен, прибытие по обычным каналам покажется для вас много приятнее, чем по нелегальным. – Его взгляд сместился к единственному окну, которое выходило на плац, где группа новобранцев шагала взад-вперед в колонну по двое.
– Откровенно говоря, как ни повернется, вас все равно пошлют открыто, как независимого корреспондента, специализирующегося на науке и имеющего аккредитацию на СКАНАЛИЗАТОРе и на «АнглоСлуСпуТре». Обе аккредитации будут стопроцентно аутентичными, и, предвидя ваши возражения, скажу, что недостаток у вас опыта роли не играет. Вам нужно только задавать такие вопросы, какие задавал бы об евгенической программе настоящий журналист. Впрочем, вам предоставят определенный объем дополнительной информации. И, что самое важное, вы окажетесь единственным иностранным корреспондентом в Ятаканге, у которого будет возможность связаться с Джога-Джонгом.
Дональд напрягся, по скальпу у него поползли мурашки.
Я и не знал, что он туда вернулся! Если он действительно таков, как все утверждают, я скорее всего вляпаюсь в самую настоящую гражданскую войну! 
Ошибочно приняв тревогу Дональда за непонимание, полковник отрывисто сказал:
– Неужели вы не знаете, о ком я говорю?
– Нет, сэр. Понимаю, сэр, – пробормотал Дональд.
Любой, изучавший современный идиоматический ятакангский, неизбежно сталкивался с упоминаниями Джога-Джонга. Четырежды узник правительства Солукарты, изгнанный номинальный глава Ятакангской Партии Свободы, вождь неудавшегося восстания, после разгрома которого ему пришлось бежать из страны, автор книг и памфлетов, имевших хождение по сей день, невзирая на конфискации полицией и публичные сожжения…
– Вопросы есть? – внезапно спросил полковник. Судя по всему, разговор ему уже наскучил.
– Да, сэр. Несколько.
– Ха! Ну ладно, давайте послушаем. Но предупреждаю, я уже сказал все, что вам положено на этой стадии знать.
Это разом покончило с первыми четырьмя вопросами. Дональд помедлил, потом все же сказал:
– Если в Ятаканг я поеду открыто, сэр, то почему мне было приказано явиться на Плавучую базу? Разве это не вызовет подозрений у ятакангцев, когда им станет известно, что я побывал на военном объекте?
Майор задумался.
– Полагаю, исходя из сложившейся на данный момент ситуации, на этот ваш вопрос я могу ответить, – наконец сказал он. – Это вопрос безопасности. Плавучая база совершенно недоступна для шпионов. Я, пожалуй, расскажу для вашего образования одну историю, которая, надеюсь, поможет вам понять, с чем вы столкнулись.
Службы безопасности на время оставили без внимания некую базу на берегу, которая хорошо просматривалась с ближайшего холма, более того, с этого холма особенно удобно было запускать воздушных змеев. Один мальчик лет четырнадцати-пятнадцати поднимался на холм, чтобы запускать своего очень красивого змея, который построил сам, – змей взлетал на высоту до пятидесяти футов. И делал он это каждый день на протяжении двух скучных месяцев, пока один из офицеров не задумался, почему в свои школьные каникулы мальчик только и делает, что запускает змея. Поднявшись на холм, офицер обнаружил на веревке змея записывающее устройство, а на самом змее – миниатюрную телекамеру. А мальчик – помните, я говорил, что ему не больше пятнадцати? – метнул в офицера нож, ранил его в бедро, а потом попытался задушить. Намек поняли?
Дональд, поежившись, кивнул.
– И, конечно же, есть еще одна причина. Это лучшее место для опустошения перед заданием.
– Майор Делаганти упоминал о чем-то подобном, – медленно сказал Дональд. – Но мне все еще не совсем ясно…
– Слово «опустошение» произведено от сокращения ОПУС, которое расшифровывается как «Образовательная подготовка для углубленных заданий». Большинство мягкозадых не воспринимают эту концепцию всерьез. Для них это еще одна сенсация среди уймы коммерческих панацей, с помощью которых мошенники заставляют простаков раскошелиться. И это отчасти верно, конечно, потому чтобы правильно использовать метод самому, нужно, чтобы то же самое проделали прежде с тобой, а мы мало кого из прошедших такую обработку отпустили назад к гражданской жизни.
– Вы хотите сказать, что потом я не вернусь?..
– Я не говорю конкретно о вас, – оборвал его полковник. – Я говорю, что в принципе для таких людей вне вооруженных сил нет применения.
– Но если мне придется выдавать себя за репортера…
– А это тут при чем? Вам нужно только отсылать нам факты. Проверять и редактировать их будут уже в этой стране. У «АнглоСлуСпуТры» есть целый штат экспертов, которые позаботятся об этой стороне дела.
– Кажется, я что-то пропустил, – растерянно сказал Дональд. – Когда вы сказали, что недостаток репортерского опыта не важен, я, естественно, предположил…
Он умолк. Полковник смотрел на него со смесью веселья и презрения.
– Да уж, вы сплошь и рядом предполагаете, а? Только вот наша задача совсем не в том, чтобы поставлять сверхагентов с талантами звезд, вы бы уже давно это поняли, если бы только согласились подумать! Как бы то ни было, опустошение понадобится вам не для этого задания.
– Тогда для чего?
– Через четыре коротких дня, – сказал полковник, – вы будете опустошены для убийства.

Прослеживая крупным планом (14)
Подожги запал и отойди подальше

Даже в этот век автоматизации, компьютеров и больших картелей еще оставались немногочисленные ниши для мелкого предпринимательства. Джефф Янг такую нашел.
Насвистывая незатейливый мотив, он, прихрамывая, шел по узкому проходу между двумя рядами контролируемых записью металлорежущих станков: худощавый мужчина, которому едва перевалило за сорок, с редеющими волосами и темными кругами под глазами, которые указывали на слабую, не предосудительную в обществе зависимость – вероятно, от какого-нибудь стимулятора вроде прокрозола с сильным побочным эффектом в виде нарушения сна. И действительно, он спал меньше большинства людей, более того, он вел себя так, будто всегда был чуть-чуть на взводе. Но это было не из-за препаратов.
В руке он нес небольшой пластиковый мешок. Остановившись у гудящего токарного станка, он приставил горловину мешка к воронке. Потом нажал на клавишу, и из нее вывалилось с полфунта мелких обрезков и стружки магния.
Затем он перешел к шлифовальному станку, на котором до зеркальной гладкости полировалась серая поверхность какой-то детали из литого чугуна, и добавил в мешок горстку чугунных опилок.
Все еще посвистывая, он проковылял к выходу из цеха и закрыл за собой двери. Свет автоматически погас: контроллерам с записью совсем не нужно было видеть, что они делают.
Единственный его сотрудник, терка, которую некоторые клиенты считали слишком глупой даже для того, чтобы служить хотя бы рупором для токарных и прокатных станков, уже ушла из конторы домой. Тем не менее он окликнул ее и подождал ответа, прежде чем подойти к ряду затененных аквариумов, придвинутых к задней стене помещения. Мелкие яркие рыбки смотрели на него непонимающими тупыми глазенками, когда он запускал крючок в каждый аквариум по очереди и доставал из тонкого белого песка на дне пластиковые шары, наполовину полные коричневого и мутного вещества.
Удовлетворенный проверкой, он вернул шары на место, включил сигнализацию и светящуюся вывеску, чьи люминесцентные слова сообщали прохожим, что здесь находится штаб-квартира «Металломастерской Джеффа Янга. Осуществляем художественные и функциональные проекты».
Все так же помахивая мешком, он, закрыв помещения, направился к остановке скоропоезда.

Неторопливо поужинав под ток-шоу по новому, но не нарочито дорогому голографическому телевизору, в одиннадцать десять папа-мама он снова вышел из дому с черным нейлоновым рюкзачком, в который спрятал мешок. На скоропоезде он доехал до станции, где после захода солнца выходят лишь немногие, излюбленной остановки любителей загара и серфинга. Оттуда дорожка вела к укромному пляжу, зажатому между щупальцами города, – почва тут была слишком неустойчивой, чтобы выдержать вес зданий рентабельной высоты. В последние несколько лет он завел привычку для моциона прогуливаться ночами у моря. Это было одной из мелочей, которые помогали коротать это время суток.
Вот и сейчас он неспешно побрел вдоль кромки воды, пока платформа скоропоездов не потерялась в сумерках, а тогда вдруг с внезапной решимостью юркнул в черную тень от декоративного куста и открыл рюкзак. Оттуда он достал маску из проволочной сетки и надел ее. Затем обрызгал пластиковый полиэтиленовый мешок аэрозолем (тоже из рюкзачка), который уничтожит отпечатки пальцев и предательские частички кожи, какие могли бы на нем осесть.
Последним он достал тазер армейского образца (им он владел на законном основании, по лицензии легавых, как и пристало владельцу процветающей металломастерской) и снова двинулся вдоль берега.
Придя на заранее оговоренное место, он остановился и взглянул на часы. На две минуты раньше срока. Пожав плечами, он застыл как статуя и стал ждать.
Вскоре из темноты к нему обратился голос:
– Эй там… сюда.
Он повернулся на звук. Голос мужской, но более ничего о его владельце не скажешь. Именно так он предпочитал вести дела с партизанами. Он почти на сто процентов был уверен, что неизвестный направил на него инфракрасный фонарь, а потому держался так, чтобы невидимый собеседник мог следить за каждым его движением.
Тазером он указал на песок у себя под ногами. Из темноты прилетел и с глухим стуком приземлился на указанное место небольшой пакет. Опустившись на одно колено и положив на землю рюкзак, но не пушку, он ощупал его содержимое и кивнул. Обменяв пакет на пластиковый мешок, он встал и отступил на несколько шагов. К тому времени его глаза уже полностью привыкли к темноте, и он смог различить, что забрать мешок из тени вышел не подавший голос мужчина, а терка, скорее всего молодая и явно с хорошей фигурой.
Нагнувшись – медленно, чтобы не встревожить держащегося на заднем плане мужчину, – он нашел палку и вывел вверх ногами в песке:
«ДЛЯ ЧЕГО?»
В ответ послышался приглушенный смешок.
– Завтра в новостях будет, – сказал мужчина.
«ДУМАЕШЬ, Я ВАС СДАМ?»
– Я на свободе уже полтора года, – сказал мужчина. – И вовсе не потому, что трубил о моих делах направо и налево.
«Я – 8 ЛЕТ».
К тому времени терка вернулась к своему мужику. Стерев написанное носком хромой ноги, Джефф Янг заменил его на:
«АЛЮМИНОФАГ ОТ «ДЖИ-ТИ».
– У тебя он есть? – удивился партизан.
«КАК РАЗ РАЗМНОЖАЕТСЯ».
– Сколько?
«ПО ДЕШЕВКЕ. СКАЖИ, ДЛЯ ЧЕГО ТЕРМИТНЫЙ ЗАРЯД».
Впрочем, потом он зачеркнул первые два слова и написал:
«ДОРОГО».
– Усек. Цифру назови.
Он снова затер буквы.
«$150 ЗА 1000. РАЗМНОЖЕНИЕ 1 000 000 – 6 ДНЕЙ».
– А «Джи-Ти» не перебрала с рекламой?
«ЗА 12 ЧАСОВ ПРОЕЛ ДЮЙМ ВЕРЕВКИ ИЗ МОНОНИТИ».
– Ух ты! На них ведь мосты подвешивают!
«ВОТ ИМЕННО».
Снова затер. Стал с надеждой ждать.
– Нам бы такое сгодилось, – наконец сказал мужчина. – Ладно, твоя взяла. Мы собираемся взорвать пути скоропоезда на Бэй-Бридж.
«ПУТИ ХОРОШО ОХРАНЯЮТСЯ».
– А мы не на пути его заложим. Там есть один участок, где параллельно с монорельсом идет труба пневматической почты. Если правильно подгадать время, он проплавится сквозь обшивку и закоротит кабели.
«ФОСФОРНАЯ КИСЛОТА ДЛЯ ЗАПАЛА?»
– Нет, у нас есть таймер с магнитным импульсом.
«НЕ МОЙ».
Снова смешок, на сей раз с долей иронии.
– Спасибо, когда смогу позволить себе твои расценки, открою счет в швейцарском банке. Ладно, дам знать, когда понадобится алюминофаг.
«ПОКА».
– Доброй ночи.
В плотной тени, откуда доносился голос, послышалось шарканье. Он подождал, пока оно не смолкло, потом нашел выброшенную на берег корягу и перемешал ею песок там, где писал свои реплики.
Назад он пошел по кромке воды настолько быстро, насколько позволяла хромая нога, и ночной прилив смыл последние его следы.

Вместо того чтобы отправиться в кровать у себя в квартире, он, как часто это делал в ясные ночи, вынес надувной матрас на крышу блока. Еще он прихватил с собой бинокль, который, впрочем, на всякий случай спрятал в свернутом матрасе.
Когда он поднялся, на крыше развлекались парнишка с теркой, но это была привычная помеха. В его излюбленном месте, за выходами вентиляторов, его никто не потревожит. Довольно разворачивая матрас, он мысленно подсчитывал, сколько придется ждать до начала спектакля. По его расчетам выходило, что час, и предположения оказались почти точны. Через шестьдесят шесть минут шар яркого света прогнул трубу пневматической вакуумной почты на Бэй-Бридж – это отвалившиеся куски обшивки легли на кабели монорельсовой дороги.
Он кивнул, как кивает одобрительно профессионал при виде профессиональной работы. С этой заварушкой полиции всю ночь придется возиться. Неплохо для дилетантов, совсем неплохо. Хотя, берясь выполнять заказы партизан, а не только обычных саботажников по призванию, он надеялся, что ребята выберут своей целью что-нибудь посерьезнее. Конечно, и такая мелочь имеет свою ценность, но…
Нет, политические взгляды партизан он не разделял. Он не был ни нигилистом, ни прихвостнем красных – из-за своей полярной противоположности эти фракции столько же времени тратили на борьбу друг с другом, сколько на атаки на истеблишмент. Просто для величайшего его таланта иного выхода не было. Армия опустошила его для саботажа, а после инцидента, в результате которого он охромел, отказалась вновь принять в строй.
А что еще может голодный, как не есть ту еду, какая у него под носом? 
Те на мосту, похоже, еще не пришли в себя настолько, чтобы отрубить ток, идущий по закоротившим проводам, и в фейерверке искр распорки и балочные фермы светились как адские столпы. Джефф Янг почувствовал, как жар от термитной бомбы словно бы проник в его живот и стал сползать вниз. И не опуская бинокль, он начал ритмично двигать свободной рукой, чтобы этот жар выпустить.

Режиссерский сценарий (15)
Раньше времени не выходи из игры

Некоторые корпорации еще держали у себя традиционный длинный стол для заседаний совета директоров. Но только не эталон прогресса «Джи-Ти». Конференц-зал на президентском этаже небоскреба освещали мягкие переливчатые лампы под сводчатым потолком, а под ними высились выстроившиеся в круг троны, состоящие из удобного кресла, напичканного и окруженного электронным оборудованием. При каждом «троне» имелся экран голографического проектора, устройство звукозаписи, компьютерный монитор и телефоны прямой связи – в ряде случаев спутниковой – с любым из сорока восьми дочерних заводов «Джи-Ти» и с любым из более девятисот местных офисов в пятнадцати странах.
Троны высшего эшелона были обиты настоящей кожей, кресла старших вице-президентов – ручной работы тканью, а сиденья младших вице-президентов и особых советников, призванных поставлять своим шефам необходимую информацию, упругим пластиком. Сегодня были установлены два дополнительных обитых кожей трона: один для Элиу Мастерса (нельзя же предложить послу меньшее), другой для худого как пугало представляющего Государство синтезатора, доктора Рафаэля Корнинга, с которым Норман уже встречался на предварительных дискуссиях. Норману впервые пришлось тесно сотрудничать с синтезатором, и он совершенно пал духом от того, какой объем знаний без малейших усилий способен извлечь из своей памяти этот человек. Видя эрудицию Корнинга, он не мог не думать, что впустую потратил последние тридцать лет.
Но не только это его угнетало. Он чувствовал себя опустошенным, ему казалось, он вот-вот рухнет от невыносимого напряжения. С тех пор как его повысили, он на всех предыдущих собраниях упивался тем, что он единственный здесь афрам, и ждал того дня, когда унаследует сперва кресло, обитое тканью, а затем кожаный трон. Случайность забросила его на самый верх, спутав все его планы. Какой бы ранг ему ни присвоили официально, бенинская затея еще может обернуться против него.
Уставившись на светлые ладони, он спрашивал себя, сколько же может весить будущее целой страны.
Время от времени он механически произносил «здравствуйте».
Минута в минуту вошла сама Старушка Джи-Ти, как обычно в сопровождении своего личного секретаря, который хоть и был живым человеком, но так был увешан электронным оборудованием, что фактически служил приставкой к грандиозным информационным ресурсам корпорации, включая самого Салманасара. За ними появился казначей корпорации Э. Гамилькар Уотерфорд, а по пятам за ним – Просперо Рэнкин, секретарь компании. Когда они заняли свои места, в зале повисла напряженная тишина.
– Это чрезвычайное совещание совета директоров, – сразу перешла к делу Старушка Джи-Ти, – было созвано для того, чтобы выслушать и поставить на голосование особый доклад вице-президента по проектам и планированию. Также сегодня присутствуют два лица со стороны: мистер Элиу Мастерс, посол США в Бенинии, и доктор Рафаэль Корнинг из госдепартамента США. Те, кто за их присутствие…
Норман нашарил на подлокотнике трона кнопку «да». На передней панели трона Старушки Джи-Ти замигали, показывая результат голосования, огоньки – сплошь зеленые.
– Благодарю вас. Рекс, готовы начать доклад?
Откинувшись на спинку трона, Старушка Джи-Ти сложила руки на внушительной груди. Впервые, насколько Норман себя помнил, вид у нее сделался самодовольный. А потом он спросил себя, сумел бы он сам сдержаться и не вести себя так же, если бы у него хватало прозорливости и настойчивости, чтобы добиться столь огромной личной власти.
У афрамов шансов немного, но и у женщин их немного тоже, а они – меньшинство более многочисленное, чем мы! 
Рекс Фостер-Стерн кашлянул, прочищая горло.
– Исходные данные таковы, – начал он. – С уходом в отставку нынешнего президента Задкиила Обоми Бениния неминуемо будет ввергнута в кризис. В случае его кончины или отставки возможны два исхода. Гражданская война за его пост маловероятна, учитывая исключительно мирный ход событий с момента получения страной независимости. Более вероятен альтернативный исход: могущественные африканские соседи Бенинии попытаются аннексировать ее территорию. Предотвратить передел территорий в регионе может вмешательство третьей стороны, которая предоставит этим соседям общий объект для взаимных нападок, и Государство желает попытаться сделать именно это.
Сходная ситуация возникла, когда архипелаг Сулу вышел из состава Филиппинской республики. Как вам известно, решение интегрировать эти острова в состав нашей страны как штат Изола не привело к желаемому результату, а именно водворению мира в регионе. Более того, в случае Изолы к конфликтующим сторонам относится также враг, приемлемый в глазах общественного мнения, то есть китайцы. Поскольку ни Дагомалия, ни РЕНГ не могут представлять для нас военной угрозы, наше вмешательство по модели Изолы станет ненужной тратой ресурсов.
Однако посол Мастерс предложил реальную альтернативу: интегрировать Бенинию не в политическую, а в коммерческую сферу влияния, и именно это решение мы сегодня попросим вас рассмотреть.
Бениния может служить источником недорогой и в потенциале квалифицированной рабочей силы. Также она удобно расположена с точки зрения экспансии в глубь континента. И даже больше, она равно выгодно расположена с точки зрения переработки сырья, которое может поступать из месторождений, обнаруженных ПРИМА и в настоящее время не разрабатываемых.
Как следует из представленной вам докладной записки, прогнозируемый товарооборот этой операции сравним с национальным бюджетом и весь проект будет завершен не ранее 2060 года. Однако, невзирая на масштаб проекта, анализ даже самых незначительных деталей показал, что он осуществим, и все данные в ваших информационных материалах досконально перепроверены Салманасаром в рамках гипотетической ситуации. Без его вердикта в пользу этого предприятия мы не представили бы на ваше рассмотрение этот доклад.
– Спасибо, Рекс, – сказала Старушка Джи-Ти. – Вижу, у некоторых кресел загорелись огоньки вопроса. Будьте добры, подождите, пока мы не выслушаем доктора Корнинга и мистера Мастерса. Доктор Корнинг?
Сухопарый синтезатор подался вперед.
– Мне хотелось бы добавить лишь несколько завершающих штрихов к исчерпывающему документу, розданному присутствующим мистером Фостер-Стерном, – сказал он. – Во-первых, к вопросу об участии Государства. Хотя мы не обладаем уникальным Салманасаром, мы располагаем собственной мощной компьютерной базой. И мы также всесторонне проанализировали предложение мистера Мастерса, прежде чем одобрить его обращение к вам. Государство готово выкупить пятьдесят один процент займа, выпущенного для финансирования проекта, но, чтобы свести политические последствия к минимуму, нам придется сделать это через контрагентов. Их посредничество должно минимизировать упреки в неоколониализме, поэтому через десять лет мы сможем надеяться на активное сотрудничество соседей Бенинии в эксплуатации плодов этого плана. И во‑вторых, мне хотелось бы подчеркнуть, что мистер Мастерс разработал такой план, исходя из своих обширнейших знаний об этой стране, и вам следует внимательно прислушаться к его личным рекомендациям.
– Мистер Мастерс? – пригласила Старушка Джи-Ти.
– Ладно, тогда буду говорить от себя лично, – после едва заметной заминки сказал Элиу. – Причина, по которой я представил этот проект Государству, не имеет ничего общего с прибылью, которую может извлечь из него ваша корпорация. Если вы хотя бы частично знакомы с историей Африки последних десятилетий, то не можете не заметить, что уход колониальных держав оставил ужасную путаницу на карте. Потенциальные экономические единицы оказались разделены случайными границами, в основе которых лежало даже не племенное деление, а борьба за власть европейских стран в девятнадцатом веке. В результате многие страны были ввергнуты в хаос. Имели место гражданские войны, перемещение орд беженцев, нищета, голод и эпидемии. С возникновением федеративных объединений положение улучшилось. Такие страны, как, например, Дагомалия или Республиканское Единство Нигерии и Ганы, стали приемлемыми местами для жизни с адекватным валовым национальным продуктом и стабильными государственными институтами и коммунальными услугами. Но в Дагомалии прежде было уничтожено двадцать тысяч человек, происходящих из племени, не согласившегося с общей государственной политикой. Что же до того, что произошло в Южной Африке… э… не важно. Все знают, что это был за ад кромешный. В таких нелегких условиях мой старый друг Зэд Обоми совершил чудо, создав африканский эквивалент Швейцарии, не связанный альянсами, которыми могли бы втянуть ее в войны за чуждые ей интересы, как это случилось со Сьерра-Леоне и Гамбией, не лишенный невосполнимых ресурсов богатым иностранным союзником, как это произошло с Конго, и так далее. Бениния – нищая страна, но это отличное место для жизни. Приблизительно пять процентов ее населения – люди, бежавшие сюда от межплеменных столкновений на сопредельных территориях, но в Бенинии нет межплеменных конфликтов с применением насилия. В ней живут люди четырех языковых групп, но здесь не было столкновений, какие мы наблюдали прямо у нас под носом в Канаде или в Бельгии незадолго до их разделения. Это мирная страна, и мне кажется, что в ней есть нечто слишком ценное, чтобы дать проглотить ее алчным соседям лишь потому, что президент Обоми не может жить вечно.
Он умолк. Оглядев своих коллег, Норман заметил на их лицах недоумение, и сердце у него упало.
Старушка Джи-Ти вежливо кашлянула.
– Едва ли мне нужно указывать, как важно то, что рассказал нам мистер Мастерс, – веско произнесла она. – Доступ к развивающемуся африканскому рынку, отсутствие гражданских неурядиц и прочих рисков африканского плацдарма весьма примечательные черты, не правда ли?
Норман увидел, как недоумение исчезло, и почувствовал прилив подлинного восхищения тем, как тонко Старушка манипулировала собственным штабом.
– Затем, – продолжала Джи-Ти, – мне бы хотелось дать слово Норману Хаусу, которого мистер Мастерс особо рекомендовал на роль нашего представителя на начальных этапах переговоров с бенинским правительством. Норман?
Решающий час настал. На ужасное, длиной в удар пульса мгновение его охватила паника: ему показалось, что внезапная амнезия стерла все так тщательно отрепетированные слова. Однако ощущение прошло так быстро, что он заговорил еще прежде, чем осознал, что оправился:
– Спасибо, Джи-Ти, – сказал он и заметил шорох реакции.
Традиционно младшие вице-президенты обращались к главе корпорации «мисс Бакфаст» или – по аналогии с обращением к британской королеве – «мадам». Тут и там брови поползли вверх, сигнализируя, что многие догадались о грядущем повышении. Норман же был слишком поглощен своей речью, чтобы об этом раздумывать. Он потратил немало времени и сил, прощупывая коллег, пытаясь определить, какой подход произвел бы на них наибольшее впечатление, Рекс даже предоставил в его распоряжение компьютер, чтобы просчитать различные возможности с точки зрения их личностных профилей – малейшая оплошность может свести на нет все эти труды.
– Мистер Мастерс привлек наше внимание к одному замечательному аспекту истории Бенинии, который мне хотелось бы осветить подробнее. Наследие колониализма здесь оказалось на удивление благодатным. Бениния никогда – даже в кризисные восьмидесятые годы прошлого столетия – не была ареной движений за изгнание иностранцев, не говоря уже о резне людей иной национальности. Бенинцы достаточно уверены в себе, чтобы договариваться со всеми на условиях, которые считают для себя приемлемыми. Они знают, что им необходима помощь. Они не откажутся от предложения, потому что сделано… скажем… Великобританией, в прошлом колониальной державой, или нами, только потому что оно исходит от преимущественно белой страны. И так далее. Характерная особенность, отличающая остальные африканские страны в целом, а именно жажда того, что могут себе позволить предложить им более богатые страны, в сочетании с ненавистью к иностранцам, в Бенинии отсутствует. Это косвенно означает решение основной проблемы подконтрольности, какая возникает в связи с рассматриваемым сегодня проектом.
Без сомнения, кое-кто среди вас скажет: «Где мы возьмем необходимый опыт? Будучи страной, основа государственности которой диктует нам неприятие иностранного вмешательства, как мы собираемся осуществлять руководство внутренними делами другой страны на другом континенте?»
Логичный и честный вопрос, но ответ на него хрестоматийно прост. На нашей стороне – капитал опыта, накопленного в первую очередь Великобританией, но также и Францией. В обеих странах имеется значительное число опытных чиновников, некогда составлявших колониальную администрацию, а теперь прозябающих в других учреждениях. Наши исследования показали, что многие из этих людей согласятся вернуться в качестве советников. Подчеркиваю, не как чиновники или менеджеры, а только как эксперты.
В дополнение всем памятны миротворческие силы, роспуск которых в 1989 году на пике волны ксенофобии, охватившей тогда Азию и Африку, вызывает сожаления и по сей день. Разочаровавшись, конгресс упразднил их как не оправдывающие колоссальных затрат на свое содержание. Но если бы вы помногу общались с молодыми людьми, то знали бы, что легенда об этих силах жива по сей день. Работать на ОАГ в Боливии или Чили – вполне приемлемая альтернатива призыву, однако она не дает выхода жажде приключений тех, кто идет на альтернативную службу. Чтобы укомплектовать штат сотрудников – особенно – для нашей образовательной программы в Бенинии, мы можем выбирать из десяти тысяч предприимчивых молодых людей.
Финансирование проекта гарантировано. Сырье для него гарантировано. Думаю, я только что продемонстрировал, что комплектация его персоналом гарантирована тоже. Я решительно настаиваю на утверждении доклада.
Закончив свое выступление, он с удивлением обнаружил, что сердце у него бешено бьется, а сам он взмок.
Надо же , – со смутной горечью сообразил он, – а ведь я отчаянно хочу, чтобы идея прошла. Если ее зарубят, что тогда? 
Уволиться. Поехать в Ятаканг с Дональдом Хоганом. Что угодно, лишь бы не оставаться работать в «Джи-Ти». Сама мысль об этом казалась теперь немыслимой.
Он едва слышал последовавшие за его речью разъяснения: доклад Гамилькара Уотерфорда о состоянии финансов, предварительный обзор рынка, анализ психологического климата основных акционеров, предполагающий большинство «за» в шестьдесят пять процентов на общем собрании. Он заставил себя слушать вопросы, поскольку именно они предскажут решение совета директоров.
– Мой вопрос обращен к доктору Корнингу. Почему Государство одобрило обращение к нам мистера Мастерса, а не создало собственный консорциум? – Это спросила Паула Фиппс, несколько мужеподобная старший вице-президент по коммерческой органике.
– Устоит или рухнет план, зависит от проблемы сырья, – отрезал Корнинг. – А второго такого ПРИМА ни у кого, кроме «Джи-Ти», нет.
– Учитывает ли анализ психологического климата наших акционеров тот факт, что четыре пятых держателей акций белые и могут не одобрить вложение столь крупных сумм в черную страну, особенно если дивиденды будут отсрочены на несколько лет? – Это, хмуро глянув на Нормана, спросила Мейси О’Тул, младший вице-президент по снабжению.
– Дивиденды не будут отсрочены, – ответил Гамилькар Уотерфорд. – Вы прослушали, Мейси!
Серьезный нагоняй. Норман очнулся: это одергивание означало, что Уотерфорд твердо на стороне утверждения проекта.
– Ожидаемые поступления от глубинного траления гавани Порт-Мей, которое привлечет в нее грузопотоки, в настоящее время уходящие в другие, менее благоприятно расположенные порты, не могут не принести немедленных дивидендов. Загляните еще раз в свою папку с информационными документами, ладно?
Возникла пауза: никому больше не хотелось рисковать, вызывая неудовольствие приближенного Старушки. Сама же Джи-Ти сказала:
– У кого-нибудь еще вопросы есть?
Слово взяла Нора Рейбен, старший вице-президент по электронике и коммуникациям:
– Почему тут нет представителей бенинского правительства? У меня такое ощущение, будто я работаю в вакууме.
Хороший вопрос. Норман решил, что, по сути, это пока единственный дельный вопрос. Джи-Ти предложила ответить на него доктору Корнингу.
– Спрашивать тут следует мистера Мастерса, – парировал Корнинг, и все взгляды обратились к Элиу.
– И снова, – сказал последний, – мне придется говорить в большей степени от собственного имени, чем вы, вероятно, ожидаете. Возможно, кое-кто из вас помнит слухи и домыслы, вызванные моим назначением в Порт-Мей, а не в одно из престижных мест, к примеру, в Манилу или в Дели. Но причина, почему я отправился в Бенинию, проста: я сам желал этого назначения. Зэд Обоми – мой давний друг. Мы познакомились на заседании ООН, когда я был в составе американской делегации в качестве особого советника по бывшим колониям. Когда мой предшественник в Порт-Мей ушел в отставку, Зэд попросил меня приехать, и я согласился. С тех пор он попросил меня лишь об одной услуге, и это было совсем недавно.
Зэду сейчас семьдесят четыре года. Это усталый, измученный человек. Как вам известно, после неудавшегося покушения он ослеп на один глаз, и эта частичная слепота имела как физические, так и психологические последствия.
Несколько недель назад он вызвал меня в свой кабинет и сказал следующее. Я попытаюсь процитировать его дословно. – Закрыв глаза, Элиу сосредоточенно сдвинул брови. – Он сказал: «Прости, что возлагаю на тебя это бремя, но не знаю, к кому мне еще обратиться. Мои врачи обещают мне всего несколько лет жизни даже в том случае, если я уйду в отставку. Я хочу оставить моему народу наследие лучшее, нежели хаос, голод и нищету. Что, по-твоему, мне следует сделать?»
Мадам, в представителе бенинского правительства нет нужды. Для Задкиила Обоми народ Бенинии – это его друзья, практически его семья, и с тысяча девятьсот семьдесят первого года он был их единственной опорой и кормильцем. Он не просит о помощи от имени правительства. Он просит помочь ему прокормить свою семью после его смерти.
Повисла тишина. Норман поймал себя на том, что пытается телепатически просигналить Джи-Ти: Не назначайте голосование сейчас, они не понимают, о чем говорит Элиу, вы рискуете застать их врасплох, пока мы еще не убедили их… 
Но Джи-Ти уже говорила:
– Если у вас больше нет вопросов… перейдем к голосованию. Те, кто за утверждение доклада, представленного подразделением проектов и планирования…
Норман все давил онемевшим от усилия пальцем на кнопку «да», а на троне Джи-Ти уже мигали огоньки цифры. Зеленый… девять… одиннадцать… пятнадцать…
Прошло! 
Он глянул на Элиу, желая ликующей миной разделить с ним радость победы, и увидел, что старший товарищ смотрит на него с совсем иным выражением. В его лице читалась свирепая сосредоточенность, оно словно бы говорило: «Я тебе доверился, только попробуй это доверие не оправдать».
И тогда весь смысл случившегося обрушился на беззащитный мозг Нормана.

Контекст (14)
Камень преткновения

ЯТАКАНГ (ЯТ-а-КАНГ) – Просвещенная Социалистическая Демократия; страна, Ю.-В. Азия. Более 100 островов, наиб. протяж. Шонгао – 1790 кв. миль. Нас-ние прибл. 230 000 000. Ст-ца – Гонгилунг (4 400 000). Алюминий, бокситы, нефть-сырец, чай, кофе, резина, текстиль.
В Средн. века центр империи Таканаги (ок. 1250–1475). До прибл. 1683 г. – незав. кор-во. Разделено в XVIII–XIX вв. 1899–1954 гг. – голл. кол. Незав. р-ка – с 1954 г.
Нас-ние смешанное: кхмон, нгер. 70 % будд. с языческими вкрапл., 20 % мусульм., 10 % христ. (прот.).

«…и всем народам Азии показывает путь в будущее, не оскверненное иностранной заразой. История вершится в Ятаканге. Никогда прежде отдельная страна не предлагала освобождения от капризов судьбы; никогда прежде отдельное правительство не могло положиться на граждан, наилучшим образом подготовленных внести свой вклад в прогресс государства и ведущих полноценную жизнь как отдельные индивидуумы. Под руководством всемирно известного ученого профессора Сугайгунтунга и следуя курсом нашего любимого вождя маршала Солукарты, к которому во всех городах Ятаканга спонтанно стекаются массы, чтобы принести дань…»
(РУКОВОДСТВО. Форма самосохранения, проявляемая людьми с самодеструктивными тенденциями для обеспечения того, чтобы, когда начнется заварушка, ее колеса перемелют кости других, а не их собственные.
«Словарь гиперпреступности» Чада С. Маллигана) 

– Черт бы все побрал, да пусть мне кто-нибудь, мать его, объяснит, почему мы не можем получить того, что каким-то нищим мудакам, копошащимся в рисовой луже с парой буйволов, – или в чем там еще они копошатся… так вот, почему им это достанется даром?

В гуще событий (9)
Бойня

Набор игрушек «Вооружение различных эпох». Идеальный подарок на д. р. или рож-во. Для 7—12 лет. Пещерный человек (кремниевый топор, нож), римский легионер (копье, меч), крестоносец (турнирное копье, булава), лучник (длинный лук, арбалет), мушкетер (мушкет, седельный пистолет), коммандос (винтовка, граната), морской пехотинец (тазер армейского образца). Долговечная, высокотехнологичная пластмасса. Всего $112 501.

«В самом жестоком за этот год столкновении сегодня утром части 23-го Тихоокеанского флота нанесли тяжелый урон в плавучих средствах и живой силе китайским морским пиратам. По сводкам, наши собственные потери незначительны».

ОГНЕОПАСНО

«От его жаркого дыхания мелкие брызги слюны летели ей в лицо. Его необузданные руки мяли ее нежную грудь. Она вспомнила, что говорил целую вечность назад отец, и сделала вид, что расслабляется, дает ему делать, что он хочет. Потом, как только он утратил бдительность, она жесткими негнущимися пальцами провела по его щекам, нашарила глаза. Они выскочили из глазниц точно две влажные смородины, и он закричал. За все свои тринадцать лет она никогда не слышала более восхитительных звуков. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…»

РАДИАЦИЯ

«Председатель Янг сегодня послал личные поздравления отважным матросам флотилии Кроваво-Красного Знамени, которые вчера нанесли тяжелый урон в плавучих средствах и живой силе империалистскому агрессору. По сводкам, наши собственные потери незначительны».

ЗАРЯЖЕНО

«Затерянный на краю космического пространства пилот патрульного катера Юджин Флуд несет свою вахту и хранит безопасность ваших домов и семей. Благодаря «Дженерал Текникс» его рука лежит на кнопке установки, выстреливающей боеголовками, которые способны уничтожить – прямо с орбиты! – все, что угодно, от экипажа одного саботажного судна до целого мегаполиса».

ВХОД В БОМБОУБЕЖИЩЕ

«Сегодня в Каир была послана нота протеста в связи с нарушением воздушного пространства Израиля самолетом-шпионом с целью аэрофотосъемки. Воздушное средство было сбито, пилоту спастись не удалось».

НАВЕДЕНИЕ НА ЦЕЛЬ

«Снова и снова он бил кулаками по окровавленному лицу под ним, пока не услышал восхитительный звук ломающихся костей. Зубы мужика провалились ему в глотку, и он захлебывался собственной кровью».

ЗАРАЖЕНО
«Настоятельный протест был заявлен сегодня Тель-Авиву в связи с неоправданным нападением израильских войсковых частей на беззащитное египетское воздушное судно, которое было сбито во время полета, проходившего по запланированному курсу. Потребована компенсация членам семьи убитого пилота».

ДАЛЬНЕЙШЕЕ ПРОДВИЖЕНИЕ СВЯЗАНО С РИСКОМ ДЛЯ ЖИЗНИ

«Вековые традиции ремесла нашли свое завершение в новой серии спортивного оружия от «Перди». Наше уникальное короткоствольное и длинноствольное оружие позволит проявить свое величайшее мастерство вам, его гордому владельцу».

ЗОНА ЗАРАЖЕНИЯ

«Группа фанатично настроенной итальянской молодежи с криками «Смерть еретикам» попыталась сегодня утром штурмовать дворец правокатолического папы Эглантина в Мадриде. Когда испанская полиция открыла огонь, они отказались отступить, но посрывали с себя рубахи, под которыми обнаружились красные кресты, вытатуированные у них на груди. Выжившие будут допрошены в больницах, когда оправятся настолько, чтобы отвечать на вопросы».

НАДЕНЬТЕ ПРОТИВОГАЗ

«Он лежал неподвижно, только слегка подымалась и опускалась его грудь, и от этого движения едва-едва колыхалось одеяло. Она подкралась к нему, стараясь не замечать, что во сне его лицо приобрело юношескую пригожесть, изо всех сил цепляясь за свою ненависть. Судорожным движением она занесла разбитую бутылку и с силой опустила ее ему на нос и рот».

АРМИЯ ДЛЯ НАСТОЯЩИХ МУЖЧИН

«Сегодня саботажники-экстремисты из числа правокатоликов взорвали бомбу с часовым механизмом на борту корабля с экстренным грузом презервативов в Бомбей, Индия. При следующем же отливе водолазы попытаются поднять герметично запечатанные ящики с презервативами, надежд спасти экипаж нет».

«Защитите себя, свой дом, свою семью с помощью ассортимента беспрецедентных устройств личной защиты от компании «Джапинда». Каратан-ды, заборы под током высокого напряжения, мины, всевозможные противопехотные ловушки по разумной цене. Полностью экологически чистые».

ЯД! ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ

«Демонстранты, протестующие против недавних реформ языка, призванных привести бразильский португальский к единообразию с испанским, на котором говорят в остальных странах Латинской Америки, подожгли сегодня ряд зданий на окраине города Бразилиа».

«Он схватил ее за коленки и прежде, чем она успела среагировать, даже удивиться, перебросил ее тело через подоконник распахнутого окна. Далеко внизу раздался звук – не то стук, не то хлюп. Выглянув в окно, он увидел, что она лежит, распластавшись на земле. Он кивнул с мрачным удовлетворением. Больше она ему изменять не будет».

КОНФЛИКТ ИНТЕРЕСОВ

«Ракетница выпускает очередь миниатюрных снарядов размером не более косяка, каждый из которых снабжен устройством самонаведения на тепло, испускаемое человеческим телом. Научитесь стрелять из такой в своем местном Центре подготовки ополчения. Защищать себя от тирании – ваш гражданский долг».
«По последним сообщениям, предвыборные агитаторы от правящей партии «Шангаан» попросили защиты полиции для работы в избирательных округах с преобладающим контингентом зулу, чтобы провести кампанию перед будущими выборами в Южно-Африканской Республике. Это последовало за инцидентом на прошлой неделе, когда белого министра внутренних дел и образования Харри Пейтеля забросали камнями в Йоханнесбурге».

ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА

«Скривив губы, он следил за белым шлейфом ракеты, самонацелившейся на жалкую деревню узкоглазых. Без этих вшивых кровососов мир станет много лучше».

СТРЕЛЯТЬ ПО ГОТОВНОСТИ

«Он свирепо уставился на съежившуюся перед ним фигуру. «Ты всегда больше хотел быть дочерью, чем сыном! – прорычал он. – Видишь эту бритву? Сейчас ты получишь именно то, чего так хочешь! Ну, сам снимешь платье, или я его с тебя срежу?»
«Подразделение ракетного и огнестрельного оружия «Дженерал Текникс» предлагает выпускникам различных учебных заведений увлекательную карьеру, в ходе который им придется решать трудные и увлекательные проблемы на всех фронтах достижений человечества».

НИ ПЯДИ

«Обезумевшие толпы в Токио вчера вечером сожгли муляж императора в знак протеста против его намерения отречься от трона, чтобы дать возможность установить в Японии республиканскую систему правления. Представители митингующих заявили, что если император откажется от своего трона, они признают его преемником мистера Ойоситу, главы старейшего знатного рода страны, и откажутся подчиняться решениям республиканского правительства. Жертв уличных беспорядков уже называют «мучениками».

«Ее взгляд задержался на новеньком блестящем металлическом диске, приколотом к его форме. «Сын, я так горжусь тобой», – прошептала она и обняла его, так как не хотела, чтобы он видел ее слезы».

МИННОЕ ПОЛЕ

«Экспресс-порт Большого Лос-Анджелеса сегодня закрыт по техническим причинам – кавычки открываются – на неопределенный период времени – кавычки закрываются – в результате взрыва, поджегшего сорок три тысячи галлонов хранившегося на складах ракетного топлива. По предварительным оценкам, число пострадавших превышает две тысячи человек. Власти утверждают, что причиной взрыва послужила искра статического заряда в баках прибывшего из Манилы самолета. Несчастный случай исключается, и заявление, только что распространенное по информационным сетям Обществом Пола «Мое-Почтение» Ривера, призывает полностью запретить посадку на территории США любым воздушным средствам, принадлежащим иностранным государствам, дабы предотвратить повторение подобных катастроф».
«В числе наиболее надежных общедоступных инвестиций – акции неизменно преуспевающей оборонной промышленности. В настоящее время дивиденды выше среднего индекса предлагают компании «Психотропная Обработка Аэрозолями Инк.» (военные и полицейские газы), «Исследования Общественного Здравоохранения Инк.» (специализированные вирусы и бактерии) и «Корпорация Быстрого Распространения» (взрывчатые вещества всех типов)».

В АТАКУ

«Комитет командного состава поручил мне исполнить печальный долг и сообщить вам о гибели вашего сына Питера. Сегодня он был похоронен со всеми воинскими почестями в &lt;вычеркнуто цензурой&gt;. В ходе атаки на &lt;вычеркнуто цензурой&gt; он проявил высочайшее мужество и собственноручно уничтожил &lt;вычеркнуто цензурой&gt; врагов, подложив &lt;вычеркнуто цензурой&gt; в одно из &lt;вычеркнуто цензурой&gt; транспортных средств. Он был посмертно представлен к награде за доблесть».

«А значит, с сегодняшнего дня вам больше не нужно корчиться от страха. Голыми руками, ножом, топором или двуручным мечом, малайским крисом, огнестрельным короткоствольным оружием, длинноствольным оружием или пистолетом с распылителем, тазером, ракетницей или ракетной установкой, карманными или некарманными боеголовками, химическими взрывчатыми веществами, бомбами немедленного действия или бомбами с часовым механизмом, газом, бактериями холеры и прочих эпидемий, раскаленным железом, бритвами или ядом, дубиной или камнем, копьем или булавой, коробком спичек, кабелем высокого напряжения, термитным зарядом или кислотой, зубами, ногтями, шприцем для внутривенных или подкожных инъекций, огнеметом или кухонным ножом, куском веревки или кувалдой, ремнем или долотом, сапогом или ведром воды, каратан-до или газовым баллончиком, модифицированным бытовым лазером или тростью с железным набалдашником, разбитой бутылкой или ведром цемента, обычной дверью или окном, лестницей или подушкой, куском скотча или сковородой, предметом одежды или мокрой глиной, длинными волосами или швейной машинкой, раскаленным клеймом или щепкой, или даже лекарством из домашней аптечки вы сможете дать сдачи сволочным китаезам».

КОМИССИЯ ПО ВОЕННЫМ ЗАХОРОНЕНИЯМ

Бенни Ноукс будто бы вспомнил кого-то, чьи яйца зацапал призыв. Интересно, было это на самом деле или ему только почудилось? А потом он решил, что это было взаправду, потому что столь неприятных вещей воображение ему не подбрасывает.
Но он все же принял еще немного триптина, чтобы предотвратить такие фантазии.

«Приговор суда таков: отсюда вас отвезут в то место, откуда вы родом, а оттуда к месту казни, где вы будете повешены за шею до смерти. И да смилуется Всевышний над вашей душой».

БОЙНЯ (Бой’-ня) – сущ. в ед. числе, жен. р. (aнгл.: shambles, нем.: Metzgerei; франц.: abbatoir) место, где забивают скот; метафор. обозначение места смерти и разрушения (не путать с «бой» – сущ. в ед. ч. муж. р.). 

Контекст (15)
До мозга костей

«Мы все теперь марксисты» – общепринятый лозунг интеллектуалов по всему миру, и он верен в том смысле, что прогрессивным сейчас считается мнение, что наше поведение определяют не генетические, а социальные факторы.
Но общее мнение сегодняшнего дня нередко объявляется заблуждением завтра, и сейчас доводы биологии все больше набирают вес как в размахе, так и в точности.
Дж. М. Эмлен из Вашингтонского университета в последнем номере «Журнала теоретической биологии» (вып. 12, стр. 410) излагает гипотезу, согласно которой современная генетическая теория способна предложить лучшую и более точную интерпретацию человеческого поведения, чем известно широкой общественности.
Разумеется, трудно распутать клубок культурных и биологических факторов, образующих личность. Генетические влияния на поведение всегда замаскированы социальными процессами, как, например, обучение и семейное воспитание, но и эти социальные процессы, в свою очередь, в равной мере отражают как биологические возможности человека, так и ограничения отдельной личности.
Вне зависимости от того, дает ли он исчерпывающее объяснение, этот генетический подход стоит дальнейшего рассмотрения…
«Новый ученый», Лондон, № 531, стр. 191, 26 января 1967

Режиссерский сценарий (16)
Модифицированная версия

Спроси его кто-нибудь, Дональд без труда объяснил бы, почему процесс устранения Дональда Хогана Модель I оказался столь быстрым и эффективным. А случилось это потому, что сам процесс начался еще до того, как он прибыл на Плавучую базу, был инициализирован открытием, что казавшийся привычным мир только затаился и выжидает удобного момента, чтобы обнажить клыки и наброситься на свою добычу.
Но никто его не спрашивал. Люди, с которыми он тут сталкивался, обращались с ним как с электронной схемой для нового устройства, в которой имеются дефекты и которую необходимо оттестировать и превратить в версию, пригодную для массового производства. Если бы он встретил кого-нибудь из них в других обстоятельствах, то не узнал бы. У них не было никаких отличительных черт, только четкое место в парадигме, к которой они принадлежали. Он классифицировал их не по именам, а по тому, что они делали с ним.
Врачи пичкали таблетками, призванными разрушить привычные модели восприятия. Тогда, накладываясь на его пластичный разум, вводимые в него знания усваивались, не встречая сопротивления предубеждений или независимого мышления. Будто сам костяк его личности вынули и заменили другим, из нержавеющей стали – если уж на то пошло, сегодня кости вполне возможно заменить.
Разумеется, в случае Дональда нельзя было рисковать чем-то, что так легко засечь, как прямое хирургическое вмешательство. Что бы с ним ни делали, изменения касались исключительно подсознания и содержания черепушки, крепости, ворваться в которую пока еще можно только с помощью такого топорного орудия, как пуля из короткоствольного пистолета.
Зато ему привили аллергию к препарату «истина или последствия». Инъекция дозы, которую, исходя из массы заключенного, вводят перед допросом, вызовет у него только лихорадку и бред.
Другие препараты стимулировали его слуховую и тактильную память, атрофировавшиеся за долгие годы получения информации из печатных страниц или с экранов воспроизводящих устройств. Третьи усиливали его кинестетическое восприятие, давая ему почти болезненно ясное представление о положении его тела в пространстве относительно различных предметов. Были еще и такие, о которых он не потрудился спросить. Что бы с ним ни делали, он оставался безучастен, только пассивно принимал все как возможную анестезию против неизбежной смерти его старого «я».
Затем его «сформировали». В наркотическом трансе, построенном так, чтобы нечто, сказанное ему однажды, обязательно реверберировало бы в его краткосрочной памяти, пока не въестся в его мозг, как застревает тысячу раз повторенная фраза, его научили всему, что может ему понадобиться для выполнения будущего задания.
«АнглоСлуСпуТра» снабжала всех своих корреспондентов коммуникационным комплектом в девятидюймовом чемоданчике, специально спроектированном и изготовленном отделом электроники «Джи-Ти». В комплект входили диктофон и камера прямой трансляции с полителевизором, миниатюрным устройством, способным настраиваться на видеостандарты и частоты звука, используемые во всем мире. Военные специалисты адаптировали чемоданчик. В коммуникомплекте Дональда имелся встроенный под переливчатое хромовое покрытие передатчик, электросхемы которого были уменьшены до молекулярных мононитей. Дональду полагалось отправлять рутинные сообщения в штаб-квартиру «АнглоСлуСпуТры» через тот спутник корпорации, какой окажется в данный момент над ним, в точности как делал бы это настоящий корреспондент. Но если ему понадобится сказать что-то, не предназначенное для чужих ушей, он сможет записать это заранее, а коммуникомплект вложит сообщение, автоматически зашифрованное и сжатое до полусекундных выбросов, как модуляцию-паразит в телефонный сигнал.
Дополнительные навыки ему преподали гипнопедией: его научили вербальному коду акростиха, ассоциативному коду и шифру.
Однако наиболее серьезные аспекты задания преподавали наяву. Как сказал один из взаимозаменяемых инструкторов (все они были на одно лицо), последний долг, какой может отдать своей стране тайный агент, чья легенда раскрыта, это забрать с собой непропорционально большое число пытающихся захватить его противников, и для этой цели его подготовят так, чтобы он смог сразиться с целым батальоном.
Это обещание пробудило первые эмоции в Дональде Хогане Модели II.
Звучало впечатляюще.

Для начала: голые руки.
«Итак, на этом муляже узкоглазого я отметил самые уязвимые точки: синим для временного обездвиживания, например, пах, солнечное сплетение и глаза; красным – места, ударом в которые возможно убить, к примеру, голосовые связки. Удар кулаком будет наиболее эффективным сюда, сюда и сюда. Если сможете ударить в любую из этих точек ногой в ботинке, тем лучше, разумеется. Вот здесь наиболее оптимальным будет удар костяшками согнутых пальцев. Сюда – тычок одним напряженным выпрямленным пальцем. В этих местах следует хватать и надавливать, в этих – использовать принцип рычага, а в этих – выкручивать. Теперь перейдем к нападениям сзади, которые всегда предпочтительнее прочих».
Затем: холодное оружие.
«Существует два основных класса клинков: жесткие и выбрасываемые. И первый, и последний разделяются на два основных типа: для колющего и для режущего удара. Типичные представители первого – стилет и, соответственно, опасная бритва, а типичные представители последнего – рапира и топор».
Затем: шнур.
«Общими характерными чертами этого вида оружия являются малый диаметр и гибкость. К нему относятся кнут и проволока, которые являются обездвиживающим оружием, и удавка и гаррота, которые являются оружием убийства. Лассо и бола могут быть отнесены к обеим категориям – в зависимости от намерений пользователя».
Затем: традиционное огнестрельное оружие.
«Стрелковое оружие распадается на три класса: короткоствольное, которое требует чрезвычайного умения в обращении, особенно с малым калибром, длинноствольное, которое требует почти такого же умения, и автоматическое оружие, которое выпускает очереди и которое на среднем и ближнем расстоянии наиболее подходит для неквалифицированного пользователя».
Затем: тазеры.
«Тазеры существуют как короткоствольное оружие, выстреливающее от двенадцати до пятнадцати наэлектризованных стрелок до перезарядки, и как длинноствольное оружие, выстреливающее до сорока стрелок. К его преимуществам относится то, что прямое попадание из него в любую часть тела приводит к фатальному исходу, а почти промах может стать фатальным, если мишень, скажем, касается металлического поручня или стоит на влажной поверхности в токопроводящей обуви. Далее, такое оружие может быть перезаряжено от бытовой сети с напряжением в сто вольт и выше или в сельской местности от линии электропередачи. Однако оно требует долгого времени простоя при перезарядке и обычно приберегается для тех ситуаций, когда у каждого пользователя имеется в наличии три единицы оружия: два на подзарядке, одно в боевой готовности».
Затем: современное боевое оружие.
«Прежде всего ракетница, стандартное вооружение морских пехотинцев, отправляющихся на такие задания, как рейд на полевой склад боеприпасов. Магазин каждой содержит двадцать миниатюрных ракет, выпускаемых в течение пяти секунд, и боеголовки могут быть – в темноте, при счете щелчков, когда поворачиваете ручку взрывателя – выставлены на поиск различных целей: человека, охлажденную цистерну или металл на фоне растительности. Ракеты, естественно, летят по прямой траектории туда, куда обращено дуло ракетницы».
Затем: переносные ядерные боеголовки.
«Недостаток этого класса оружия заключается в том, что период полураспада начинки сравнительно короток, всего несколько месяцев, поэтому при длительном хранении они самозаражаются продуктами собственного разложения. Далее, уровень испускаемой ими радиации достаточно высок и проявляется на полицейских сканерах, поэтому они представляют собой опасность для любого, кто носит их при себе более нескольких часов кряду. Однако ничто, разумеется, не может сравниться с ними по силе разрушения в сочетании с транспортабельностью. Стоящие в данный момент на вооружении модели могут быть оснащены часовым механизмом (в таком случае они закладываются вручную) или запущены с помощью особой приставки с ракетницы Модели IX».
Затем: химические взрывчатые вещества.
«Используются два основных типа химических взрывчатых веществ: упаковки гранат или бомб и замаскированные упаковки. Первые стоят в основном на вооружении армейских соединений, поэтому мы сосредоточимся на вторых. Современные взрывчатые вещества обладают тем большим преимуществом, что могут быть отлиты в любую форму, замаскированы как угодно и не взорвутся без нужного катализатора. К примеру, оболочка вашего коммуникомплекта сделана из приблизительно двухсот граммов вещества, в состав которого входит бертолетова соль. При взрыве этого количества достаточно, чтобы уничтожить помещение размером в две тысячи кубических футов. Но ваш чемоданчик не взорвется, даже будучи брошен в открытый огонь, пока вы не соедините взрывчатое вещество с фосфором. Обычный способ взорвать коммуникомплект – приложить плашмя полный коробок спичек к пластине под крышкой и перевести рычажок громкости к немаркированной отметке. Это даст вам восемнадцать секунд, чтобы покинуть помещение, пока полный заряд батареи пройдет на поверхность чемоданчика и вызовет реакцию».
Затем: газовое оружие и гранаты.
«Надо думать, газовым баллончиком вы уже пользовались. Вам выдадут его боевой эквивалент, размер которого не превышает обычной авторучки и который заправляется картриджами по тому же принципу, что и знакомая вам модель. Есть возможность выбора из целого ряда смертельных нервно-паралитических газов, от всем известной «черемухи» до цианистого калия, который убивает за тридцать секунд в случае, если вы выпустите его в ротовую и носовую полости жертвы, и не разлагается лишь потому, что уже пробыл какое-то время в воздухе. Имеются также обездвиживающие газы: вызывающие рвоту, чесотку, кожные нарывы и удушье, – которые имеют тот недостаток, что развеиваются слишком медленно и их действию может подвергнуться не только мишень, но и сам пользователь».
И наконец: импровизированное оружие из подручных средств.
«Все сказанное о нападениях без применения оружия относится и к применению импровизированного оружия. Одни его разновидности вполне очевидны, скажем, использование подушки для удушения, что является быстрым и, при верном исполнении, беззвучным. Другие, скажем, разбивание бутылки или окна для получения предмета с острым режущим краем, также напрашиваются сами собой. Но есть такие, которые требуют изрядной доли сообразительности и интуиции. Например, вблизи механического цеха бывает рассыпана мелкая металлическая стружка магния, а из нее возможно изготовить термитный заряд. На стройке человека можно задушить негашеной известью или сухой цементной пылью. Сломать противнику руку или ногу дверью, с силой ее захлопнув. Вдавить его лицом в оконное стекло. Намазать обычную бытовую иголку смесью из домашней аптечки и положить ее там, где противник может ею оцарапаться. Задушить длинноволосого чувака или терку его или ее волосами. Налепить изоленту на рот и нос противника. Прокусить трахею. Поставить подножку наверху крутой лестницы. Бросить в лицо кастрюлю кипятка с плиты… Число возможностей безгранично».
Дональд Хоган Модель II, появившийся на свет в странном враждебном мире, где самая безобидная вещь в доме или на улице способна превратиться в орудие убийства, где любой другой человек, сколь бы он ни был с виду внешне вежливым и воспитанным, может на него напасть, внимательно кивал и впитывал информацию, как евангелие.

А потом, когда миновали четыре коротких дня на Плавучей базе, прилетел Делаганти для последнего инструктажа перед отбытием. Дональд снова сидел у стола в кабинете, когда-то принадлежавшем полковнику, который принял его в первые часы на Базе, и ждал, пока Полковник просмотрит отчеты о его успехах. В кабинете присутствовал еще один мужчина, который последние двадцать четыре часа ненавязчиво сопровождал Дональда повсюду, куда бы он ни пошел. Этому безымянному сержанту никто никаких вопросов не задавал, сама его индивидуальность как будто сводилась к его пушке и каратан-до, которую он носил не снимая.
Напряженно сидя на краешке стула, в безликой гимнастерке новобранца, но с несуразными лейтенантскими погонами, Дональд на сержанта обращал внимания не больше, чем до сих пор.
Он был слишком озадачен манерой Делаганти. Дональда преследовало странное ощущение, что этот человек нереален. Он пришел из жизни Дональда Хогана Модели I, ныне покойного. Полковник был мостиком через пустоту, а вовсе не призрачными камнями переправы. С самого своего отъезда из Нью-Йорка Дональд пребывал в иной временной зоне, которая никак не соприкасалась с обычным миром гражданских. Десять лет до того он исходил из допущения, что, изучая отчеты, разговаривая со знакомыми, скользя взглядом по улицам, по которым ходил, и ежедневно смотря новости по телеканалам, он обретает связь с внешним миром. И все это внезапно и разом отключили.
Делаганти закончил изучать отчеты.
– Свободны, сержант, – не поднимая головы, произнес он.
– Да, сэр, – сказал сержант (это были первые слова, какие Дональд от него услышал) и вышел из комнаты, его подошвы издавали неизбежный приглушенный лязг, поскольку полы на Плавучей базе были из резонирующего металла.
– Надо думать, вы догадались, кто он, – почти любезно спросил Полковник, подняв наконец голову, чтобы взглянуть на Дональда.
Дональд пожал плечами. Совершенно очевидно, что сержанта приставили к нему как охранника.
– Быстрое опустошение, которому вас подвергли, связано с риском, – уточнил Делаганти. – Инстинкт убийцы есть во всех нас, но в обществе он в той или иной степени подавлен социальной адаптацией. В ряде случаев стирание всех ингибиторов разом приводит к случайным вспышкам насилия у субъекта. Однако с вами как будто все прошло очень хорошо. Мне остается только выдать вам дорожный комплект и документы, а затем нужно поскорее доставить вас к аварийному экспресс-порту.
– Аварийному? – переспросил Дональд.
Делаганти позволил себе выказать некоторое удивление.
– Ах да, конечно, – наконец сказал он. – Не думаете же вы, что уже… Ах да, вы же не могли слышать. Желтопузые опять нас уделали. Оказывается, один экспресс-самолет из Манилы зашел в отсек перезаправки, а на баках у него оказался статический заряд. Поэтому, когда к нему подсоединили шланги, он взорвал весь запас топлива.
Дональд кивнул, новообретенный профессионализм позволил ему оценить этот ловкий ход.
– Впрочем, для наших это, пожалуй, подарок судьбы, – продолжал Делаганти. – Через аварийный порт сейчас откачивают пассажиров, накопившихся за сорок восемь часов, и если повезет, то в пункте прибытия будет такая давка, что вас не сочтут достаточно важной птицей, чтобы слишком уж дотошно досматривать. Нельзя сказать, что мы отплатим им той же монетой, но если представляется удобный случай, за него надо хвататься, – как вас, без сомнения, научили.
Он указал на гору сложенного в углу багажа.
– Часть этого снаряжения затребована из вашей собственной квартиры. Кое-что новое. Все новые вещи оснащены триггером, как и каратан-до. Помните, что вам круглые сутки следует носить что-нибудь из новой одежды над жизненно важными органами. Вся одежда пуленепробиваема и служит великолепным изолятором. Ваш коммуникомплект, как вам показали, бомба. Но это на случай крайней необходимости. Для мелких чрезвычайных ситуаций – которым все-таки, черт побери, лучше быть чрезвычайными – у вас будет хорошо замаскированный газовый пистолет. Мы не решились дать вам более мощное оружие. По опыту своего изучения Ятаканга вы уже должны знать, что в наши дни всем до единого правительствам узкоглазых плевать, линчуют ли бледнолицего, ограбят ли его или погонят по улицам с веревкой на шее. Вот почему мы решили вас опустошить. В противном случае вы были бы беззащитны.
Дональд кивнул.
– Хорошо. Теперь о вашем профессиональном прикрытии. Вас научили обращаться со стандартным коммуникомплектом. Я дам вам аккредитацию прессы, кредитную карточку «АнглоСлуСпуТры» и справочное пособие для корреспондентов, которое вам следует изучить при первой же возможности. Оно в меру потрепано, чтобы выглядеть убедительно, снабжено вашими собственными отпечатками пальцев, но с настоящим обмусоливанием ничто не сравнится.
Основным вашим контактом в Гонгилунге будет постоянный внештатный корреспондент «АнглоСлуСпуТры», англоговорящая женщина по имени Дейрдре Ква-Луп. Она – черная южноафриканка, вот почему ее имя и фотография не слишком часто появляются по внутриамериканским каналам, но она действительно на хорошем счету – настолько хорошем, что в «АнглоСлуСпуТре» готовы передавать в эфир ее официальные сообщения и репортажи о сенсационном заявлении из Ятаканга. Если бы мы не попросили их содействия, им бы и в голову не пришло специально посылать еще кого-то для освещения этой темы. Учитывая сложившуюся ситуацию, она, возможно, покажется вам раздражительной. Вполне вероятно, она сочтет, что, прислав вас, «АнглоСлуСпуТра» выказывает ей свое недоверие. Поосторожнее, ладно? Будьте тактичны.
И помните, общаясь с Дейрдре Ква-Луп, вы должны полностью соответствовать своей «легенде». У нее нет решительно никакого доступа к секретной информации. Им располагает наш связник с Джога-Джонгом, независимый внештатный корреспондент ряда американских газет, пакистанский иммигрант по имени Зульфикар Халяль. Его желание продать эксклюзивную информацию человеку, представляющему одно из крупнейших информационных агентств мира, будет выглядеть вполне убедительно, но эту часть «легенды» следует приберечь до тех пор, пока вы не будете близки к успешному выполнению задания.
Согласно полной официальной версии, ваше задание заключается в следующем: собрать информацию о заявлении ятакангского правительства относительно оптимизации будущих новорожденных, отправлять обычные пресс-сообщения по этой теме, некоторые действительно будут использованы различными новостными каналами, включая, кстати, и СКАНАЛИЗАТОР, и отыскать – как говорится, со всем требуемым тщанием – доказательства того, что это заявление не имеет под собой реальных оснований.
Получив их, вы должны встретиться с Джога-Джонгом и в полном объеме передать ему эти доказательства. Как показывают выкладки компьютерного анализа, разочарование, вызванное опровержением заявления правительства, вполне способно вызвать волну негодования, которая вознесет его к власти вместо Солукарты.
– А если предположить, что я не найду такие доказательства?
Вид у Делаганти стал озадаченный.
– Будете искать их, пока не найдете или пока вас не отзовут. Я думал, это само собой разумеется.
– Я не это имел в виду. Я прочел все научные статьи, когда-либо опубликованные Сугайгунтунгом, пока был в запасе. – Жаргонное выражение легко слетело с языка Дональда. Гораздо более неуместным показалось ему «я», он словно бы ложно претендовал на работу другого человека. – Если есть сегодня в мире кто-то, способный выполнить это обещание, то это Сугайгунтунг.
– Наш компьютерный анализ показывает, что этот проект экономически невыгоден, – холодно ответил Делаганти. – Вы только что подверглись опустошению, поэтому знаете, какие методы уже существуют для создания оптимизированных индивидуумов. Но мы не можем позволить себе массово опустошать даже наше взрослое население, не говоря уже о применении предродовых методик, которые требуют огромного числа квалифицированных тектогенетиков.
– Но что, если он совершил прорыв, открыв какой-то простой и быстрый процесс? Предположим, он предвосхитил модифицированный метод Гершензона и осуществил, скажем, погружение яйцеклетки в раствор органической матрицы.
– В таком случае нам – и это очевидно – требуются детали. И очень, очень быстро.
Дональд помялся.
– На вечеринке у Гвиневры Стил я видел сержанта Шритта, – наконец сказал он.
– Готов поспорить, что видели, – вздохнул Делаганти. – И все остальные тоже. Наверное, беднягу, по сути, нельзя даже винить, но мне он теперь бесполезен.
По его тону было ясно, что он не намерен распространяться, но он все же продолжил, задумчиво вглядываясь в лицо Дональда.
– Мне нужно было учесть, что вы не могли следить за новостями, – наконец сказал он. – Вам следует немедленно возместить это упущение, потому что с тех пор, как ятакангцы выступили со своим заявлением, многое изменилось. Чтобы дать вам приблизительное представление – умножьте реакцию Шритта на тысячу.
Чад Маллиган, вспомнилось Дональду – и это воспоминание показалось ему эхом сна, – умножал на миллион.
– Понимаете, к чему я клоню? Прекрасно. Желаю удачи и доброго пути. Или у вас есть еще вопросы?
Дональд покачал головой. Было совершенно ясно, о чем умолчал Делаганти: не важно, возможно ли осуществить оптимизацию, нельзя допустить, чтобы это произошло в Ятаканге.

Прослеживая крупным планом (15)
Ноги наших отцов были черные

После приветствий, сестринских поцелуев, приглашений садиться и обязательных «Как поживаешь?» повисло полнейшее, если не сказать мертвое, молчание, словно Пьеру Клодару, его сестре Жанин или его жене Розали было решительно нечего сказать друг другу.
Этот дом в престижном районе Парижа, в двух минутах от Булонского леса, père Этьен Клодар вынужденно купил по возвращении из Африки после обретения Алжиром независимости. Весь он, но в особенности salon, сохранил налет иной страны и иного континента. В планировке чувствовались североафриканские влияния: длинные диваны по стенам, ковер не на полу, чтобы по нему ходить, а на стене, чтобы им любоваться, низенькие столики, на одном из которых покоился сервиз из крохотных медных чашечек для кофе по-алжирски, каждая из которых примостилась в собственном углублении на латунном подносике с выложенными по кругу эмалью стилизованными арабскими письменами. В остальном же комната служила памятником тому, как представлял себе истинно парижский шик бывший колониальный чиновник Этьен Клодар, когда жарился на солнце варварской Африки: обои в цветочек, атласные шторы, два неуместно пухлых кресла с атласной обивкой.
Друзья Пьера говорили, что невозможно определить, отражает ли парижский дом личность своего хозяина или сама эта личность обусловлена домом.
Обладая представительной внешностью, Пьер был не лишен элегантности: нервический худощавый мужчина, о тяге которого к музицированию можно было догадаться, даже не зная о великолепном инструменте, занимающем самый светлый угол гостиной. Еще даже не осматривая стойки с пластинками по обе стороны от узкого экрана старого голографического проигрывателя, нетрудно было бы предсказать, что он питает пристрастие к Дебюсси и Сати. Его черные волосы начали немного редеть. В молодости он, по тогдашней моде, ненадолго отпустил бородку, но несколько лет назад выбрил подбородок и щеки, оставив только аккуратные усики, подчеркивающие чувственный рот.
Семейные черты, придававшие ему возвышенный облик утонченного и потенциально слабого интеллектуала, его сестру Жанин делали почти красавицей. Как и он (и их родители), она была худощавой и смуглой, но кожа у нее была светлее, кость легче, а глаза больше. Ей исполнился сорок один год, но ее возраст могли выдать лишь мелкие морщинки у глаз и на шее, в остальном же она могла сойти за тридцатилетнюю.
А вот Розали была им полной противоположностью: с пышной грудью, пухлыми щечками, ясными фарфоровыми голубыми глазами и светло-русыми волосами. Обычно она была женщиной веселой, но – по какой-то причине, которую она силилась отыскать, поскольку ненавидела это как непростительную слабость, – присутствие в одной комнате ее мужа и его сестры разом словно бы лишало ее жизни, делая бесцветной и хмурой.
– Жанин! – воскликнула она в отчаянной попытке вернуть веселость. – Приготовить тебе кофе или, может, ты предпочла бы ликер?
– Кофе, если можно, – ответила Жанин.
– И, может, немного кифа? – предложил Пьер.
Взяв с одного из многочисленных кофейных столиков чеканную серебряную шкатулку, он поднял крышку, и комната наполнилась изысканным ароматом лучшего марокканского гашиша.
Не в силах скрыть желание уйти, Розали поспешила покинуть гостиную. Когда дверь за ней закрылась, Жанин, чуть подавшись вперед к поднесенной Пьером зажигалке, посмотрела на старомодные лепные филенки.
– Тебе, надеюсь, жизнь кажется не такой трудной, как мне, – сказала она.
Пьер пожал плечами:
– Мы с Розали ладим.
– Но семья – это же нечто большее, чем просто «ладим», – не без упрямства нажала Жанин.
– Ты поссорилась с Раулем, – сказал Пьер, назвав последнего из многочисленных любовников сестры.
– Поссорилась? Едва ли. В наше время уже не ссорятся. Ни у кого не хватает энергии. Но… это так не продлится, Пьер. Я уже чувствую, как копится разочарование.
Пьер откинулся на спинку дивана. Диваны он предпочитал массивным креслам, хотя, учитывая длинные ноги, в последних ему было удобнее.
– По числу твоих визитов к нам можно почти судить о состоянии твоих affaires du coeur.
– Думаешь, я хожу к вам, как к «стене плача»? – У Жанин вырвался горький смешок. – Может, и так… Но что же мне делать, если ты единственный, с кем я могу говорить начистоту? Между нами есть что-то, куда нет доступа чужакам. Это большая ценность. Я ею очень дорожу. – Она помолчала. – Розали это чувствует, – наконец добавила она. – Сам видишь, как на ней сказываются мои приходы. И это еще одна причина, почему я прихожу только тогда, когда мне это крайне необходимо.
– Ты хочешь сказать, она дает тебе понять, что ты тут незваный гость?
– Да что ты! Нет! Она сама любезность. Все дело в том, что она, как и все остальные на свете, не способна понять того, что сама не испытала. – Выпрямившись, Жанин ткнула киф-сигаретой в воздух, точно учительница в классную доску указкой. – Только вдумайся, cheri, как экспаты мы не уникальны! С тех пор как на этом старом, усталом континенте уничтожили границы, в одном только Париже национальностей, наверное, штук пятьдесят, и среди них немало тех – греки, например, – кому здесь живется намного лучше, чем дома. Как и нам.
– Дома? – повторил Пьер. – У нас нет дома. Он существовал только в фантазиях родителей.
Жанин покачала головой:
– Никогда не поверю, что они не радовались бы жизни в таком чудесном городе, как Париж, не будь они по-настоящему счастливы в реальной стране.
– Но они постепенно стали говорить только о хорошем. А о дурном забыли. Выдуманный ими Алжир сметен волной беспорядков, заказных убийств и гражданской войны.
– И все же фантазии делали их счастливыми. Этого ты не можешь отрицать.
Пьер со вздохом пожал плечами.
– Короче говоря, мы с тобой эмигранты не из страны, а из времени. Мы изгнаны из страны, которая исчезла еще до нашего рождения, страны, гражданами которой нас сделали, сами того не желая, наши родители. – Она помолчала, проницательными черными глазами всматриваясь в лицо брата. – Вижу, ты понимаешь. Я всегда знала, что ты понимаешь.
Подавшись вперед, она сжала его руку.
– Надеюсь, вы не завели опять про Алжир? – сказала Розали, входя с симпатичным кофейником, тщательно подобранным к медным чашечкам, выставленным на кофейном столике. Она задала свой вопрос так, словно пыталась обратить все в шутку. – Я Пьеру все твержу, Жанин: может, в былые времена там и было хорошо, но сегодня мне бы там жить не хотелось.
– Ну разумеется, – с натянутой улыбкой отозвалась Жанин. – В Париже и так достаточно скверно. Зачем отправляться в страну с еще более неумелой администрацией?
– А разве сейчас жить в Париже плохо?
– Может, и нет, если тебе повезло и ты этого не замечаешь, как я. Хорошо иметь отличный дом и не заниматься ничем, кроме как за ним ухаживать, пока Пьер сдирает с банка свой солидный оклад! Но я работаю, а в рекламе и мире моды жизнь не такая защищенная, как в банковском деле. На квадратный метр salauds там много больше, и они обладают гораздо большей властью!
Пьер взглянул на сестру с тревогой. Когда на нее накатывало, как сейчас, от кифа язык у нее развязывался много больше, чем того допускала вежливость, и множество раз – не с Розали, но с его первой женой – Пьеру приходилось улаживать шумные ссоры, разгоревшиеся из-за того, что случайно вырывалось у Жанин под кайфом.
– Но даже от salauds есть своя польза, – продолжала она. – Именно это я и пришла тебе рассказать, Пьер. Я тебе говорила, что Рауль работает в министерстве прогнозирования Единой Европы?
Пьер кивнул. Министерство занимало здание в Фонтенбло, в котором некогда располагалась штаб-квартира НАТО. Сейчас оно было забито компьютерами, в которые ежедневно вводились донесения разведки, как экономической, так и военной, для последующего анализа проявляющихся тенденций.
– Кое-что довольно любопытное… – продолжала Жанин. – Ты, конечно, знаешь, что в министерстве обрабатывают не только данные со всей Европы, но и те, которые приходят из наших бывших колоний, – по старой памяти им компьютерное время дают со скидкой. А ты слышал о проекте подводной добычи ископаемых, который спонсирует американская корпорация «Дженерал Текникс»?
– Разумеется.
– Американцы недавно стали засылать в Африку агентов, чтобы определить стоимость транспортировки больших объемов сырья из Порт-Мея в Бенинии. При этом корпорация исподволь опрашивает тех бывших чиновников колониальной администрации, кто живет в Лондоне. Рауль говорил, что, по прогнозам компьютеров, в Порт-Мее будет создана крупная компания для транспортировки и распределения этого сырья.
Возникла пауза. Ставя перед Жанин чашку, Розали перевела недоуменный взгляд на мужа, потом опять на его сестру, удивляясь выражению мечтательной задумчивости, возникшему на лицах обоих.
– Ты ведь знакома с Элен, которая когда-то работала в Мали? – наконец спросил Пьер, не обращая внимания на жену.
– Да. А ты встречал Анри из Верхней Вольты?
– Да.
– Кажется, ты понимаешь не меньше компьютеров.
– Это было бы только логично.
– А я ничего не понимаю, – вставила Розали.
Пьер поглядел на нее не без жалости.
– Зачем крупной американской корпорации прощупывать бывших колониальных чиновников в Лондоне? Признавать свое полное невежество во всем, что касается образа мышления и обычаев Африки?
Не успела еще Розали признать, что этот вопрос, даже два, нисколько ее не просветил, как вмешалась Жанин:
– Ну разве не чудесно это было бы? Надо признать, сами американцы немногим лучше варваров.
– Но страна на побережье Бенинского залива, которая не была облагорожена французской культурой…
– Часть ее заселена берберами, а они при всех своих недостатках родственники народам Марокко и Алжира.
Тут со внезапной решимостью хозяйки дома вмешалась Розали:
– Не соблаговолит ли мне кто-нибудь сказать, о чем вы тут говорите?
Брат с сестрой переглянулись. Бровь Жанин поползла вверх, словно бы говоря: «Чего ожидать от такой жены, как она?» Заметив эту гримаску, Розали покраснела, надеясь, что из лояльности Пьер на него не откликнется.
Он же его только скопировал.
– Я говорю о возвращении назад в Африку, – сказала Жанин. – Почему бы и нет? Меня тошнит от Франции и от французов, которые уже больше не французы, а какие-то жуткие усредненные дворняжки-полукровки Единой Европы.
– А почему ты так уверена, что у тебя будет шанс поехать? – парировал Пьер.
– Рауль говорит, они намереваются набирать советников с опытом работы в Африке. Не так уж много на свете людей, удовлетворяющих их требованиям. В конце концов, cheri, мы с тобой не вчера на свет родились!
– А вот я ни в какую Африку не поеду, – сказала, мятежно вздернув подбородок, Розали. – Пей кофе, Жанин, а то остынет.
Она подалась вперед, чтобы подвинуть медную чашечку своей невестке. Над ее склоненной спиной взгляды брата и сестры встретились, и каждый в глазах другого увидел вторую половинку мечты, которая была разбита давным-давно, точно монета, которую разломили влюбленные в преддверии долгой разлуки.

Контекст (16)Мистер и миссис Повсюду: Калипсо

Как добрый Господь Бог в Поле, полном костей,
«АнглоСлуСпуТра» оживила пару семейных людей.
Они не живы, но они не мертвы —
Они воо-бра-же-ны, но всегда впереди.
Удивительное событие наблюдаете вы —
С приставкой в телике они выглядят, как вы!

Уставились в телики в неком трансе
Люди в Мексике, люди во Франции.
Они не гонятся за Джонсами, но мечты у них те же —
Мистер и миссис Повсюду, вот перед вами на манеже!
Herr und Frau Überall или les Partout,
С приставкой в телике они выглядят, как вы!

В парках и в сапогах от «Солярной»
Увидите вы их в экспедиции полярной.
Они загорают на пляжах Мартиники
Мажутся лосьоном из Гвиневрова «Бьютика».
Будь красный, белый, черный или синий вы,
С приставкой в телике они выглядят, как вы!

Когда парочка Повсюду отпускает шутку,
Весь мир смеется их прибауткам.
Когда парочка Повсюду встает в красивую позу,
Все секут: мода, надо нюхать мимозу,
Правду режу, не сносить головы:
Из приставки в телике это говорите вы!

Спутниковая служба англоязычных передач
Не ставит себе пустячных задач.
Они лучше вас знают, что вам по нраву —
Миллионы людей, у всех на уме одна и та же халява.
Сказал один – тысячи сказали,
С приставкой в телике вы себя узнали!!

«Что вы думаете о Ятаканге?»
«То же, что телесемья».
«Тогда что вы думаете о Бенинии?»
«Мне скажут Повсюду, пока не знаю когда».
Не важно, из какой я страны и как меня зовут,
С приставкой в телике мы думаем, как они!

С приставкой в телике они выглядят, как мы!

Режиссерский сценарий (17)
Пласты времени

– Какое же время реально? Его или наше?
Норман не собирался произносить этот вопрос вслух. Он вырвался при виде огромной кипы распечаток Салманасара, которую за прошлую ночь принесли ему в кабинет, и от мысли о том, откуда их столько берется. Ни одно мыслимое печатающее устройство – даже светопишущие, у которых вообще не было движущихся частей, кроме тонкого лучика миниатюрного лазера, выводившего слова на фоточувствительной бумаге, – не могло поспеть за наносекундным мыслительным процессом Салманасара; поставленная перед ним проблема решалась или, во всяком случае, подвергалась всестороннему анализу за каких-то несколько секунд, а затем сбрасывалась в банк временного хранения, а он переходил к следующей поставленной хозяевами задаче, а вот перевод предыдущей на понятный язык занимало в пятьдесят, а то и в сто раз больше времени.
Элиу поднял такие же красные от недосыпания, как у его собеседника, глаза: сон – недопустимая роскошь для того, кто желает поспеть за современными методами обработки информации.
– Чье? – спросил он.
Норман кисло усмехнулся, пропуская старшего товарища впереди себя в кабинет и закрывая за ним дверь.
– Извините. Думая о Салманасаре, я снова назвал его «он».
Элиу кивнул:
– Как Чад и говорил, он в «Джи-Ти» становится членом семьи… Кстати, как поживает Чад? Я думал, он будет больше интересоваться этим проектом. В конце концов, когда мы познакомились у мисс Стил, он весь вечер практически допрашивал меня о Бенинии.
– Я сам едва его вижу, – ответил Норман, обходя компьютерный стол и толкая коленом вращающийся стул так, чтобы в него было удобно сесть. – Он живет в комнате Дона и, кажется, занят в основном пролистыванием Доновых книг, а у него их там тысячи три. Но помимо «привет» мы особо и не разговариваем.
– Понимаю, что ты имел в виду, говоря о реальном времени, – сказал вдруг Элиу.
Норман недоуменно моргнул.
– Вот это! – подчеркнул Элиу, постучав пальцем по одной из трехметровых стоп распечаток, до которых у них пока не дошли руки. – Мы с тобой оба хотим поговорить о бенинском проекте. Но не можем. Что бы мы ни сказали без ссылки на компьютер, устаревает еще до того, как было произнесено, верно? Информация, необходимая для того, чтобы сформировать и поправить наши суждения, существует, и мы знаем, что она существует, поэтому отказываемся от обмена мнениями, пока ее не получим, а поскольку Салманасар работает в тысячу раз быстрее нас, мы никогда за ним не поспеваем, поэтому никогда и поговорить не можем.
Норман замялся.
– Кстати, об информации, обновляющей и формирующей наше суждение… – наконец сказал он.
– Да?
– Как по-вашему, вы не могли бы добыть для меня кое-какие данные от Государства?
– Смотря какие. – Элиу сел в кресло напротив. – Я могу получить все, что касается непосредственно сферы моих интересов, но даже посол не обладает бесконечными полномочиями.
– Все дело в Доне, – сказал Норман. Его губы скривились в иронической улыбке. – На эту мысль меня навели ваши слова о неспособности к общению. Понимаете, я много лет прожил бок о бок с этим чуваком, но по-настоящему с ним так и не подружился. А теперь он ушел из моей жизни, и мне его не хватает. Я словно испытываю какую-то вину. Хотелось бы знать, возможно ли с ним как-то связаться.
– Наверное, можно навести справки, – согласился Элиу. – Кстати, а что с ним случилось?
– Я думал, вы знаете. Э… Если нет, то мне, наверное, не стоило… Но, впрочем, какого черта. Если нельзя доверять американскому послу, то кому можно?
– Государство никому не доверяет. В буквальном смысле. – Элиу пожал плечами. – Кроме компьютеров.
– А я доверяю, – сказал Норман. Опустив взгляд на руки, он рассеянно сцепил пальцы. – Из принципа начал это делать всего несколько дней назад. Дон уехал в Ятаканг по какому-то заданию Государства.
Элиу ненадолго задумался.
– Вот оно. А я-то все пытался понять, как он вписывается в картину. Ты хочешь сказать, он один из законсервированных оперативников, которых Государство держит под рукой как страховку на случай маловероятного хода событий?
– Да, наверное, так.
– А единственное, что в последнее время наделало шума в Ятаканге, та фантастическая программа, о которой они так трубят. Его поездка как-то с ней связана?
– Надо думать. Во всяком случае, у Дональда ученая степень по биологии, а свою диссертацию он писал на тему выживания архетипических генов в живых ископаемых вроде латимерий, мечехвостов и гинкго.
– Похоже, Государство желает прибрать к рукам методики, о которых заявили ятакангцы.
– Я и об этом подумал, – сказал Норман. – Интересно, правда ли они нам нужны?
– То есть?
– Трудно объяснить… Слушайте, с тех пор, как вернулись из Бенинии, вы теленовости смотрели?
– Время от времени. Но с тех пор, как передали заявление Ятаканга, я был слишком занят и только изредка слушал вполуха сводки.
– И я тоже, но… ну… я, наверное, больше знаком с тем, как сегодня раскручивают модные тенденции, поэтому могу экстраполировать из пары-тройки программ, на какие у меня хватило времени.
Взгляд Нормана скользнул над головой Элиу в дальний угол комнаты.
– «АнглоСлуСпуТра» транслирует на всю Америку, так?
– Я бы сказал, на весь континент. Сегодня англоговорящие люди есть в любой стране мира, кроме, разве что, Китая.
– Поэтому вы сталкивались с мистером и миссис Повсюду?
– Ну да, конечно, это та пара, которая всегда появляется в заставках станции и занята всякими экзотичными и романтическими делами.
– У вас когда-нибудь была персонализированная приставка, где на конструкт Повсюду наложена ваша собственная внешность?
– Господи боже, нет! Она же стоит… сколько? Тысяч пять долларов, да?
– Приблизительно. У меня тоже такой нет: основной взнос идет за обслуживание семейной пары, а я холостяк, поэтому зачем выбрасывать лишние деньги? На моей приставке просто стандартный конструкт афроамериканца. – Он помедлил. – И… чтобы быть до конца откровенным… скандинавка для терки в паре. Но я много раз смотрел телевизор у знакомых, которые подписаны на весь пакет услуг, и должен вам сказать, жутковатое впечатление. Трудно описать, просто уникальное ощущение, когда видишь собственные лицо и слышишь собственный голос, наложенные на базовый сигнал. На тебе одежда, которой ты никогда не имел, ты делаешь вещи, которых никогда не делал, в местах, где никогда не бывал, и это воспринимается как реальная жизнь, потому что сегодня телевидение и есть реальный мир. Понимаете? Мы начали мыслить в масштабах планеты, поэтому никак не приемлем, что наши собственные ограниченные горизонты и составляют реальность. То, что поступает к нам через телевидение, для нас намного реальнее.
– Это я могу понять. – Элиу кивнул. – И, разумеется, видел этих Повсюду на чужих приставках. Я также согласен с твоими словами о том, что мы считаем реальным. Но я думал, мы говорим о заявлении Ятаканга.
– Мы о нем и говорим, – возразил Норман. – У вас есть приставка домоизображения? Нет, по всей видимости, нет. Она делает то же самое, только с вашим окружением. Когда они… дайте подумать… Вот оно! Когда вы включаете телевизор, перед вами многооконный экран вроде заставки СКАНАЛИЗАТОРА, и в одном из окон всегда крутят хронику как бы вашего дома. Она называется домоимидж. В этом окне вам всегда показывают мистера и миссис Повсюду, которые сидят в вашем доме и у которых ваши лица и которые смотрят ту же программу, какую собираетесь смотреть вы. Видели такое?
– Такой функции в Африке, пожалуй, пока нет, – сказал Элиу. – Но подобные вставки я видел и там: в них всегда показан идеальный дом, забитый всякими новомодными устройствами.
– Вот это самое было и у нас, – сказал Норман. – Только сегодня практически каждый американский дом полон новомодными устройствами. Знаете, какое определение Чад дал «новым бедным»? Это те люди, которые задолжали по кредитным выплатам за модель будущего года, что не могут внести начальный взнос за модель года следующего?
Элиу хмыкнул, потом его лицо посерьезнело.
– Слишком близко к правде, чтобы быть смешным, – сказал он.
– Клянусь бородой Пророка, что да, то да! После вечеринки у Гвиневры я выкроил время полистать пару книг Чада и… Ну, только-только познакомившись с ним, я было счел его самодовольным хвастуном, а почитав, думаю, что он имеет право как угодно распускать хвост.
– Я хотел попросить Государство пригласить его принять участие в этом проекте в качестве особого советника, но когда я заговорил об этом с Рафаэлем Корнингом, то услышал, что Государство его не одобряет.
– Чему удивляться? Он издевался надо всем и вся, что отстаивают власти.
– Сам он не уверен, так ли уж ему это удалось.
– Ну, реакция публики на его книги была довольно разношерстной. Возможно, общественное мнение он не изменил, но какому социологу-теоретику со времен Мао вообще удалось его затронуть? Сам факт, что его книги включены в программу колледжей, уже говорит о том, что его воззрения пустили корни.
– Да, но то же можно сказать о теориях Торо и… Не важно, мы уходим от темы. Ты как будто собирался сказать, что мы не хотим получить ятакангские генетические методики, а затем перешел на мистера и миссис Повсюду.
– Ага. Я настолько увлекся, что забыл о главном. Такое уже пару раз происходило у меня на глазах: в случае с евгеническим законодательством, например. Посмотрев какое-то время персонализированный телевизор, особенно если к нему подключена приставка «домоимиджа», люди начинают утрачивать контакт с собственно реальностью. Например, владельцу такой приставки полагается приблизительно раз в год закладывать в нее свежую видеопленку, на которую заснят он сам. Но я знаю людей, которые из года в год закладывают свежую копию старой записи и делают так по четыре, а то и по пять лет кряду, чтобы по-прежнему видеть на экране себя молодыми. Они отказываются признавать, что время идет. Они живут в растянутом отрезке настоящего. Понимаете, к чему я веду?
– Люди, не способные примириться с тем, что они стареют, не смирятся с тем, что кому-то повезло больше, чем им, когда речь пойдет о детях?
– Вот именно. Иными словами, наше собственное правительство, да и правительства всех остальных стран либо должны как можно скорее выступить с заявлением, не уступающим ятакангскому, либо доказать, что это пустая похвальба. Второй вариант со всей очевидностью устраивает Государство намного больше, поскольку применение тектогенетических усовершенствований к миллионам беременностей вызовет потрясающий социальный переворот – даже худший, чем последовал за образованием Департаментов евгенической обработки. Но срединного пути тут нет. Если в Ятаканге добьются успеха, а люди других стран не получат доступа к методике или она будет доступна только ограниченной группе людей в рамках нашего общества, а представителям других групп населения в доступе будет отказано, это приведет к такой буре негодования… Мои рассуждения не слишком притянуты за уши?
– Едва ли. – Элиу попытался подавить заметную дрожь, и ему это не удалось. – Как я тебе говорил, телевизор я не смотрю, но поскольку живу в общежитии ООН, то слышу мнения из первых рук людей сотни разных национальностей, и поверь мне на слово, ни одна страна в мире, включая Китай, не вызывает к себе такой искренней ненависти, как Ятаканг.
– В том-то и загвоздка, – сказал Норман, подаваясь вперед, чтобы подчеркнуть свои слова. – С тех пор, как эфир захватили мистер и миссис Повсюду, ни одного нового кризиса не было. Эта парочка пришла в уже устоявшийся общественный уклад, в общество с его стародавними антипатиями и идиосинкразиями. И что они у меня на глазах сделали с общественным мнением… Десятки, сотни миллионов людей все больше отождествляют себя с этой вымышленной парой. Следующая президентская кампания будет зависеть не от весомости политических платформ кандидатов, а от того, что думают Повсюду. Но сперва по людям ударит ятакангский вопрос, и ударит он их под дых. А когда тебя бьют ниже пояса, ты не думаешь, ты даешь сдачи. Достаточно мистеру и миссис Повсюду сказать, что это нечестно, и через неделю у вас будет готовая партия за войну против Ятаканга.
Возникло короткое молчание.
В лице Нормана читалось страдание. Вглядевшись в него, Элиу наконец сказал:
– Удивительно, как ты изменился всего за несколько дней с нашего знакомства.
– Что? Как изменился?
– То, что ты отпустил на покой дух своего предка, тебя неузнаваемо преобразило. Пару недель назад легко было бы представить себе, как ты насмехаешься над бледнозадыми, веселишься, что их ловко посадили в лужу узкоглазые. Теперь же тебя, похоже, больше всего волнует то, что людям не дадут возможности самим беспристрастно судить об этой идее, а погонят как скот, принуждая к бездумной эмоциональной реакции.
– Вся моя жизнь была одной долгой эмоциональной реакцией, – сказал Норман, не глядя на старшего товарища. – Может, оставим эту тему и перейдем к насущным делам?
Он взял верхнюю скрепленную степлером стопку распечаток и перелистнул светло-зеленые страницы. Светло-зеленый цвет указывал, что Салманасар обработал содержащуюся на листах информацию как гипотетическую. Когда заключение опиралось не на выкладки компьютерного анализа, а на реальные данные, их распечатывали на светло-розовой бумаге.
– Что говорится в резюме? – поинтересовался Элиу.
– Сработает, – пробормотал Норман. Отложив подборку, он проглядел первую страницу каждой следующей подшивки. – И это, и это, и это… «Учитывая допущения в программе, оценка положительная…»
– Приятно знать, что хоть что-то на нашей стороне, – едко заметил Элиу и, взяв ручку, начал сводить в аккуратную таблицу различные аспекты будущего бенинского предприятия, которые Салманасар расценил как выполнимые.
Даже просмотрел проекты рекламных объявлений о наборе сотрудников из экс-колониальных кадров, ведь человеческий фактор всегда нужно учитывать, люди решают все.

В гуще событий (10)
Зелен виноград

«Хирурги, врачи и медсестры уже сейчас стекаются со всех ста островов в Гонгилунг, чтобы принять участие в гигантском новом проекте, которым руководит профессор доктор Сугайгунтунг. Отдельные их группы часами выстаивают на площади Свободы в надежде увидеть маршала Солукарту и выразить ему свою радость и благодарность за новую эру, которой он положил начало. Как разъяснил вождь в телеобращении к нации вчера вечером, проведение в жизнь этой замечательной и уникальной программы потребует времени, но предполагается, что работы начнутся уже в начале будущего года. Тем временем тысячи мужчин по всему Ятакангу подают заявления в больницы на проведение операций по вазэктомии, заявляя, что не желают давать жизнь неполноценному потомству теперь, когда представился шанс оптимизировать население страны».

«Дели, Индия. Толпа просителей, насчитывающая приблизительно сорок тысяч человек и возглавляемая членами Лиги родителей инвалидов детства и детей с врожденными дефектами, шесть часов осаждала сегодня посольство Ятаканга, и для ее разгона полиции пришлось прибегнуть к слезоточивому и сонному газам».
«Председатель Юнг послал поздравления маршалу Солукарте и выразил надежду, что замечательное достижение в области медицины, о котором недавно объявил профессор Сугайгунтунг, вскоре станет достоянием всех народов Азии. И хотя Китай, разумеется, совершил величайший прорыв в будущее в таких областях, как диетология, гигиена и генотипирование, которые уже превратили население страны в самую здоровую и одаренную этническую группу населения в мире, ближайший союзник ятакангского народа рад прославить и воспринять это поразительное азиатское достижение».

«Стокгольм, Швеция. Вчера ночью улицы всех городов этой страны с самым старым и самым строгим евгеническим законодательством в мире были запружены толпами безнадежно пьяных граждан, оплакивающих свою бездетность. Семидесяти- и восьмидесятилетние старики и старухи бок о бок с недавно стерилизованными юношами и девушками опустошили – как следует из заявления государственной корпорации спиртных напитков – все имеющиеся запасы аквавита в Стокгольме, Мальмё и Гётеборге. В ходе последовавших затем беспорядков человеческих жертв не зафиксировано».

«Зашифровано кодом высшей степени секретности и передано через тайного связника: Джога-Джонг сообщает… с места… о крайне неблагоприятном… кавычка фантастическом кавычка… пропагандистском эффекте заявления».

«Лондон, Великобритания. Ожидается, что во вторник министр здравоохранения выступит с заявлением в Палате общин».

«Йоханнесбург, Южная Африка. Натан Мдлеле, практикующий в Йоханнесбурге самозваный «доктор», был арестован по обвинению в мошенничестве, последовавшем за распространением рекламных листовок, в которых он утверждал, что якобы сможет использовать метод Сугайгунтунга на беременных женщинах».

– Плевал я, что там говорят, факт остается фактом: Ларри глупее остальных бэбиков в его классе. Знаю, я обещал, что когда мне повысят оклад, мы заведем второго, но зачем мне еще один тупица в семье! Особенно теперь, когда гениев можно заказать по каталогу!

«Порт-Морсби, Новая Гвинея. Несколько сотен мужчин и женщин, лишенных по местному евгеническому законодательству права иметь потомство, сегодня на импровизированных плавучих средствах вышли в море, направляясь в Гонгилунг, где надеются подать просьбу о лечении по программе Сугайгунтунга. Говоря о захлестнувшей страну волне истерии, обозреватели вспоминают о распространении в прошлом веке карго-культов.

«Афины, Греция. Удачным политическим рекламным ходом агентов популярной телезвезды Гектора Яннакиса следует считать сегодняшнее заявление политика о его готовности собственными силами помочь оптимизировать население – при условии, что терки, обращающиеся к его услугам, будут – кавычки открываются – сравнительно привлекательными – кавычки закрываются. Буря протестов против этой – кавычки открываются дурного вкуса – кавычки закрываются – выходки была заглушена шумными откликами его сторонников».

– Сто тысяч баксов-шмаксов и никакой гарантии, что это сработает? Да вы, наверно, с ума сошли! В Ятаканге это делает бесплатное государственное здравоохранение!
«Алис-Спрингс, Австралия. Местные больницы захлестнул поток безутешных аборигенов, введенных в заблуждение проповедником-фанатиком Наполеоном Боггсом, который убедил их, будто, подав заявление, они могут получить белокожих младенцев – с такой речью он выступил на недавнем фестивале корробори. Некоторые бушмены прошли ради этой тщетной затеи многие сотни миль. В заявлении, распространенном сегодня утром, Боггс провозгласил, что прибег к такому ходу, дабы со всей ясностью показать, что в современной Австралии аборигены по-прежнему остаются ущемленным этническим меньшинством».

– Только посмотри на себя, олух безрукий! Какой смысл извиняться… Это был дорогой подарок, и когда я скажу тете Мэри, что ты его сломал в первый же день, она придет в ярость! И дернул меня черт завести семью до того, как я мог бы быть уверен, что мои вундеры будут способны сами за собой подтирать!

«Токио, Япония. Невзирая на круглосуточную боевую готовность полиции, волна публичных самоубийств мужчин, которым в связи с генетическими дефектами было отказано в праве завести ребенка, не спадает во всех крупных синтоистских храмах в Токио и прочих крупных городах. В одном храме, закрытом для публики после пятого подобного инцидента, мужчина сумел забраться на крышу и броситься вниз с высоты шестидесяти футов».

«Портленд, штат Орегон. Вооруженные термитными зарядами, напалмом и взрывчаткой экстремисты атаковали сегодня среди бела дня городские офисы Департамента евгенической обработки. По прибытии полиции улюлюкающая толпа оказала содействие экстремистам, запрудив подъездные пути и блокировав продвижение патрульных машин».

– Ну, если верить экспертам, среди методов, которые станут применять в Ятаканге, будет и так называемое клонирование. Иными словами, извлекут ядро из какой-нибудь клетки твоего тела и поместят его в чужую яйцеклетку. Если они это провернут, то почему бы мне не завести ребенка от тебя? И зачем тогда вообще хреновы мужики?

«Москва, Россия. Студенты столичного университета, которым предстоит этим летом сдать выпускные экзамены и которым будет предложена стандартная альтернатива – стерилизация или транспортировка в один из Новых городов Сибири, – устроили дневную сидячую забастовку перед главной лабораторией биологических исследований страны в знак протеста против отставания России от столь сравнительно малоразвитой страны, как Ятакаганг, в такой ключевой области, как тектогенетика».

«Мюнхен, Германия. В ходе массовой демонстрации глава влиятельной Бригады арийской чистоты Герхард Шпек заявил, что если бы не присоединение Германии к Единой Европе, его страна уже давно была заселена представителями чистой нордической расы – кавычки открываются – без примесей и варварского загрязнения – кавычки закрываются».

– Да, я ходила на аборт. Американцы считают, что такие, как у тебя, гены – это распоследняя дрянь и передача их незаконна. Я не собираюсь заводить другого бэбика ни с тобой, ни с кем-либо еще. Мой второй ребенок будет оптимизированный, как ятакангские дети.
«Вашингтон, округ Колумбия. На пресс-конференции сегодня утром президент заявил, что его советники рассматривают ятакангскую программу оптимизации населения как пропагандистский жест – кавычки открываются – похвальбу, об исполнении которой даже такая богатая страна, как наша, не могла бы и мечтать в этом столетии – кавычки закрываются».

«Париж, Франция. Занимающий должность председателя Совета Единой Европы доктор Владислав Кольец, Польша, объявил, что утверждение Ятаканга не имеет под собой реальных оснований – кавычки открываются – программа, осуществить которую невозможно даже при наличии объединенных ресурсов всех наших стран – кавычки закрываются».

– Эта канцелярская крыса из Комитета по евгенике, бюрократ хренов! Готов поспорить, у него самого генотип грязный, как портянка! И голову даю на отсечение, у него есть бэбики. С его-то должностью все можно устроить, правда?

«Каракас, Венесуэла. Эффектным жестом отказавшись от предыдущей политики, представители «Агентства Оливы Алмейро», всемирно известного пуэрто-риканского агентства усыновления, объявили о поступлении в продажу чисто кастильских яйцеклеток испанского происхождения, которые будут высланы через Атлантику экспресс-доставкой в криогенной заморозке для последующей имплантации в – кавычки открываются – мать – кавычки закрываются. Это подтверждается авторитетными прогнозами, согласно которым поправка к пуэрто-риканскому законодательству должна нанести смертельный удар по деятельности младенцефермеров во всех Соединенных Штатах».
«Мадрид, Испания. Папа Эглантин разоблачил ятакангскую программу как очередное кощунственное вмешательство в Божий промысел и пригрозил вечным проклятием и адскими муками любому католику в Ятаканге, который подчинится политике правительства. Чрезвычайный комитет партии роялистов, если будет утвержден завтра кортесами, введет смертный приговор за сдачу яйцеклеток на экспорт».

– Дорогая, ты говоришь глупости! Ну и пусть у нас нет Салманасара, у нас же лучшее компьютерное оборудование в мире. Как раз сегодня утром техники прогнали программу, и оказалось, что ятакангцы никак не смогут сдержать свое обещание. Вся эта история чистой воды блеф… Ты что, меня не слушаешь? Какой смысл тогда разговаривать?

«Каир, Египет. Обращаясь к толпам паломников, направляющихся в хадж в Мекку, представитель правительства разоблачил ятакангскую программу оптимизации как – кавычки открываются – наглую ложь – кавычки закрываются».

«Гавана, Куба. На собрании в честь годовщины смерти Фиделя Кастро кубинский министр социального обеспечения и материнства обвинил ятакангское правительство в – кавычки открываются – преднамеренном введении в заблуждение неимущих слоев населения по всему миру – кавычки закрываются – и, освистанный аудиторией, покинул трибуну».

– Черт меня подери, Фрэнк, никогда не прощу этим кровососам! Мы застряли в каком-то богом забытом городке, а могли бы остаться дома с друзьями, и пусть даже нам не дали бы воспользоваться ядром из твоей клетки, то могли бы взять его из моей, и тогда у нас по крайней мере была бы дочь!
«Порт-Мей, Бениния. В передаче для населения в День независимости, в ходе которой он объявил, что врачи сообщили ему, что дни его сочтены, бездетный президент Обоми объявил, что с ятакангской программой или без нее он не мог бы желать семьи лучшей, чем народ, которым он правил так долго».

Беркли, Калифорния. Бенни Ноукс сидит перед настроенным на СКАНАЛИЗАТОР теликом и все повторяет: «Ну и воображение у меня, мать твою!»

(«Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина».
Иезекииль, 18:2 )

Прослеживая крупным планом (16)
Вестник Евангелия всеобщей любви

– Где у нас тут леди, прискорбно потерявшая своего малыша? – спросил Генри Мясник у сестры родильного отделения.
Едва не засыпающая под конец долгой смены сестра подняла глаза на возникшего перед ней веселого пухленького коротышку. Морщины усталости у ее губ сменились улыбкой.
– Привет, Генри, – сказала она. – Проходите. Уверена, пара сочувственных слов ей не помешает. Блондинка на третьей койке в правом ряду.
– Это первый за долгое время, правда? – спросил Генри.
– Силы небесные, ну конечно! Первый с тех пор, как я тут работаю, а тому уже почти одиннадцать лет. Его как раз исследуют патологоанатомы, чтобы выяснить, что случилось.
– А ведь, казалось, самый обычный случай?
Рассеянно постукивая кончиком ухоженного ногтя по белому зубу, сестра откинулась на спинку стула.
– Пожалуй, да, – задумчиво ответила она. – То есть была проблема с резус-фактором, но раньше мы такие решали. Рутинное дело: полное переливание крови перед рождением, а дальше все как по маслу.
– Что, проблема с резус-фактором? – переспросил Генри.
– Да… уж вы-то знаете. Во всяком случае, должны, вы ведь работаете в банке крови.
– Да уж, знать-то я знаю, – согласился Генри. На его оживленной физиономии серьезная мина выглядела несколько неуместной. – Но я думал, что родителям с несовместимыми резус-факторами больше не позволяют заводить детей.
– У нас в стране не позволяют. Но девушка работала где-то в Африке. Муж послал ее домой специально, чтобы она родила бэбика в настоящей больнице. А мы не можем отказаться принять роженицу только потому, что ребенок был зачат не по нашим законам.
– Конечно же, нет… Н-да, все это весьма печально. Я загляну в палату, посмотрю, нельзя ли немного развеселить нашу даму.
Все еще улыбаясь, сестра смотрела, как он выходит из кабинета: его стерильный белый пластиковый комбинезон влажно поблескивал в свете галогенных ламп и издавал шелест и шлепающие звуки, когда при каждом шаге терлись друг о друга штанины. Какой он добрый, что так печется о совершенно незнакомой женщине, подумала она. Но ничего другого от него и не ждут.
Все в больнице любили Генри Мясника.

Проведя несколько минут с матерью умершего ребенка, он дал ей парочку своих оптимистических брошюр, которые она обещала прочесть. Текст брошюр был разбит на главы с такими названиями, как «Возлюби ближнего своего» и «Через истину освободишься ты». Но времени у него было немного, потому что перерыв на ланч подошел к концу, и, обмениваясь по пути веселыми приветствиями со всеми встречными, он вернулся к себе, в банк крови.
В его отсутствие пришла заявка на приготовление ста донорских пробирок для рутинной сдачи крови в соседнем квартале. Он сложил в соответствующую папку подборку имен, возрастов и групп крови из картотеки регистрации, отсчитал нужное количество ярлыков (плюс десять процентов на порчу) по числу доноров в каждой группе, прервался ненадолго, чтобы выдать две банки крови первой группы санитару из родильного отделения, а затем смешал и отмерил положенный объем физраствора в каждую пробирку, чтобы кровь потом не сворачивалась при хранении.
Наконец, тщательно проверив и убедившись, что никто за ним не наблюдает, он, лучезарно улыбаясь, вспрыснул, вводя иглу шприца через резиновую пробку, в каждую банку по сотой доле миллиграмма триптина в растворе.
Эта идея родилась у него давным-давно и с тех пор не отпускала. Он несколько раз уже с успехом провозгласил свой символ веры. Особенно ему удалась демонстрация в то воскресное утро, когда он сумел намазать перила кафедры в соборе «истиной или последствиями» и тем самым заставить епископа ради разнообразия вместо экивоков и лживых уверток сказать святую правду. Но лишь недавно он обнаружил гораздо более эффективное средство увидеть, как действует на людей его подлинная панацея, в которую он искренне верил.
Он и помыслить не мог о том, чтобы ненавидеть кого-то, – всю ненависть выжгло из него понемногу светлое тепло психоделиков. И все же находились такие (в том числе кое-кто в этой больнице), кто отрицал, что Вселенская Любовь способна принять химическую форму. Но почему – о, безбрежный Космос! – нет? В конце концов, христианство уже не одну тысячу лет твердит, что Любовь способна овеществляться в вине и хлебе…
Конечно, ужасно жаль, что этот младенчик умер: бедняжка, наверное, получил сверхдозу, или, может, все дело в резус-факторе. Тень нашла на круглую улыбающуюся физиономию Мясника, но задержалась на ней лишь на мгновение. Сестра сказала, что это первый случай за все одиннадцать лет, какие она тут работает. Другого в ближайшем будущем не предвидится, а может, вообще никогда, раз уж людям запретили заводить потомство с дефектным резус-фактором.
Завершив работу, он тщательно сполоснул и высушил шприц – это он подсмотрел у докторов – и вернул его на место в футляр. Потом спрятал и закрыл на ключ склянку с триптином, из которой только что извлек нужное количество, и начал упаковывать пробирки для перевозки. За работой он насвистывал.
Кто бы ни насвистывал, зная, что на каждого пациента в этой больнице, которому потребуется переливание крови, с сегодняшнего дня снизойдет чудесное, раскрывающее разум просветление, каким способен одарить триптин?
Часа через полтора пришел молодой патологоанатом, доискивавшийся причин необъяснимой смерти младенца, и попросил банку крови первой группы, которую Генри ему выдал.
Генри был искренне удивлен, когда патологоанатом вернулся и дал ему в челюсть так сильно, что он спиной рухнул на штабель коробок с пробирками, от чего тот с грохотом обрушился.
Что до полицейского, который официально предъявил ему обвинение в убийстве, Генри вообще не мог поверить, что такие люди бывают в реальности.

Режиссерский сценарий (18)
Стены Трои

Враждебность, какую Дональд почувствовал, вернувшись к повседневной жизни, была не иллюзорной. Она исходила от других жаждущих улететь пассажиров, запрудивших аварийный экспресс-порт, который обслуживал теперь регион Эллея. На самом деле это была военная база, с которой поспешно вывезли засекреченное оборудование и которую постоянно патрулировала вооруженная охрана. Согнанные сюда пассажиры, задержанные на много часов, опоздавшие на переговоры или на пересадку, мучимые голодом и жаждой (ведь столовые военно-воздушных сил не могли справиться с наплывом посетителей, обычным для кафетериев гражданского аэропорта) и в довершение всего прочего не знающие, смогут ли они улететь, поскольку экспрессы, маршрут которых изменили для захода на базу, обрушивали звуковые волны на населенные города и поговаривали о том, что их жители добиваются судебного запрета, оглядывались по сторонам в поисках кого-нибудь, на ком выместить свое негодование. А Дональд, вооруженный пропусками, точно ножницы резавшими красные ленты, в которых запутались все остальные, представлял собой превосходную мишень.
До пинты китового дерьма ему их обиды.
Голова у него слегка болела. Один чиновник на Плавучей базе, через череду которых его пропустили, как прибор на конвейере, предупредил, что неделю-другую головные боли будут периодически возвращаться. Но боль была недостаточно сильной, чтобы испортить ему настроение.
Он испытывал гордость. Дональд Хоган предыдущих тридцати четырех лет перестал существовать, но невелика потеря. Он был пассивным получателем или скорее даже сосудом, куда одна за другой валились груды все новой и новой внешней информации, но сам во внешних событиях не участвовал, был сдержанным, самодостаточным, настолько нейтральным, что даже Норман Хаус, с которым он жил в одной квартире, смог в приступе ярости назвать его бескровным, бесцветным зомби.
Впрочем, и на мнение Нормана ему теперь было наплевать. Он знал, какие ему свойственны латентные способности, и едва сдерживался, дожидаясь того момента, когда сможет выпустить их на волю.
У одного из складных столиков, ряды которых протянулись через весь зал транзита, усталый чиновник проверил его документы.
– В Ятаканг едете, гм? – сказал он. – Надо думать, не терпится себя оптимизировать!
– Я? Нет, я прекрасно функционирую во всех областях. А вот у вас такой вид, словно вы копите на билет.
На мгновение ему показалось, что чиновник его сейчас ударит. От усилий сдержаться его лицо побагровело. Он и слова не смог больше промолвить, только молча шлепнул документы Дональда под камеры и штемпельные устройства, а потом махнул проходить.
– Не нужно было так говорить, – сказал чиновник за соседним столиком, когда Дональд прошел настолько близко, чтобы расслышать шепот.
– Что?
Второй чиновник поглядел вправо, удостоверяясь, что его коллега снова занят и не подслушивает.
– Не нужно было так говорить, – повторил он. – У них с женой несовместимые гены, и им пришлось только что выскрести своего первого малыша. Больная мозоль.
Скорее уж, симптом наследственной шизофрении. Дональд пожал плечами.
– Наверное, на его месте я бы вас ударил, – сказал чиновник.
– Если бы он меня ударил, ему пришлось бы раз и навсегда перестать бить людей, – с усмешкой ответил Дональд. Чудесно было знать, что это не пустая похвальба, а обещание. – Разве вам нечем заняться? – добавил он, помолчав.
Чиновник нахмурился и повернулся к следующему пассажиру в очереди.
– Ятаканг? – переспросил стюард экспресса, элегантный малый с бесполыми локонами до плеч, с виду бисексуал. – Вы, должно быть, мистер Хоган… Думаю, вы единственный на этом рейсе… – Он сверился с листом в руке. – Да, верно. Вот номер вашего кресла, сэр, и приятного полета. Я перед взлетом подойду узнать, не нужно ли вам чего-нибудь. – Он протянул ему маленькую пластмассовую бирку.
Взяв ее, Дональд вошел в унылый, похожий на гроб, салон экспресса. Сев на свое место среди безымянных случайных попутчиков, он вспомнил приказ Делаганти наверстать упущенное и узнать новости за последние несколько дней. Когда стюард обходил корабль, оделяя всех столь превозносимым «личным обслуживанием» авиалинии, на вопрос, желает ли он что-нибудь, он ответил утвердительно.
– Вы сказали, я единственный, кто летит на Ятаканг, да?
Трепетание длинных ресниц и механическая улыбка.
– Разумеется, сэр.
– И как часто это случается?
– Откровенно говоря, сэр, насколько я понимаю, если бы не международное соглашение, по которому мы хотя бы раз в день должны совершать посадку в Гонгилунге, остановок там вообще не было бы. Но есть кое-какие договоренности в связи с разрешением пересечь воздушное пространство… Если хотите, о деталях я могу справиться у капитана…
– Не трудитесь. В последнее время у вас других пассажиров в Ятаканг не было? Я думал, учитывая сенсационное событие…
– Вы говорите о таких репортерах, как вы, сэр? Боюсь, я никого особенного не заметил, – безразлично ответил стюард.
Дональд вздохнул. Профессиональная этика и уважение к частной жизни, конечно, очень хороши, но лишь когда ограничиваются немногими группами специалистов вроде врачей и священников. Сейчас же ее перенимали все кому не лень. Такое отношение выводило из себя.
– У меня есть полителевизор. Им можно пользоваться во время полета?
– Боюсь, что нет, сэр. Но я мог бы вывести на экран вашего кресла канал сводки новостей.
– Тогда так и сделайте, будьте добры. И если на борту у вас есть последние газеты, я был бы весьма благодарен, если бы смог их пролистать.
– Я посмотрю, что вам можно найти, сэр. Это все?

Раскрасневшийся от беготни стюард вернулся как раз тогда, когда тягачи начали выводить экспресс по взлетному полю на трамплин пусковой площадки.
– Боюсь, я смог найти для вас только вчерашнюю и сегодняшнюю, – извинился он.
По правде говоря, Дональд даже на это не рассчитывал. Пробормотав «спасибо», он развернул газеты. Вчерашняя уже начала распадаться – федеральный антимусорный закон запрещал печатать периодические (а потому преходящие по своему содержанию) издания на перманентном материале для целей иных, кроме исторических. Держа ее как можно осторожней, Дональд начал выискивать заметки с шапками о Ятаканге.
Нашел он только одну, и приписана она была главному конкуренту «АнглоСлуСпуТры», информационному агентству «Видео-Азия Рейтерс». В этом, разумеется, не было ничего удивительного: не способные конкурировать с теленовостями газеты сегодня на девяносто процентов состояли из очерков и пустяков. И действительно большинство печатных изданий, включая и лондонскую, и нью-йоркскую «Таймс», переключились с исходной подачи материала на телепозиции. До всего, что он узнал по прочтении, он мог бы догадаться и сам: народ Ятаканга желал верить заявлению своего правительства вне зависимости от того, пустая это похвальба или нет.
Стоило ему перевернуть страницу, как она распалась, засыпав его частичками желтеющей бумаги. Чертыхнувшись, он затолкал ее в мусоросборник своего кресла.
Тут загорелся сигнал предупреждения о взлете, и с чтением второй газеты пришлось ждать до выхода на фазу подъема по баллистической орбите.
В сегодняшнем выпуске материалу на тему оптимизации была уделена целая полоса: в заметке информационного агентства из Гонгилунга сообщалось, что на отдаленных островах собираются добровольные фонды средств, чтобы послать врачей и медсестер в столицу для обучения под руководством Сугайгунтунга, еще дюжина других была посвящена откликам на программу оптимизации в различных странах. Их общий тон подразумевал, что общественное мнение противоречит вердикту экспертов. Когда Дональд дошел до освистания министра кубинского правительства на митинге в день памяти Кастро…
Дональд нахмурился. За новостями явно просматривалась серьезная подоплека, но голова у него снова заныла, и он никак не мог сосредоточиться. Дональд Модели I предоставил бы этой мысли вариться в подсознании, но Модели II не хватало терпения. Вместо того чтобы обдумывать и переваривать проблему, он запихал газету в мусоросборник и включил обещанную стюардом сводку резюмированных новостей.
На миниатюрном экранчике, встроенном в спинку кресла впереди, он увидел серию коротких видеоклипов, аудиокомментарий к ним подавался через наушники. Он изучил их со всем вниманием, на какое сейчас был способен. Ему не повезло. Он подключился к циклу в тот момент, когда начинались новости спорта, и потому пришлось прождать четыре минуты, прежде чем бюллетень вернулся к позывным станции и начался заново. А тогда он обнаружил, что смотрит программу, составленную редакцией той самой газеты, которую он только что выбросил, и содержащую почти исключительно те же репортажи.
Он уже раздраженно потянулся выключить экран, но тут изображение пошло полосами, и появился значок, указывающий, что по причине возрастающего расстояния от Эллея сейчас произойдет смена с местного канала на спутниковый. Понадеявшись, что авиалиния подписана на услуги какого-нибудь ведущего агентства, например «АнглоСлуСпуТры», он задержал руку.
Верно. На экране почти сразу же сформировались знакомые фигуры мистера и миссис Повсюду. По всей видимости, это была особая передача для транзитных пассажиров: в монтаже использовались только задние планы, а фоном служила обстановка салона, идентичного тому, в котором летел он. Раньше ему никогда это не приходило в голову, но было только логично: продав огромное количество персонализированных телевизоров с приставкой «домоимиджа» и обеспечив тем самым максимальную самоидентификацию зрителей со своими конструктами, корпорация не захочет напоминать пассажирам, действительно отправляющимся в экзотическую страну, куда то и дело заглядывают мистер и миссис Повсюду, что на самом деле эта семейная чета всего лишь конструкты.
Стюард настроил сигнал так, чтобы на экран выводилась европеоидная версия, и изображение поэтому показалось вдруг совершенно непривычным. Въехав в квартиру Нормана, он согласился взять его старый телевизор, который тот собирался выкинуть, купив новую модель, а потом так и не потрудился изменить афрамовский стандарт, на который он был настроен. Поэтому Дональд привык видеть мистера Повсюду как афрама, а его миссис – как одну из Нормановых типично нордических терок. Теперь же перед ним был «белый, мускулистый и зрелый» вариант того же человека, и это его покоробило.
Он рассердился на самого себя, что беспокоится из-за какой-то коммерческой фикции, более уместной в его прежней жизни. С сего момента Дональд Хоган будет делать новости, а не смотреть их.
И словно редакторы прочли его мысли, на экране возникло его собственное лицо.
Он сперва решил, что это иллюзия, как вдруг впечатление рассеял комментатор.
– Дональд Хоган, – сказал негромкий тенор у него в наушниках. – Знакомьтесь, новое пополнение в семье канала «В ГУЩЕ СОБЫТИЙ» «Англо-СлуСпуТры»!
Откуда, черт побери, они вытащили эти записи?  Молодой Дональд Хоган идет по нью-йоркской улице, – перемена кадра, – вот он поднимает глаза к далеким горам (это ведь летний отпуск в Солнечной Долине пять лет назад!), а потом буднично спускается по трапу экспресса, на котором всего несколько дней назад прилетел из Нью-Йорка в Калифорнию.
– Специально подключенный по особому контракту с «АнглоСлуСпуТры» эксперт по генетике и наследственности с двадцатилетним стажем. Дональд Хоган для вас из Ятаканга!
Монтаж: панорамы улиц Гонгилунга, рыболовецкая проа тарахтит дряхлой турбиной, перекатываясь с волны на волну между островами, толпа стекается на красивую площадь.
– Ятаканг приковал к себе внимание всей планеты! Запрограммируйте свой автокрик на имя Дональда Хогана, чьи сообщения из Гонгилунда появятся в наших сводках с завтрашнего дня!
Дональд был поражен. Из него, похоже, собираются сделать сенсацию, раз уж пожертвовали столько времени в своем ужатом до десяти минут новостном цикле! Уверенность в себе Модели II испарилась. На волне эйфории, последовавшей за недавним опустошением, он считал себя новым человеком, неизмеримо лучше приспособленным к тому, чтобы изменять окружающий мир. Но скрытый подтекст дорогостоящего вставного ролика занозой засел у него в голове. Если Государство, создавая ему «легенду», готово зайти так далеко, значит, он только видимая верхушка айсберга огромного проекта, на который работают, возможно, до тысячи человек. Государство не дает добро могущественным корпорациям вроде «Англоязычной Службы Спутниковой Трансляции» без веской на то причины.
Всплывали бессмысленные, обрывочные, лишенные контекста фразы, вспыхивали в его сознании и казались в его ситуации крайне важными, но бессвязными.
«Имя мне Легион». 
«Боюсь я греков, пусть даже дары приносящих». 
«Грехи отцов падут на детей их». 
«Коль вам дано провидеть сев времен?» 
«Не это ли лицо, что тысячи судов отправило в поход и предало огню все башни Трои неприступной?» 
Силясь отыскать смысл в этих обрывках, он наконец пришел к тому, что, возможно, пыталось донести до него подсознание.
В наши дни триумф – это не отыскать красивую любовницу. Это иметь презентабельных бэбиков. Прекрасная Елена – во чреве, и всякая мать мечтает родить ее. Теперь всем известно, где она. Она обитает в Ятаканге, и меня послали ее отыскать, привезти домой или сказать, что ее краса – ложь, и, если потребуется, превратить ее в ложь, – с помощью кислоты. Хитроумный Одиссей притаился во чреве коня, и троянцы открыли ворота и ввели коня внутрь, в то время как Лаокоона и его сыновей задушили змеи. Змея обвилась вокруг моего лба, и если она сдавит сильнее, то у меня треснет череп. 
Когда стюард в следующий раз прошел мимо, он сказал:
– Принесите мне что-нибудь от головной боли, пожалуйста.
Он знал, что просить следовало именно это лекарство, но все же ему казалось, ему нужно было попросить панацеи и от боли в желудке тоже, потому что все спуталось: мужи в животе деревянного коня ждали часа своего рождения, чтобы начать разрушать, и родовые боли, и Афина, родившаяся из головы Зевса, и Время, пожирающее своих сыновей, да и сам он был не только во чреве коня/экспресса, но и действительно собирался предать город в руки его врага, а врага – в руки города… Единая скручивающаяся спиралью ветвь шиповника-боли, а на каждом шипе колючий образ, царапинами выталкивающий его в иные времена и иные места.
Впереди – стены. И приближается к ним глупый беспомощный Одиссей двадцать первого века, который одновременно, наверное, и Один, слепой на один глаз, чтобы его правая рука не ведала, что творит левая. Один-Одиссей, громовник, как может он молнией метить метко? Эффект параллакса. «Ни один человек в отдельности не видит не только всей картины, но даже достаточной ее части, чтобы по собственной инициативе выносить надежные суждения». Салманасар, владыка бесконечного знания, проведи меня долиною смертной тени, и не убоюсь я зла… 
Стюард принес белую капсулу, и Дональд проглотил ее с глотком воды.
Но головная боль была только симптомом, и ее можно было устранить.

Прослеживая крупным планом (17)
Умнее тысячи человек

Салманасар, хитрый хрен,
Ждал от жизни перемен.
Пойди скажи компу крутому,
Лора [Мэри, Сара и т. д. – подставляется по ситуации]
не даст другому.

(Детская считалка, записанная в Сиракузах, Н.-Й., ноябрь 2009 )

Вертихвостка Тереза
Попыталась однажды охмурить Салманасара.
Впервые фригидна
Не он, а она, отвердела. —
И ученые не смогли ее разморозить.

(Граффити из университетского Зала сопротивления, 
Окленд, Новая Зеландия; вариации известны. 
По всем англоговорящим странам .)

Адовы муки уготованы
Тем, кто поддался жадности и похоти,
И Сатана ждет и тех,
Кто полагается на машины.

(Гимн, сочиненный для десятой международной 
демонстрации Семьи Божьих дщерей .)

Вот бы мне, чувачки, отстраненность иметь крутую
как охлаждениеденохлаждениеденьденьохлаждение
как ты с Амелией
в жидком гелии

В ПРИСТУПЕ СВЕТСКОМ
КРУЖИМСЯ МЫ ХОРОВОДОМ ВЕНГЕРСКИМ
Комп
Супермозг
САЛУ И МАННУ АССА-РУ-УУ, ИЛИ БЫ ВЫ ОТСОВЕТОВАЛИ?
лучше не надо
(Из «ГРАУНЧ»)
«Огорчительно, можно даже сказать, прискорбно видеть, до какой степени слепая вера в синтетические объекты, которые мы облагораживаем именем «компьютер», заменила доверие к молитве и руководствование Промыслом Божьим. Вам ни за что не сыскать человека, который признал бы, что животворящее присутствие Божие он подменил для себя машиной, и однако именно это произошло с основной массой населения нашей страны. Об обработанных данных, которые выплюнул в распечатке компьютер, говорят с приглушенным благоговением, тоном, который наши предки приберегали для Священного Писания, а теперь, когда «Дженерал Текникс» выступила с надменным заявлением о своем новом механическом монстре, прозванном «Салманасар», уже недалек тот день, когда все откажутся от своего права мыслящих людей в пользу машины, которую их обманом прельстили уважать как более разумную, нежели они сами. Да, так будет, если нам не удастся с Божьей помощью переломить эту тенденцию».
(Из ранней проповеди злополучного епископа, чью деятельность саботировал Генри Мясник.) 

«Ладно, Салманасар. Тогда скажи, что мне теперь делать!»
(Расхожая фраза по всей Северной Америке.) 

(САЛМАНАСАР. Наикрутейшее устройство, спрятанное где-то в небоскребе «Джи-Ти». Говорят, однажды он сможет обрести подлинное сознание. А еще говорят, его интеллект равен интеллекту тысячи нас вместе взятых, что, впрочем, ни о чем не говорит, поскольку, если согнать тысячу нас вместе, увидите, каких глупостей мы наделаем.
«Словарь гиперпреступности» Чада С. Маллигана) 

Никогда в истории человечества синтетический объект не воздействовал так стремительно на общественное сознание, как это сделал Салманасар, когда его рассекретили. Его превращение в «социальный символ» в стихах и прозе произошло всего за несколько дней, а через несколько месяцев он вошел в фольклор как присловье, ключевая фигура грязных шуток, последняя инстанция в споре и эквивалент механического мессии. Кое-что в этих шутках может быть понято только в общем контексте: в частности анекдот про Терезу (которая появляется также в новозеландском лимерике), где рассказывается о том, как, обнаружив, что благодаря жидкому гелию она временно пребывает в состоянии полного прекращения жизнедеятельности (в просторечии в «полной заморозке»), послали за евреем-телепатом, а тот с недоуменным видом объяснил, что смог различить у нее в голове только одну мысль: «Мессия еще не пришел».
Более того, пока «Джи-Ти» не опубликовала программу распределения времени и ставки почасовой оплаты услуг, консультационные компьютерные фирмы в двадцати странах колебались на грани банкротства, поскольку их клиенты решили перебросить свои заказы на Салманасара.
В программах новостей мистер и миссис Повсюду посетили Салманасара сто тридцать семь раз, иными словами, рассматриванию его было предоставлено времени больше, чем любому другому виду деятельности человека, за исключением свободного падения.
Закинувшись триптином, Бенни Ноукс тем фактом, что его воображение породило Салманасар, гордился больше, чем любым другим нафантазированным событием.
Реальные факты: он был микриогенным® устройством из семейства, коллективно обозначаемого как ПРЕТЁМЫ (ПРЕвышающие Теоретическую Ёмкость Мозга – само собой разумеется, человеческого), а если быть точным, относился к четвертому поколению таких устройств. Его предшественниками были засекреченная экспериментальная модель Иеровоам, рассекреченный для коммерческого использования Ровоам, в котором оказалось столько багов, что работы по проекту прекратили, а детали модели использовали при сборке моделей следующего поколения.
Число технических проблем, которые требовалось решить перед пробным запуском Салманасара, не поддается описанию: окончательная программа для схем, необходимых для четырнадцати часов непрерывной работы шести последовательно соединенных Ровоамов, пропускная способность, которая, согласно оценкам отдела по связям с общественностью, должна быть достаточной, чтобы спрогнозировать орбиты тел Солнечной системы на тысячу лет вперед и с точностью до двадцатого знака после запятой. При этом использование таких мощностей столь долгое время для решения одной-единственной задачи шестикратно увеличило синхронную погрешность, которая могла достигать тридцати процентов. Поэтому с вероятностью один к трем можно было утверждать, что, когда окончательную версию наконец создадут и устройство запустят, катастрофический сбой неизбежен.
И действительно, кое-кто из первоначальной группы разработчиков, по слухам, недавно высказал еретическое мнение, что в схемы действительно вкралась какая-то ошибка. По мнению этих людей, к настоящему времени уже должно быть неоспоримо установлено, что Салманасар наделен сознанием в человеческом понимании этого слова, обладает эго, личностными качествами и волей.
Другие, более оптимистичные, объявили, что свидетельства подобного сознания уже существуют, и в качестве доказательства предъявили ряд совершенно непредвиденных реакций машины, наблюдаемых при решении сложных задач.
Психологи, призванные разрешить спор, качая головами, отказались вынести свой вердикт, разделившись на два столь же противоположных лагеря. Одни говорили, что проблема не имеет решения, и ссылались на бородатую загадку: если вас поместить в комнату, разделенную на две половины непрозрачным стеклом, и если вы услышите доносящийся из-за стекла голос, сможете ли вы определить, принадлежит ли он человеку или ловко запрограммированному компьютеру? Их противники придерживались мнения, что, спеша создать механический разум, разработчики заложили в машину, так сказать, самореализующееся пророчество – по сути, запрограммировали схемы так, чтобы, когда система обрабатывает информацию, создавалось впечатление сознательных действий.
Общество в целом осталось к полемике экспертов совершенно равнодушным. Для него Салманасар сделался легендой, мифом, фольклорным героем и знаменитостью. Учитывая все это, зачем ему быть еще и разумным?

Через несколько дней после того, как поспешно смонтировали и подключили устройства прямого вербального ввода информации (Салманасар был первым компьютером, у которого хватало резервных мощностей, чтобы оперировать нормальным разговорным английским вне зависимости от диапазона частот в голосе говорящего), один из техников спросил его: «Сал, а сам-то ты что об этом думаешь? Ты сознательная сущность или нет?»
Вопрос потребовал столь долгого анализа – рекордных три четверти минуты, – что спросивший успел испугаться, не произошел ли сбой, но тут раздался ответ:
– По всей видимости, ты не в состоянии определить, является ли данный мной на этот вопрос ответ истинным или ложным. Если я отвечу утвердительно, то как будто нет никакого метода, посредством которого, полагаясь на реперные точки внешнего мира, ты можешь убедиться в верности данного высказывания.
После тревожного ожидания спрашивающий испытал такое облегчение, получив хотя бы столь разочаровывающий ответ, что легкомысленно сказал:
– Так кого же нам спросить, если ты сказать не можешь? Бога?
– Если вы можете с ним связаться, – сказал Салманасар, – то конечно.

История Терезы весьма поучительна:
Терка становится всем прельстительна,
Приобретя автономию,
 Когда ее ан-атом-ию
Полупроводники меняют значительно.

(Процитировано во внутренней газете «Дженерал Текникс», январь 2010 )

Режиссерский сценарий (19)
Semper aliquid novi

К немалому своему смятению, Норман осознал, что привольная ниша, какую он создал себе в корпорации, решительно не годилась для того, чтобы справляться с таким шквалом информации, какой обрушился на него теперь. Он вынуждал себя не останавливаться (несмотря на покрасневшие глаза, хрипоту и частые и острые приступы несварения желудка) и уговаривал себя, дескать, эти физические недомогания просто болезнь роста.
Чтобы Бенинский проект стал реальностью, следовало преодолеть три основные преграды. Во-первых, первоначальный романтический ореол ПРИМА поблек, и акционеры начинали избавляться от своих ценных бумаг; разумеется, тем из сотрудников «Джи-Ти», кто был в курсе происходящего, это позволяло скупать их по сниженным ставкам, однако создавало неблагоприятный климат на рынке. Во-вторых, нужно было получить большинство в две трети голосов на общем собрании акционеров. И в‑третьих, президент Обоми сделал решающий шаг, сообщив стране о своей болезни, а значит, время на исходе. Элиу утверждал, что, если он как давнишний личный друг поручится за предлагаемый план, президент его одобрит, но невозможно предсказать, как поведет себя его преемник.
Спешность вынуждала Нормана с Элиу загонять себя до предела, используя невероятную скорость Салманасара. Не удовольствовавшись тем, что за день создавали и уничтожали до полусотни гипотетических сценариев, они начали раздавать контракты экспертам со стороны и выкраивали время, чтобы напрямую обращаться к Салманасару по вопросам, не до конца проясненным в закладываемых программах.
Норману впервые пришлось работать с Салманасаром. В ночь перед тем, как он впервые заговорил с компьютером, ему приснилось, будто он сидит в тюремной камере, стены которой состоят из светло-зеленых «гипотетических» распечаток, которые ему так примелькались. А на следующую ночь после разговора ему приснилось, что Салманасар обращается к нему из его же телефона, его же телевизора, из самого воздуха.
Впрочем, возможностей смотреть сны представлялось немного. Ценой почти истощения он шел в ногу с требованиями, какие ему выставляли. По десятку раз в день его вызывала Старушка Джи-Ти, требуя информации, которую гораздо проще было бы получить, набрав энциклопедическую справочную, но ему удавалось давать приемлемые ответы. На бесконечных конференциях люди спрашивали его мнения или руководства, и он отвечал так же механически, словно сам был вычислительной машиной: без раздумья выстреливал статистическими данными, датами, описывал местные обычаи, излагал фрагменты истории, даже не трудился замаскировать собственное мнение, которое его слушатели принимали на веру так же, как и все остальное.
Он начал чувствовать, что чуть больше нравится самому себе. Под глянцевой профессиональной маской, которую он надел, чтобы прорваться наверх в мире бледнозадых, все же был жив еще человек. А он-то уже почти боялся, что он полый, точно подсвеченная изнутри свечкой тыква на Хеллоуин.
Еще более, чем желание доказать самому себе, что он чего-то стоит, его подстегивали два других стимула.
Одним было восхищение Элиу Мастерсом, который различил в нем прежнем нового человека, когда маска еще плотно сидела на месте, и на эту догадку поставил исход своей успешной карьеры. Норман всегда бережно пестовал систему слухов корпорации: сейчас «по испорченному телефону» доложили, что в случае, если Бенинский проект сработает, Элиу почти с полной уверенностью может рассчитывать стать следующим представителем США в ООН, тем самым вернув себе влияние, какое утратил, когда вместо Дели выбрал Порт-Мей. Но если проект провалится, ему конец.
Второй причиной было простое замешательство. К концу первой недели напряженного планирования он, ни разу не ступив на землю Бенинии, узнал об этой стране больше, чем о любом месте, где когда-либо жил. Поначалу сведения, которые он впитывал как губка, просто накапливались в его голове грудой, в которой ему приходилось рыться, чтобы отыскать нужную информацию. Мало-помалу они становились все более организованными, образовывались взаимосвязи, и в конечном итоге сложился один большой знак вопроса.
Как, во имя Аллаха Милостивого, удалось Бенинии стать такой? 
Если бы не масса исторических документов, он заподозрил бы тут гигантское очковтирательство. «Все знали» (вот к чему, по сути, все сводилось), что, когда на Африканский континент пришли европейские колониальные державы, племена Экваториальной и Южной Африки пребывали на стадии варварства, о чем свидетельствовала тысяча письменных источников – от кровопролитных набегов Чака Зулу до готовности ряда племен продавать арабским работорговцам собственных детей. «Все знали», что с уходом европейцев все вернулось на круги своя, только еще более усугубленное горечью и негодованием против долгого периода иностранного правления.
Но не в Бенинии. Как сказал Элиу, Задкиил Обоми сотворил чудо, создав африканский эквивалент Швейцарии, упрямо балансируя на канате нейтральности над адом периодически вспыхивающего насилия.
Но как он этого добился? Вот где Норман упирался в глухую стену. Нейтральность Швейцарии основывалась на явных преимуществах: ключевое местоположение, границы, которые изо всех мнящих себя современными аттилами завоевателей имел наглость нарушить только Наполеон (даже нацисты сочли более выгодным оставить Швейцарию в покое), ревниво охраняемая репутация честности в коммерции, которая превратила крохотную страну в международный финансовый центр и сосредоточие высокоточных производств, и нехватка минеральных ресурсов обернулась подлинным благословением.
С Бенинией все наоборот: расположена между двух могущественных стран-соперниц, каждая из которых с радостью пожертвовала бы одну-две армии обременительной неквалифицированной рабочей силы, лишь бы заполучить прекрасный морской порт и речные маршруты через предгорья Модо; экономически нежизнеспособна и держится только за счет постоянной иностранной помощи; далеко не индустриализированная, отсталая до такой степени, что стала исключением даже в Африке.
От размышлений об этих аномалиях у Нормана начинала болеть голова, но он упрямо пробивался вперед, расширяя область запросов, пока исследовательский отдел не прислал ему гневный меморандум, желая знать, какое, черт побери, отношение имеют события первого года по мусульманскому летоисчислению к экономическому проекту двадцать первого века.
Норман смутно чувствовал, что, если бы он смог ответить на этот вопрос, его не ставила бы так в тупик эта захудалая страна.
Однако исследовательский отдел был совершенно прав: бессмысленно углубляться так далеко, ведь письменных свидетельств о том времени не существует. Да и археологических артефактов почти не осталось. С точки зрения Бенинии, раскапывать прошлое было непозволительной роскошью.
Вздохнув, Норман снова стал перебирать уже известное.

«Счастлива та страна, у которой нет истории» – и долгое время местность, позднее названная Бенинией, вполне соответствовала этой поговорке. Ее первое появление на мировой арене пришлось на период расцвета работорговли, когда давление арабов на севере вынудило голайни (этническую подгруппу берберов, мусульман по вероисповеданию и хамитов по языковой группе) уйти на запад мимо Тимбукту к Бенинскому заливу. Там они наткнулись на анклав шинка, подпираемых мандиго с одной стороны и йоруба – с другой.
Соседи давно привыкли обходить шинка стороной, утверждая, будто они могущественные колдуны, способные украсть сердце самого доблестного воина. Голайни подняли их на смех: как правоверные мусульмане они отметали идею колдовства, и, уж конечно, неагрессивные, гостеприимные шинка, у которых даже мысль о рабстве как будто не вызывала гнева, не представляли собой явной угрозы.
Намереваясь захватить территорию, а местных жителей разводить как скот и бесконечный источник рабов на продажу, голайни водворились как новые хозяева этих земель. Но, словно по колдовству, о котором говорили соседние племена, их затея провалилась. Не прошло и двадцати лет, как перестали формироваться невольничьи караваны. Голайни понемногу растворились в местном населении и вели мирное сельское существование, пока к двадцатому веку от их этнической идентичности остались только диалект и такие физиогномические характеристики, как «северный нос» и ширина лба.
Суевериям – возможно – следует приписать последующее нежелание связываться с шинка торговцев, поставляющих товар капитанам европейских невольничьих судов. В свое оправдание они ссылались на характерные черты этого народа: дескать, из шинка получаются плохие рабы, дескать, они хворые, дескать, находятся под особой защитой шайтана. За исключением одной-двух экспедиций, возглавленных европейцами, шинка по большей части оставались в безопасности, и никто им не докучал вплоть до наступления эры колониальной эксплуатации.
Когда раздел территорий уже шел полным ходом, англичане вышвырнули испанцев, которые держали торговую факторию неподалеку от современного Порт-Мея как придаток к более крупному поселению на расположенном неподалеку острове Фернандо-По, и дали понять французам в соседнем Того, что Бениния отныне находится под сенью британского флага.
Так в общем и целом оно и оставалось, если не считать юридического оформления положения вещей, которое привело к ситуации аналогичной той, какая возникла в Нигерии, а именно образования «Колонии и протектората британской короны».
И Бениния погрузилась в безвестность – до 1971 года, когда министерство по делам колоний в Лондоне не начало искать способ, как избавиться от немногих последних и до крайности неудобных заморских подопечных. Кое-какие из них, как, скажем, мелкие острова Тихого океана, были практически безнадежными, и самое лучшее, что можно было придумать, это сбагрить их на шею кому-нибудь еще, австралийцам, например. Однако поначалу от Бенинии никаких осложнений не ожидали. В конце концов, Гамбия, которая была территориально приблизительно того же размера, уже несколько лет как «обрела независимость».
Проблемы возникли, когда англичане стали искать, кому бы передать управление.
В Бенинии было немало компетентных чиновников, но в силу того факта, что мусульманская патерналистская модель укладывалась в шовинистические предрассудки выпускников английских закрытых учебных заведений девятнадцатого века, большинство их были набраны среди северного меньшинства, то есть голайни. В точности то же самое имело место в Нигерии. Там сразу по обретении страной независимости большинство взбунтовалось против наследия викторианских предрассудков. Министерству по делам колоний не хотелось повторять эту ошибку, пусть даже шинка казались странно аполитичными. Более того, сподобься они организовать настоящую политическую партию, которая агитировала бы за независимость, самой проблемы бы не возникло.
Поломав головы, лондонские бюрократы остановились на молодом бенинце, который, пусть и не имел большого числа приверженцев, хотя бы пользовался всеобщим уважением. Задкиил Фредерик Обоми получил образование в Великобритании и Соединенных Штатах. Он происходил из респектабельной, сравнительно обеспеченной семьи. Вершиной его устремлений было стать диктором образовательной программы, и он подвизался мастером на все руки на единственной телестанции, вещающей на регион Бенинского залива: читал лекции и сводки новостей, давал комментарии текущим событиям на языках шинка и голайни. Несколько лет назад его временно откомандировали освещать последнее совещание Организации Африканского единства, и делегаты и от Эфиопии, и от Южной Африки с похвалой отзывались о молодом журналисте, поэтому вопроса с тем, будет ли он принят за пределами Бенинии, также не возникало.
Но внутри страны совсем другое дело, в основном потому, что ему самому и в голову не пришло бы становиться президентом. Однако со временем его удалось убедить, что нет никого другого, кто так же удовлетворял бы требованиям, и когда его кандидатуру выдвинули на плебисцит, избиратели и от шинка, и от голайни одобрили ее колоссальным большинством голосов, потопив другого кандидата, опиравшегося в основном на египетское финансирование.
Англичане с облегчением переименовали губернаторский особняк в президентский дворец и убрались.
Вначале новый президент по неопытности как будто наделал ошибок. Его первый кабинет министров, набранный, исходя из пропорционального соотношения голайни и шинка (с незначительным перевесом в сторону первых из-за европейского образования и административных навыков), не довел до конца ни одного начинания. Но понемногу Обоми заменил натасканных англичанами министров на людей, которых подобрал сам, причем некоторые ради возвращения домой добровольно решили отказаться от престижных, занимаемых за границей постов, как это произошло, скажем, с нынешним министром финансов Рамом Ибуса, который преподавал экономику в Акре.
К всеобщему удивлению, президент неплохо справился даже с кризисом, с которым столкнулся под самый конец своего первого срока.
На территории примыкавших к Бенинии бывших английских и французских колоний проявилась общая особенность Африки конца двадцатого века: межплеменные распри вылились в беспорядки и иногда в неделю-другую настоящей гражданской войны. Имели место массовые миграции иноко и кпала. Благо Бениния была под боком и благо в ней беспорядков не было, беженцы обоих племен направились туда.
Выгнавшие их правительства нисколько не интересовались, что с ними стало. Только позднее, когда экономическая реальность вынудила несколько экс-колониальных стран объединиться в группы с общим европейским языком: Мали, Дагомея и Верхняя Вольта – в Дагомалию, а Гана и Нигерия – в РЕНГ, – они заметили странный феномен.
Шинка были еще беднее иноко и кпала, и логично было бы предположить, что они возмутятся против дополнительного гнета, каким беженцы легли на и без того дефицитный бюджет страны. Но они не проявили ни тени враждебности. Напротив, в Бенинии выросло поколение иммигрантов, которые казались совершенно довольными жизнью и невосприимчивыми к любым намекам, дескать, стоило бы настоять, чтобы их новые земли вошли в состав их исторических родин.
Словно бы относясь к Обоми с традиционным суеверным страхом, какой питали перед его предками-«колдунами», соседи-гиганты постоянно метались между благодушием и агрессией. К последней обычно прибегали, когда какие-нибудь внутренние неурядицы требовали внешнего врага. Первое проявляли реже, и оно всегда следовало за вторжением общего врага извне. Немецкий солдат удачи, чье провалившееся покушение на Обоми стоило последнему глаза, возможно, был нанят и оплачен Каиром. Последовавший затем взрыв враждебности среди голайни к идее панисламизма подвиг арабский мир вернуться к привычному поношению Израиля.
Но сейчас долговременному спокойствию в Бенинии, возможно, раз и навсегда придет конец. Если за отставкой Обоми последует конфликт преемственности, завистливые соседи не преминут нанести удар. Вмешательство «Джи-Ти» может предотвратить войну. Салманасар проанализировал различные гипотетические сценарии и вынес свой квазибожественный вердикт.
И тем не менее Нормана не оставляли сомнения. В конце концов, Салманасар мог судить только на основании данных, которые в него заложили. Что, если Элиу позволил любви к Бенинии исказить свое мнение, воспринимать ситуацию через розовые очки, и это отразилось на расчетах компьютера?
Нелепо оптимистичным казалось само предложение всего за двадцать лет превратить нищую, пораженную голодом и эпидемиями бывшую колонию в плацдарм экономического процветания. Да ведь там не было ни университета, ни даже крупного технического училища – одна только школа экономики на частном финансировании в Порт-Мее, сливки выпускников которой уже сняло правительство.
Ну разумеется, тамошние власти утверждают, что все мужское население страны приобрело минимальные навыки счета и письма и начатки английского, равно как и еще одного из языков своей страны. И нельзя сказать, что в Бенинии презирают образование: прогульщиков там было даже меньше, чем учителей. Жажда знания может в каких-то случаях возместить дефицит в других областях.
Может… 
Вздохнув, Норман перестал себя терзать. Восклицательный знак, на который так походила на карте территория Бенинии, все больше искривлялся в воображаемый знак вопроса, но это происходило только у него в голове. Факты принадлежали реальному миру, и он остро сознавал, что систематически изолирует себя от реальности.

Примерно это он и сказал Чаду Маллигану при одной из все более редких случайных встреч, когда пробыл дома достаточно долго, чтобы урвать несколько минут на разговор. Как выяснилось, социологу не хватило духу осуществить свои намерения и удебоширить себя до смерти: привычка, не ослабленная тремя годами жизни в канаве, заставила его вернуться к исследованиям, теориям и подбору аргументов.
Первой его реакцией на замечание Нормана стала гримаса отвращения.
– Ты тут, чувак, имеешь дело с несговорчивостью внешнего мира! Что ж, сочувствую, у меня та же проблема. Никак не могу удержать в себе достаточно алкоголя, чтобы заспиртовать себе внутренности, как планировал. Меня выворачивает прежде, чем я вырубаюсь! И чем тебя так заедает Бениния, а?
– Не сама Бениния как таковая, – вздохнул Норман. – А тот факт, что как будто никто не замечает странной аномалии: целая страна сидит на политическом вулкане, а ее даже не опалило.
– Когда происходит извержение вулкана, кто, черт побери, станет изводить себя мыслями о чуваках, которые заняты своими обычными делами? – хмыкнул Чад. – Почему бы тебе не перестать гадать, пока сам туда не поедешь и не увидишь своими глазами? Кстати, когда тебя отправляют?
– Как только утвердят проект. Мы с Элиу вместе представим его президенту Обоми. Через три-четыре дня, наверное. – Он помялся. – Знаешь что? – продолжал он. – Мне страшно, что я найду, когда на самом деле туда приеду.
– Почему?
– Потому что… – Плохо слушающимися пальцами Норман дернул себя за бороду. – Из-за Дональда.
– А он-то, мать его, тут при чем? Он же уехал в другую часть земного шарика.
– При том, что я много лет жил с ним в одной квартире и считал его совершенно нейтральным малым, который ведет довольно серенькую беззаботную жизнь. О таких и сказать особо-то нечего. А потом ни с того ни с сего он мне сказал, что из-за него начались уличные беспорядки, в которые меня затянуло… там, в Ист-Сайде. Я ведь тебе про это рассказывал, да?
– Мы говорили про это на вечеринке у Гвиневры. И многие другие тоже. – Чад пожал плечами. – Разумеется, брать на себя ответственность за уличные беспорядки – это чистой воды самолюбование, но я вижу, к чему ты клонишь. Тебе, похоже, не дает покоя мысль, что и бенинцы могут оказаться такими же, как он, что и они, стоит им вырваться в большой мир, способны вызвать катастрофу.
– Нет, – сказал Норман. – Я все спрашиваю, может, это я – тот, кто по неведению способен вызвать катастрофу.

Контекст (17)
Понимая, что перегибает палку

Да, меня зовут Чад Маллиган. Я не умер, я жив-здоров, если об этом будет следующий твой дурацкий вопрос. И мне до пинты китового дерьма, чего ради ты мне звонишь. Да хоть с самого СКАНАЛИЗАТОРА. Если хочешь, чтобы я говорил, я буду говорить о том, что меня интересует, а не о том, чего ты от меня хочешь. Устраивает? Тогда включай диктофон. А не то связь оборву.
Ладно, поехали. Я расскажу о бедных. Знаете, где искать неимущего? Не надо, как последний дурак, выходить на улицу и подбирать бомжа в грязных тряпках. Еще несколько дней назад таким человеком, которого вы подобрали, мог быть и я. Вы могли подобрать меня, а я стою несколько миллионов баксов.
И не надо ехать в Индию, Боливию или Бенинию. Я это не тебе говорю, чувак, хотя ты и записываешь мои слова с телефона, а тем – кто бы они ни были, – кто их услышит, если у тебя хватит смелости пустить это на СКАНАЛИЗАТОР. Эй вы там! Вы на грани банкротства, но вы и в ус не дуете. Не думаю, что мои слова вас убедят, но все же привожу вам доказательства. Так, на всякий случай.
Как я и говорил, чувак, живущий так, как последние три года жил я: без дома и даже без чемодана, не обязательно беден. Но будучи свободным от мусора, который путается под ногами и не мешает увидеть правду, он имеет возможность оглядеться по сторонам и по-настоящему оценить ситуацию. И среди прочего замечает, что изменилось в нашем бравом новом веке.
Что вы даете попрошайке? Может, ничего. Но если все же ломаетесь, то даете как минимум пятерку. В конце концов, ежемесячная лицензия обходится ему вдвое дороже. Поэтому он не беден по-настоящему. За последние пятьдесят лет расходы возросли приблизительно шестикратно, но пятьдесят лет назад вы скорее всего дали бы попрошайке четвертак или полпенни. В общем и целом по уровню доходов попрошайки продвинулись наверх.
А вы – нет.
К тому, что выросло в среднем шестикратно, относятся средний доход, стоимость еды и одежды, стоимость пустяков, без которых вы вообще не кажетесь себе человеком – например, без голографического телевизора. А также квартплата и затраты на жилье в целом, скажем, плата за отопление.
К тому, что значительно подорожало, относятся междугородние перевозки, иными словами, жетон в Нью-Йорке (о котором я упоминаю, потому что он теперь моя вторая родина) стоит всего восемьдесят центов, вместо доллара двадцати или около того, сколько бы он стоил, если бы держался наравне со всем остальным, и – хотите удивляйтесь, хотите нет – налоги, которые финансируют все то, на что нам обычно начхать, например, бесплатную медицинскую помощь и образование. А они, кстати, в настоящее время не так уж плохи.
Но что сильно, очень сильно подорожало? Вода, например. Знаете ли вы, что сегодня платите за воду в одиннадцать раз больше, чем пятьдесят лет назад платили ваши деды, и что вам не удается использовать больше, чем использовали они, потому что большего ее количества просто нет?
И пространство для отдыха! Знаете ли вы, что наличие приличного размера свободного пространства в пределах получаса пешком на тридцать процентов повышает стоимость вашего имущества, с которой взимаются налоги в пользу города?
А само здоровье! Я не говорю о больничном обслуживании, с ним сегодня все в порядке. Я говорю о естественном, нормальном повседневном здоровье – это когда у тела достаточно энергии и оно способно сопротивляться инфекциям.
«Новых бедных» вы, вероятно, и сами можете распознать. Вы, возможно, не понимаете, как это делаете. Возможно, вы даже недоумеваете, мол, как же вы их определяете, на них ведь приличная чистая одежда и всевозможные привлекательные побрякушки, пусть не модели будущего года, но все же исправные и многочисленные. Но вы ведь можете их распознать, правда?
Ну так вот, вы опознаете их по тому факту, что они не тратят – не могут тратить – денег на всевозможные пищевые добавки, которыми вы себя поддерживаете. Они едят искусственно выращенное на гормонах мясо массового производства. И вы тоже его едите, но в придачу глотаете еще капсулы с протеином и витамином В12. Они пьют непортящееся пастеризованное молоко. И вы тоже, но вы принимаете кальциферол. Они едят бройлерные яйца. И вы тоже, но вы приправляете их витамином А. И при всем этом вы, вероятно, принимаете еще таблетки «Пробуждение», стимуляторы, транки, рибофлавин, никотиновую и аскорбиновую кислоту – я покопался в аптечке приятеля, там все это есть.
И все равно вы проигрываете. Вы отстаете все больше и больше.
Только что я упомянул пятьдесят лет как точку отсчета. Давайте возьмем еще одну. Что у вас в квартире есть нового? Пятьдесят лет, с 1910-го по 1960-й, видели появление в среднем западном доме и в доброй дюжине незападных телефона, радио, телевидения, автомобиля, пластмассы, стиральной машины, электроплиты, утюга, тостера и миксера, не говоря уже о морозильнике, стереопроигрывателе и магнитофоне.
Я побродил по квартире, в которой остановился на время и которая принадлежит высокооплачиваемому сотруднику одной из наших крупнейших корпораций. Я не могу найти ни одного предмета, который был бы столько же революционным, как те, которые я только что перечислил. Верно, телевизор голографический, но принцип голографии был открыт в 1930-х, сечете? Применить его к телевидению были готовы уже к 1983-му или 1984-му, но взялись за это лишь десять лет спустя. Почему?
Да потому что вам тогда это было не по карману!!!
То же самое с экраном, встроенным в ваш телефон. Служба видеофона существовала в России с 1960-х годов. Но до 1980-х вам она была не по карману. Иными словами, все, что вы считаете новым, уже тридцать лет как устарело.
Как по-вашему, почему к вам так щедры, когда берут у вас старую модель того или иного устройства в счет стоимости более новой? Да потому что детали от нее тут же вставят в модели будущего года, а то, что нельзя будет встроить, продадут как драгоценный – повторяю – драгоценный утиль.
Крупнейшее отдельно взятое строительство в нашей стране в настоящее время обходится в сто миллионов баксов-шмаксов. Как по-вашему, что строят? Что бы вы ни сказали, ответ неверный. Строят тюрьму.
Друзья, вам незачем ехать в Африку или Индию, чтобы отыскать людей, живущих за чертой бедности. Вы и есть эти люди. Наши ресурсы истощены настолько, что очищение и восстановление галлона воды, дабы кто-то мог выпить ее во второй раз, стоит в одиннадцать раз больше, чем в 1960-м. Без телевизора вы проживете, без телефона вы проживете. А без воды? Вот так-то! Мы не умираем с голоду, но если вам нужна такая диета, которая соответствовала бы вашим беспрецедентным росту и мускулатуре, вы платите не в шесть, а в девять или десять больше своего дедушки, и зависит это от того, в каком виде вы принимаете свои витамины и прочие пищевые добавки.
Сейчас я расскажу вам о паре-тройке мелочей, которых у вас нет, а потом заткнусь. Вы могли бы иметь у себя в квартире одомашненный компьютер эдак уровня Ровоама, который дал бы вам доступ к объему знаний, приблизительно равному фонду провинциальной библиотеки, а также возможность решать проблемы бюджета, ставить диагноз и подбирать лекарства в случае болезни и научить готовить первоклассный французский обед. Вы могли бы иметь настоящую полиформную мебель, которая меняет не только свою форму, но и текстуру, как делает это каратан-да, – от пушистого меха до гладкости нержавеющей стали. Вы могли бы иметь систему уничтожения мусора, которая зарабатывает для вас деньги, восстанавливая составляющие элементы изо всего, что в нее попадает, и возвращая их как слитки металла и баррели органического сырья. Вы могли бы иметь индивидуальные блоки питания для каждого электрического прибора, какие у вас есть, которые за несколько месяцев сэкономили бы вам стоимость их покупки и защитили бы вас от аварий на линии электропередачи из-за перегрузки зимой.
Не прерывай меня, кретин, я почти закончил.
Когда я говорю, что вы – вот вы, вы! – могли бы их иметь, я имею в виду не человечество в целом. Иными словами, если бы они были бы у вас, их не было бы у вашего соседа, или в масштабах города, если бы они имелись в вашем городке, их не было бы в соседнем. Технологии, способные произвести все вышеназванное, существуют, но именно потому что мы, черт побери, в масштабах всей планеты банкроты, ваш дом не содержит практически ничего, чего не узнал бы с первого взгляда и не смог бы использовать без подсказки ваш дедушка. Более того, он, вероятно, пожаловался бы на вонь не убранного с улиц мусора, а может быть, даже и на вонь от вас самих, потому что в его время вода была дешевле и душ или ванну он мог принимать столько раз, сколько заблагорассудится.
Ладно, чувак, я прекрасно знаю, что ты пытался меня прервать и сказать, что никак не сможешь запустить все это на СКАНАЛИЗАТОР. Но почему бы не показать хотя бы разок, как мистер и миссис Повсюду спят под мостом в Калькутте?

Режиссерский сценарий (20)
Тень Дедушки Лоа

Эластичные, но плотно прилегающие ремни, которые расстегивать пассажирам запрещалось на протяжении всего полета, поскольку на такой высоте чрезвычайные ситуации возникали слишком неожиданно, сковывали Дональда, напоминая о смирительных рубашках и обитых войлоком палатах. Весь отсек для пассажиров при аварии мог превратиться именно в нее, в обитую войлоком палату. Однажды экспресс столкнулся с третьей ступенью ракеты, по пологой орбите вошедшей в атмосферу, но все шестьдесят семь пассажиров выжили.
Это правильно. Это разумно. Нас нужно прятать в обитых войлоком палатах от нашего собственного сорвавшегося с цепи разума .
А еще пассажирский отсек был, разумеется, чревом, в котором переносили выводок в чужое место, которого они не могли видеть. Откуда пассажирам знать, что их не привезут вместо Гонгилунга в Акру и что они, моргая на яркое солнце, окажутся не среди низкорослых и желтых, а среди высоких и черных незнакомцев.
Дональд даже на это надеялся.
Но когда банка вскрылась – исключительно для него одного, – его, в точности как и обещали, выставили в экспресс-порту Гонгилунга. Под любопытными взглядами своих спутников он механически прошел через шлюз в крытый вагон, который по движущейся ленте доставит его, как багаж, в зал прилета. Скосив взгляд в окно, он был неприятно удивлен, сообразив, что смотрит на две вещи, которых никогда в жизни не видел.
Всего в пятидесяти ярдах сосал соску в заправочном отсеке китайский экспресс, его длинные бока были маркированы красной звездой и белым солнцем. А за ним, в пелене мелкого дождя, но не скрытый ею, высился первый вулкан, какой ему довелось увидеть.
Ну надо же! Это, наверное, Дедушка Лоа! 
Известное прежде по картам обрело реальность. Гора высотой в девять тысяч футов нависла над проливом Шонгао, задумчиво дымилась, иногда шевелилась, как старик, видящий во сне свою юность, и сбрасывала пару валунов с дальнего склона. До 1941 года там тоже был пролив, который сейчас перекрывал узкий перешеек из лавы и пепла. В тот год Дедушка Лоа забрал жизни двух тысяч человек, в основном рыбаков, которых погубило цунами. Он, конечно, не попадал в категорию монстров вроде Кракатау, на счету которого было тридцать шесть тысяч жертв, но все же был могучим и опасным соседом.
По эту сторону на длинном узком острове Шонгао располагались столица Гонгилунг и еще несколько городов поменьше. За вулканом – меньший и более округлый остров Ангилам. Слева – или к востоку – цепь других островов пролегла длинной дугой, которая, если ее продолжить, привела бы к Изоле. Справа острова лежали реже и были разбросаны приблизительно по шестиугольнику. Среди ятакангских писателей расхожим приемом было сравнивать свою страну с ятаганом, навершие рукояти которого складывалось из самых западных островов. Здесь же, у рукояти, был центр контроля.
Он так засмотрелся, что, когда движущаяся лента привезла его к назначенному шлюзу зала прибытия, споткнулся, выходя из крытой кабины. Растерянно пытаясь восстановить равновесие, он едва не толкнул девушку в традиционном саронге и остроносых башмачках без пяток, которая поглядела на него с холодным презрением.
Пройдя ускоренный курс, он в основном читал и писал на ятакангском, но почти не говорил и давно не упражнялся в воспроизведении трудно дифференцируемых азиатских звуков. Пытаясь сгладить первое дурное впечатление, он все равно произнес церемонное ятакангское извинение, но она проигнорировала его настолько, что он спросил себя, не напутал ли он что-нибудь.
Пробежав глазами присланный по радиофаксу список пассажиров экспресса, она почти без тени акцента сказала по-английски:
– Вы Дональд Хоган, верно?
Он кивнул.
– Пройдите к Пятому проходному пункту. Ваш багаж доставят.
Он пробормотал «спасибо», и она хотя бы наклонила голову в ответ, но уделенное ему внимание тем и ограничилось, и девушка отвернулась приветствовать пассажиров, выходящих из соседнего шлюза. Покраснев от смущения, Дональд пересек зал к череде длинных стоек, какие встречаются в любом экспресс-порту мира. Стойки были разделены на пропускные пункты, на каждом окопались чиновник иммиграционной службы и таможенник, одетые в серовато-белые формы и черные шапочки.
Дональд кожей чувствовал обращенные на него взгляды. Он был здесь единственным европейцем. Почти все остальные были азиатского происхождения: местные, китайцы или бирманцы. У Первого пункта стояли несколько сикхов, еще в зале мелькало с десяток арабов, среди которых затесался одинокий негр, похоже, из Африки. Но никаких уступок неазиатам не делали: единственные вывески, какие он мог заметить, были на ятакангском, на китайском кириллицей или на индонезийском.
Подойдя к очереди к Пятому пункту, он встал за семьей состоятельных китайцев – явно экспатов, поскольку они тут же принялись обсуждать его на ятакангском. Их маленькая дочка, девочка лет пяти, вслух удивилась, какой он бледный и некрасивый.
Спрашивая себя, не поставить ли их на место, в отместку за собственную растерянность пару минут назад, дать им понять, что знает, о чем они говорят, он попытался отвлечься перечислением того, чем это место отличается от экспресс-зала дома. Список оказался короче, чем он думал. Отделка в режущих глаз красных и зеленых тонах соответствовала влажному тропическому климату Гонгилунга, стоящего на уровне моря, да и в предгорьях, хрящами уходящими в глубь острова, чуть прохладнее, но не намного суше. Рекламных щитов здесь было не меньше, чем дома, а вот коммерческая реклама почти отсутствовала, поскольку сферу услуг на девяносто процентов контролировало государство. Но среди плакатов было несколько политических, в том числе парочка прославляющих маршала Солукарту за его обещание оптимизировать население. Стены украшали постеры различных авиалиний: китайских, русских, арабских, японских, даже афганских и греческих. Были здесь вездесущие киоски с колоритными диковинами и сувенирами, и был виден, хотя и не слышен, тридцатитрехдюймовый экран голографического телевизора, включенного для пассажиров в зале вылета за затемненным стеклом.
Словно чтобы позлить его, очередь, куда его направили, двигалась медленнее соседних. Он уже предвидел, что станет завидовать людям вокруг, которые привыкли сидеть на полу и которым не показалось бы нелепым по-лягушачьи прыгать на корточках, когда очередь сдвинется.
Виной задержки, похоже, был стоящий перед китайской семьей японец, по всей видимости, коммивояжер из Японской Индонезии, поскольку его раскрытые сумки распирало от десятков образцов товара, который Дональд легко опознал – электрошокеры, тазеры, газовые баллончики. Чиновник за стойкой останавливался на каждом образце, всякий раз заглядывая в объемистое руководство. Дональд добавил к списку различий еще одно: дома на каждом пропускном пункте лежала бы компьютерная распечатка с указанием таможенных тарифов.
Злясь на задержку, он заметил, что очередь на Шестом пункте уменьшилась до одного человека, очень привлекательной индианки в микросари, которое оставляло открытым правое плечо и ноги до середины бедра, – насколько он слышал, индийское правительство поощряло эту моду, так как она сокращала расход ткани. Изящные ноги были обуты в золотые сандалии, длинные темные волосы уложены в высокую прическу, чтобы подчеркнуть патрицианский профиль, в левой ноздре – украшение в древнем стиле, забавный атавизм, учитывая, что в остальном внешность у нее была даже слишком современная.
Интересно, зашорены ли ятакангские чиновники настолько, чтобы, когда терка уйдет, не позволить ему с сумками перейти к соседнему пропускному пункту?
Судя по поведению китайской семьи, откровенное любопытство здесь не считалось дурным тоном. Дональд напряг слух. Поначалу он не мог разобрать слов, а потом сообразил, что таможенник коверкает свой язык, словно говорил с ребенком, а девушка все равно его не понимает.
Никто больше в его очередь пока не встал. Он было задумался, не попросить ли китайскую семью придержать его место, а потом решил, что лучше не рисковать, обращаясь к ним по-ятакангски, и подошел к девушке.
– Вы, вероятно, говорите по-английски, – сказал он.
Она повернулась к нему с очевидным облегчением, а чиновник за стойкой скривился.
– Да, говорю! – сказала она с заметной северо-западной напевностью, которую англичане окрестили «бомбейским английским». – Но я ни слова не понимаю по-ятакангски!
Потом она узнала его собственный акцент и уже готова была нахмуриться.
– Но… но разве вы не американец?
– Верно.
– Тогда…
– Я говорю на ятакангском. У нас его мало кто знает, но все же такие встречаются. Как по-вашему, в чем проблема?
Она пожала плечами, округлив глаза и подняв брови, от чего вздернулась красная точка касты на высоком лбу.
– Что вам надо? – резко спросил таможенник у Дональда.
Выискивая в долгосрочной памяти модуляции, соответствующие словам, которые он привык видеть, а не произносить, Дональд сказал:
– Дама вас не понимает. Я ей объясню, если вы мне скажете. Только помедленнее, пожалуйста.
Чиновники обменялись взглядами. Наконец цербер из иммиграционной службы сказал:
– Мы не впускаем в нашу страну проституток.
На мгновение Дональд был сбит с толку. Потом понял, что они имеют в виду, и едва не рассмеялся. Он повернулся к терке.
– Они считают вас проституткой, – сказал он и улыбнулся.
На ее лице мелькнули удивление, ужас и наконец такое же веселье.
– Но почему?
Дональд рискнул высказать догадку, к какой пришел сам.
– Вы, случайно, не вдова?
– Да… Но откуда вы?.. Ах да, конечно. Перед отъездом я попросила знакомого написать это в моем паспорте по-ятакангски.
– Нет, я не подглядел это в вашем паспорте. Так получилось, что вы нарушили несколько местных обычаев. Прежде всего одежда, которая на вас.
Девушка смущенно опустила взгляд на смуглые ноги.
– Национальная ятакангская женская одежда – саронг, который похож на ваши старомодные сари, за одним исключением: его собирают между ног наподобие турецких шаровар. Такие короткие, как у вас, юбки позволяют себе носить только обладающие большой властью женщины-менеджеры и… э… девушки веселого поведения. И во‑вторых, большинство ятакангских проституток официально называют себя вдовами: для женщины, потерявшей мужа, не считается позором для пропитания искать других мужчин.
– Силы небесные! – еще более округлив глаза, воскликнула девушка.
– И в довершение всего на письме слово, означающее «вдова», если писавший не будет очень аккуратен, вполне может превратиться в сленговый термин для обозначения «уличная девка». Посмотрим, нельзя ли это уладить.
Он повернулся к уже потерявшим терпение чиновникам и с максимальной цветистостью объяснил ситуацию. Их лица чуть-чуть расслабились, и после некоторых дебатов они предложили компромисс.
– Они говорят, – перевел Дональд, – что если вы переоденетесь во что-нибудь, что больше подходит респектабельной женщине, они вас пропустят. Вы можете взять костюм из дорожной сумки и пойти в дамскую уборную вон там. – Он показал в конец зала. – Но они советуют как можно скорее приобрести ятакангскую одежду, иначе это может повлечь за собой более неприятные последствия.
– Могу себе представить. – Девушка подмигнула. – Большое спасибо. А теперь надо посмотреть, не найдется ли чего-нибудь такое, что бы их не оскорбило.
Она порылась в сумках. Дональд, видя, что у японского коммивояжера все еще проблемы, стоял и смотрел. Наконец она извлекла длинное зеленое с золотом сари и, подняв повыше, показала ему.
– На самом деле это для приемов, но это все, что я с собой привезла. Подойдет?
Дональд получил подтверждение чиновников, что это приемлемо, и, снова поблагодарив его, она исчезла в уборной.
А коммивояжер все еще спорил. Помедлив с минуту, Дональд спросил у чиновников, которые облокотились на стойку, переводя дух, нельзя ли ради исключения перенести его сумки с соседнего пропускного пункта?..
Нелюбезно они уступили, что можно. Их угрюмость Дональда озадачила. Он даже спросил себя, не подозревают ли они, будто он ввел их в заблуждение относительно профессии девушки, или, скажем, всего лишь ожидают взятки. Но он не решался предложить что-либо: режим Солукарты мог похвастаться одним достижением, а именно искоренением взяточничества среди государственных служащих. Лишь когда его сумки наконец принесли – к немалой досаде китайского семейства, – он вдруг догадался об истинной причине.
Я ведь круглоглазый. Если бы я не говорил чуть-чуть на их языке, они бы преспокойно оставили меня ждать до Судного дня. 
Он всмотрелся в лицо иммиграционного чиновника, пока тот пролистывал зеленый американский паспорт, и по опустившимся уголкам губ понял, что его догадка верна. Дональд с трудом сглотнул. Ощущение было для него новым, и потребуется некоторое усилие, чтобы к нему привыкнуть.
– Приступим! – сказал чиновник. – Вы, я вижу, репортер. Что привело вас на Ятаканг?
Надо вести себя очень вежливо. 
– Ваша программа генетической оптимизации, – ответил Дональд, – вызвала огромный интерес.
– Это верно, – ухмыльнулся таможенник, отрываясь от досмотра имущества Дональда. – С тех пор, как о ней объявили, к нам сюда репортеры со всего мира приезжают.
– Кроме Америки, – возразил иммиграционный чиновник. – Если уж на то пошло, я слышал, что американцы и прочие, – он употребил слово для обозначения европейцев, которое приблизительно соответствовало афрамовскому выражению «бледнозадый», – отрицают правдивость этого заявления. – Он бросил на Дональда хмурый взгляд. – Вы сказали, она вызвала огромный интерес?
– Именно из-за нее меня сюда и послали.
– И, чтобы добраться сюда, вам потребовалась неделя? – скривил губы иммиграционный чиновник.
Он снова очень внимательно прочел каждую страницу паспорта. Тем временем его коллега перерыл содержимое сумок Дональда, не столько их обыскивая, сколько комкая вещи. Страдая от уязвленной гордости, Дональд стоял молча и ждал, когда досмотр им наскучит.
Наконец иммиграционный чиновник закрыл паспорт, шлепнув им по столу, и протянул другую руку. Он сказал что-то, чего Дональд не понял, и ему пришлось просить повторить.
– Покажите мне ваше доказательство безотцовства!
– У меня нет детей, – рискнул Дональд.
Подняв бровь, иммиграционный чиновник глянул на своего коллегу.
– Слушайте! – сказал он, словно обращаясь к идиоту. – Пока вы в Ятаканге, вам нельзя делать детей. Это помешает программе оптимизации. Покажите мне документ, который подтверждает, – на сей раз он употребил более простой оборот, чем вербальная скоропись первого требования, – что вы не в состоянии делать детей.
Им нужно свидетельство о стерилизации. Вот что пропустил паршивец Делаганти! 
– Я не стерилен, – сказал он, прибегнув к выражению, обозначающему импотенцию и мужскую несостоятельность того, к кому применено, и пытаясь выглядеть оскорбленным.
Иммиграционный чиновник нажал на кнопку под стойкой и повернулся вместе с вращающимся креслом. В дальней стене открылась дверь, за которой возник мужчина в медицинском комбинезоне с аптечкой в руке, штемпельной коробочкой и толстым справочником. Увидев Дональда, он остановился как вкопанный.
– Вот этот? – переспросил он.
Получив в ответ утвердительный жест, он ушел за дверь, где, наверное, заменил свою аптечку на другую, похожую. Вернувшись, он поглядел на Дональда изучающе.
– Вы говорите по-английски? – вопросил он.
– И по-ятакангски тоже! – отрезал Дональд.
– Вы понимаете, что необходимо сделать?
– Нет.
– По закону, все иностранцы, въезжающие в нашу страну, должны быть стерильны. Мы не хотим, чтобы вы загрязняли наш генофонд. У вас нет свидетельства о стерильности?
– Нет.
Что они собираются делать? Отослать меня назад? 
Мужчина в комбинезоне полистал свой справочник и нашел таблицу дозировок. Проведя пальцем по столбцу до нужной графы, он со щелчком открыл аптечку.
– Это полагается жевать, потом проглотить, – сказал он, протягивая белую пилюлю.
– Что это?
– Это на сорок восемь часов стерилизует мужчину вашей расы и телосложения. В противном случае вам предоставят на выбор три варианта: вы дадите согласие на немедленную вазэктомию, вы согласитесь подвергнуться радиационному облучению, достаточному, чтобы лишить дееспособности ваши половые железы, или вы можете ближайшим же рейсом покинуть страну. Это понятно?
Дональд медленно протянул руку за пилюлей, жалея, что не может вместо этого сломать шею наглому желтопузому.
– Дайте мне ваш паспорт, – продолжал мужчина в комбинезоне, переходя на ятакангский.
Из штемпельной коробочки он извлек самоклеящийся ярлык, который налепил на переднюю обложку паспорта.
– Вы это сможете прочесть, да? – сказал он, снова вернувшись на английский и показывая наклейку Дональду.
Там говорилось, что если владелец паспорта в течение ближайших двадцати четырех часов не явится в больницу на обратимую операцию по стерилизации, его заключат в тюрьму сроком на один год и депортируют с конфискацией всего имущества.
Пилюля на вкус была сплошь пыль и пепел, но ему пришлось ее проглотить, а вместе с ней и почти неконтролируемую ярость при виде ликования, с которым узкоглазые недоноски наблюдали за унижением белого человека.

Прослеживая крупным планом (18)
В дни моей молодости

Виктор Уотмог выждал, пока за его женой Мэри не закроется дверь ванной комнаты, потом еще немного, пока раздастся плеск воды, означавший, что она легла в ванну. Потом пошел к телефону и дрожащими пальцами набрал номер.
Ожидая соединения, он слушал тихий шорох ветра в листве деревьев возле дома. Его воображение превратило перестук веток по крыше в барабанный бой, под который, словно муравьи на марше, чужие дома вползали на гребень холма, на который выходили его окна. Они оккупировали дальний склон точно армия, окопавшаяся перед штурмом высоты, которую все равно невозможно защитить. Еще несколько лет, и элегантная вилла посреди холмистой равнины, куда он вынужденно удалился на покой, попадет в окружение. Он скупил, сколько смог, окрестной земли, ведь когда на горизонте показались застройщики, никто из его соседей не упустил свой шанс получить баснословную прибыль и продать свои участки за ту сумму, какая ему по карману. Но кто теперь купит у него эту пустую землю, если не те самые застройщики, которых он так ненавидит?
Он мрачно нахмурился, представив себе, как по застроенному району слоняются по ночам банды буйных подростков и бьют окна, как мальчишки лазят к нему через забор за яблоками, вытаптывают его любовно ухоженные клумбы и растаскивают блестящие, как драгоценности, голыши из сада камней, которые он привез из десятка различных стран.
Ему вспомнился чернокожий мальчик, который однажды забрел к ним в поместье – Виктору было тогда лет восемнадцать, – чтобы украсть яйца. Этот мальчишка больше не возвращался, да и вообще едва ноги унес. Но попробуй только отделать палкой какого-нибудь грязного сорванца в этой новой Великобритании, и уже через час у тебя на пороге будет стоять полицейский с письменным обвинением в нападении, отвечать на которое придется в суде.
Загорелся экран телефона, а в нем засветилось во всем обаянии юных двадцати лет лицо Карен. Внезапно его снова катапультировало в настоящее, и он забеспокоился, а как выглядит на ее экране сам он. Пожалуй, не так уж плохо, заверил он себя: для шестидесяти лет он еще видный мужчина, тело он сохранил жилистое и крепкое, а припорошившая виски и бороду седина только придает ему внушительности.
– О… привет, Вик, – без особого энтузиазма сказала Карен.
Неделю назад он совершил поразительное открытие, которое подорвало его догматичное отвращение к современной Великобритании. В лице – или, точнее, в теле – Карен он открыл, что перебросить мостик через разделяющую поколения пропасть все же возможно. Он познакомился с ней в тихой гостинице в Челтенхэме, в бар которой заскочил выпить после совещания со своими юристами, увлекся разговором с ней и без особой суеты был приглашен наверх в ее номер.
Разумеется, она была не местной. Она училась в Бристольском университете и в эти края приехала на несколько дней, чтобы проверить какие-то древние записи в рамках программы исторических исследований.
Она стала для него откровением: с одной стороны, ее интересовало все, что он мог рассказать о юности, которую провел отчасти в различных школах дома, отчасти в Нигерии, где его семья все цеплялась и цеплялась за свои дома и посты, пока наконец ксенофобия восьмидесятых не сделала их положение невыносимым, с другой стороны – она была прозаичной в том, что касалось секса, поэтому он даже не почувствовал себя неловко из-за собственной ослабевшей потенции. Он был женат уже трижды, но ни с одной из жен – и меньше всего с Мэри – не испытывал такого неподдельного наслаждения.
Может, и правда было что-то, что оправдывало перемены в его мире.
Кашлянув, чтобы прочистить горло, он улыбнулся.
– Здравствуй, Карен! – с грубоватым добродушием сказал он. – Держишься молодцом?
– Ага, спасибо. Немного занята. Экзамены на носу, и вообще жизнь суматошная. Но в остальном все путем. А ты?
– Лучше, чем за многие годы. И надо ли говорить, что этим я обязан тебе? – Он постарался произнести эти слова так, чтобы они прозвучали лукаво и заговорщицки.
Что-то – нет, кто-то! – шевельнулся на плохо сфокусированном фоне в задней части комнаты, где стоял видеотелефон Карен. Размытая человеческая фигура. Виктор ощутил спазм тревоги. Он-то думал, что ему нужно осторожничать из-за Мэри, но почему-то ему не приходило в голову, что скрываться придется и Карен.
– Ну… э… Я вот зачем тебе звоню. Я собираюсь приехать на днях в Бристоль. У меня там есть кое-какие дела. Я думал, что мог бы к тебе заскочить.
Голос – мужской голос – сказал что-то, но микрофон не уловил слов, и Карен бросила говорящему: пусть на минутку «застегнется». Виктор добросовестно добавил это выражение в словарик современных фраз, который решил составить, чтобы не казаться невыносимо древним. Теперь говорят «древний», а не «старомодный» или даже «отсталый»; вместо того, чтобы велеть заткнуться, теперь говорят «застегнись». С добродушной насмешкой приятеля называют теперь «кровосос» или «паршивец», потому что такие эпитеты, как «гад» и «гомик», перестали быть бранными и перешли в разряд описательных. Когда ему было столько же лет, сколько сейчас Карен, нельзя было даже помыслить о том, чтобы отдавать предпочтение людям одного с тобой пола, но, рассказывая о каком-то своем знакомом, она произнесла слово «гей» походя, как если бы говорила, что у него рыжие волосы, и это глубоко его огорчило.
С другой стороны, ей удалось создать впечатление, что отпраздновать свой двадцать первый, возможно, не так уж и плохо: отбрасываешь все бессмысленные предрассудки прошлого века и радуешься миру, принимая его таким, как есть, со всеми его недостатками.
– Ну, боюсь, это будет не слишком удобно, – сказала Карен. – Я же сказала, экзамены на носу…
– Но тебе ведь вредно перетруждаться перед экзаменами, а? Вечером надо расслабиться, это только на пользу. – Виктор постарался произнести это как можно более вкрадчиво и убедительно.
– Да застегнись же, Брайан! – бросила она куда-то в сторону размытой фигуры. – Если вы с Томом не можете вести себя тихо, я вас вышвырну. Извини, Вик, – добавила она, снова поворачиваясь к камере. – Но… Нет, лучше не стоит. Но все равно спасибо.
Застывшее мгновение, полная тишина, которую нарушал только плеск воды: Мэри выбиралась из ванны.
Наконец, Виктор, уже сознавая, что это выходит одновременно глупо и раздраженно, но не в силах справиться с собой, сказал:
– Но почему?!
– Послушай, Вик, мне правда очень, очень жаль. Мне не следовало этого делать, потому что потом я поняла, что ты все раздуешь до небес, а я не могу. И откровенно говоря, не хочу, но даже если бы и хотела, то все равно не смогла. Просто я случайно оказалась в Челтенхэме, где у меня никого знакомых нет, а ты подвернулся, когда мне было одиноко, и был очень-очень милым. И это был очень интересный вечер, мне понравилось слушать о старых временах, особенно то, что ты говорил про Африку, потому что, вернувшись, я смогла рассказать Тому кое-что, чего он не знал, а ведь он родом оттуда…
– Но если ты серьезно это говоришь, то почему бы тебе не?..
– Вик, мне ужасно жаль, честное слово, жаль. Наверное, надо было сразу тебе сказать, но я не знала, как ты среагируешь, а мне не хотелось тебя расстраивать, потому что уйма людей и впрямь немного расстраиваются.
На лице у нее возникло несчастное выражение – он ни за что бы не поверил, что это притворство.
– Понимаешь, я как бы сговорена. Мы живем втроем: я, Брайан и Том, и у нас почти настоящая семья, и я просто не хожу налево, разве что… ну, сам понимаешь – случайность. Я ведь была далеко от дома, копалась в дурацких старых приходских записях. Ну что тут еще скажешь? Было бы очень мило, если бы ты заскочил поздороваться, когда будешь в Бристоле, но ни на что большее не надейся. Это ведь не слишком прямолинейно?
Прошлое мертвенной хваткой сжало мозг Виктора. Всмотревшись в фон за обеспокоенным лицом Карен, он различил две фигуры, после ее требований заткнуться застывшие как на фотографии. Как на размытой, старой фотографии, но общий смысл они передавали верно: двое мужчин, один бледный, другой темный, оба голые по пояс, на плечах у темного – размытая светлая полоса. Иными – недвусмысленными, мучительно болезненными – словами, два парня Карен сидят на чем-то низком, вероятно, на раскладном диване, и один обнимает другого.
И этот «другой» – она только что сама сказала – африканец.
На втором этаже открылась дверь ванной. Механически он выключил телефон и механически от него отошел. Ярость мешала ему сосредоточиться, не давала связно думать. В дверях появилась в купальном махровом халате Мэри и попросила набрать на пульте роботизированного бара комбинацию ее любимого коктейля.
Он раздраженно подчинился, сознавая, что ни в коем случае не должен дать воли гневу, и тем не менее никак не мог придать лицу веселое выражение. Мэри – что было неизбежно – спросила:
– Кому ты звонил?
– В Бристоль, – ответил Виктор, более или менее избегая лжи. – Я размышлял о строительстве там жилых домов и подумал, может, стоит продать землю здесь и переехать куда-нибудь, где поменьше народу.
– И что они сказали?
– Безнадежно.
Мэри попробовала свой коктейль, нахмурилась. Она теперь часто хмурилась, и от этого на когда-то хорошенькое лицо легла сеть старческих морщин. Виктор отметил этот факт и отстраненно удивился, как один короткий звонок изменил реакцию – всего час назад она бы отреагировала совершенно по-другому.
А потом, пьяный воспоминаниями о Карен, стал думать: Будь под рукой молоденькие, я мог бы уйти от нее, погулять вволю, пока у меня еще есть потребность… 
Для молодых современного мира подобные мысли в его возрасте показались бы нелепыми, но он так и не приспособился к современному миру. И теперь со смирением признал, что никогда не приспособится. Отпраздновать свой двадцать первый – привилегия, которую у него украло время.
– Какая гадость, – сказала Мэри. – Ты уверен, что правильно набрал комбинацию?
– Что? А, черт подери! Конечно, уверен! Из робобара уже несколько дней идет сплошная гадость, а до выходных никто не сможет прийти его починить.
– Вот и говори после этого о прогрессе! – Мэри помрачнела. – Наш бой в Лагосе скорее бы умер, чем так испортил коктейль.
Она все равно, пусть и морщась, допила остаток и отставила бокал.
– Тогда пойду оденусь, – сказала она. – К скольким нас ждут Харрингэмы? К двенадцати или к половине первого?
– К двенадцати, – ответил Виктор. – Лучше поторопись.
Когда она ушла, он смешал коктейль и себе – вручную – и встал с ним у окна во всю стену, откуда были видны наползающие орды безликих домов. Мысли мелькали у него в голове точно череда проекционных слайдов, которые перемешали так, что они утратили связный порядок.
…На этом треклятом острове более ста миллионов человек, а черным позволяют приезжать и уезжать, когда вздумается. 
Она выглядела такой милой девушкой, и вдруг, оказывается, она… 
Чертов робобар стоил целое состояние, а работает через раз. То и дело приходится посылать его к ремонтникам, а те неделями заставляют тебя ждать. Дома этим занимались слуги, и если один из них работал кое-как, всегда можно было нанять и натаскать другого. 
Испорченные, извращенцы, одержимые сексом, как те черные свиньи, в которых мы пытались вбить культуру и разум! 
Но как сказать это Карен, как заставить ее понять? Как объяснить ей, как показать простор и подлинную вольность, с которыми мне пришлось распрощаться? Мэри понимает, она из того же теста. Если не что иное, у нас хотя бы обиды общие… 
А это означает, тупо осознал он, что его мимолетной мечте оставить жену и, пока еще у него не вышли все силы, удариться на несколько лет в разгул, никогда не суждено сбыться. Его брак с Мэри выдержал, прочие – с девушками, родившимися в Англии, – распались. И с ней тоже было так: она тоже была раньше замужем за человеком, который не понимал. Их семейным ссорам не нужно искать ни объяснений, ни извинений: она испытывала то же гнетущее разочарование, что и он.
Кое-кто, вернувшись домой после того, как их согнали с насиженных мест, отобрали хорошо оплачиваемые посты в Африке или Азии, приспособился, согласился на много худшие дома и снова пробился наверх.
Виктор пытался снова и снова, но это просто не для него: рано или поздно наступал кризис, он выходил из себя, затем следовала жалоба, собеседование у руководства, и… Бедным он не был, на жизнь им хватало. Но в этой жизни не было смысла и почти никаких занятий.
Он захотел повернуть время вспять и не смог.
Но хотя бы им с Мэри не разрешили завести детей – отведенный ему максимум в числе трех он использовал в своем втором браке, и двум сыновьям и дочери теперь за двадцать, а значит, они, возможно, чудом избежали полного воздействия гнили, которая развратила Карен.
А если нет…
Но лучше этого не знать. Если он не может получить от жизни того, чего единственно хочет – вернуться в колониальное общество, в котором его воспитали, – он предпочел бы, чтобы мир отвернулся от него и оставил хандрить без помех.

Режиссерский сценарий (21)
Спешка

Вдоль стены громадного, размером с тронный зал офиса расположились Джи-Ти Бакфаст с лицом как грозовая туча, скелетоподобный доктор Рафаэль Корнинг от Государства, Гамилькар Уотерфорд и Э. Проспер Рэнкин. Перед ними сидят, придвинув стулья друг к другу – точь-в-точь подсудимые, которым отказали как предоставить адвоката, так и предъявить обвинение, – Норман Хаус и Рекс Фостер-Стерн.
– Просочилось, – сказала Старушка Джи-Ти, и трое на ее флангах кивнули разом, точно персонажи мультика.
Виктория? 
Это имя пронеслось в голове Нормана как метеор, и хотя он затоптал его след – черт, черт, это невозможно!  – оно все же оставило по себе выжженную полосу.
– Прошу прощения, Джи-Ти, – сказал он, – я не совсем понимаю. Я думал, что первой утечки следует ждать на волне скупки акций ПРИМА, а она началась только сегодня утром.
– Факт остается фактом, – не отступила Старушка Джи-Ти. – Верно я говорю, Проспер?
Рэнкин нахмурился и, не спуская глаз с Нормана, снова кивнул.
Но явные и самого его удивившие успехи последних нескольких дней подарили Норману пьянящее чувство веры в себя.
– Кто и до какой степени может быть посвящен в тайну? – спросил он.
– Единая Европа, – ответил, откусив название, словно жевал шоколадный батончик, Уотерфорд. – Вся в целом, если судить по тому, что доносят наши информаторы.
– Соответственно, – сказала Старушка Джи-Ти, – нам придется пересмотреть все, что касается этого проекта, который основывался на строжайшей секретности. Затраты, прогнозируемые сроки, дивиденды…
– Люди, – вмешался Рэнкин. – А это гораздо важнее, Джи-Ти. Нам придется перетрясти всех сотрудников корпорации и вывернуть им карманы.
– Что по-прежнему остается на вашей ответственности, Норман, – подтвердила Джи-Ти.
– Минутку-минутку, – отозвался Норман, понимая, что идет на отчаянный шаг.
Виктория? Подобные поиски будут не только тратой времени, из-за них и я попаду под микроскоп, ведь речь здесь идет не о миллионах, о миллиардах .
– Я согласен с Норманом, – неожиданно сказал Фостер-Стерн. – Мне не нравятся подобные заявления, когда нет подкрепляющих их доказательств, Джи-Ти. Вы сознаете, что ставите под сомнение лояльность всего моего подразделения? Это ведь мы обрабатывали гипотетические сценарии.
Бесконечные просторы зеленых распечаток Салманасара на мгновение застили Норману глаза. Ужасала сама мысль о том, что придется пройти через все это с самого начала, переработать гипотетический план с учетом нарушения секретности.
А также, что ни говори, Виктория все-таки существовала в его жизни.
– Джи-Ти! – с нажимом сказал он. – Давайте начистоту, ладно? Думаю, сейчас вы сделали кое-что, чего никогда раньше в своей карьере не допускали. Вы не замечаете очевидного.
Джи-Ти побагровела и готова была взвиться. Норман годами восхищался ее талантом, а когда обнаружил, что она не знает, что один из ее собственных вице-президентов мусульманин и потому не пьет, это пробило брешь в стене неподдельного уважения, и он предположил, что она не поддерживает активно современную политику по привлечению чернокожих к экономике и менеджменту, а только лишь мирится с ней.
И все равно он сам удивился собственным словам: отчитывать основательницу «Дженерал Техникс» было явным отклонением от привычной всем модели поведения.
– Что же именно? – холодно отчеканила Джи-Ти.
– Я был слишком поглощен африканскими аспектами проекта, чтобы следить за тем, что делают другие подразделения, – сказал Норман, импровизируя на ходу. – Но если вдуматься, данные, которые мы закладывали в Салманасара, должен же был кто-то собирать. Э… да вот вам пример. Наши оценки рыночной себестоимости проекта включают такие аспекты, как транспортировка сырья, поднятого с ПРИМА. Эта информация уже была у нас в банке данных или нам пришлось ее искать?
Джи-Ти и Рэнкин обменялись взглядами. Немного помолчав, Рэнкин сказал:
– Ну, до недавнего времени африканский рынок не имел для нас особого значения.
– Иными словами, нам пришлось поручить кому-то навести справки, – отрезал Норман. – Еще один фактор: мы сравнительно плохо представляем себе ментальность тех или иных африканских народов, поэтому намереваемся рекрутировать бывших колониальных советников, которые помогут нам избежать глупых промахов. Салманасару предложили приблизительное число потенциальных рекрутов. Откуда взялись эти цифры?
– Мы получили их из нашего лондонского офиса, – проворчала Джи-Ти.
– А они их откуда взяли? Готов поспорить, заказали обзор, и кто-то заметил, что «Дженерал Текникс» интересуется чем-то, до чего ей раньше не было дела. Добавьте еще один, кто у нас есть на месте в Бенинии?
– Но… – начал Уотерфорд.
– Никого, – не дожидаясь его слов, сам ответил Норман. – У нас есть представители в Лагосе, Аккре, Бамако и других крупных городах западноафриканского региона, но Бениния – мелкая, богом забытая дыра, вне сферы наших интересов. Бамако находится на бывшей французской территории, Лагос и Аккра некогда принадлежали англичанам, а куда бывшие колонии отсылают на обработку свои коммерческие и правительственные сводки?
Уже само непонимание в лице Джи-Ти стало для Нормана великой наградой.
– Вижу, к чему вы клоните, – протянул доктор Корнинг. Это были первые слова, какие он произнес с начала совещания. – Экс-колониальные державы предоставляют своим бывшим протекторатам скидку на компьютерное время, которая для них настолько существенна, что они предпочитают полагаться на информационный центр в Фонтенбло, а не развивать собственную компьютерную базу.
– Спасибо, доктор, – победно сказал Норман. – Надо ли раскладывать по полочкам, Джи-Ти? Наша корпорация – все равно что государство в государстве. Как сказал мне Элиу, когда впервые заговорил о бенинском проекте, мы могли бы купить и продать с дюжину слаборазвитых стран. Любой наш шаг не может не привлечь внимания европейских конкурентов, и готов побиться об заклад, такие корпорации, как «Крупп», «АйСи» и «Ройял Датч Шелл», давно уже тайно скупили коды доступа к центру в Фонтенбло, что сводит на нет любые попытки сохранить секретность. И в любом случае Совет Единой Европы вполне правомерно заинтересован в том, чтобы крупные доходные проекты доставались не нашим, а европейским фирмам. Европейские власти могли передать информацию, которую собрали их разведслужбы, и сделали это вполне легально. Что до того, что о Бенинском проекте знает вся Единая Европа, то, думаю, вы недооценили положение. Готов поспорить, Совкомпекс уже оценил наш проект, и к сегодняшнему дню, по всей вероятности, данные заложили в Конфуция в Пекине!
Норман с удовольствием отметил, что Фостер-Стерн энергично кивает.
– Но если вы правы… – пораженно сказала Джи-Ти, – а я признаю, что так, черт бы все побрал, возможно, и есть! Если вы правы, то пора отказываться от самой идеи!
– Джи-Ти, я же сказал, что вы не замечаете очевидного! – воскликнул Норман. – У нас есть одно, чего нет и никогда не будет у Единой Европы, чего не может быть у русских и о чем китайцы не могут даже мечтать. У нас есть ПРИМА, он запущен и расположен над залежами сырья, достаточного, чтобы стать базой для Бенинского проекта. Где Единая Европа возьмет сырье в соответствующих объемах? Это же старейшая индустриализированная область в мире, их запасы угля и железа исчерпаны. В качестве возможного конкурента меня волнует только Австралия. Этот континент – единственный регион добычи, который еще не был разработан полностью. Но Австралия известна дефицитом населения. Где они найдут десять тысяч свободных техников, чтобы разом развернуть проект в Бенинии хотя бы на первоначальных стадиях, не говоря уже о фазе собственно развития?
– Не найдут, – авторитетно заявил доктор Корнинг.
Возникла пауза. Наконец Джи-Ти, глядя на руки, чтобы не встречаться взглядом с Норманом, сказала:
– Приношу вам мои извинения, Норман. Я пришла к скоропалительному выводу, что мы тут имеем дело с обычным экономическим шпионажем. Мне странно такое признавать, но… Думаю, я просто не привыкла к проектам столь колоссальных масштабов. По крайней мере, себе в оправдание могу указать на тот факт, что Рафаэль не поправил меня от имени Государства, которое, напротив, привыкло иметь дело с такими гигантскими предприятиями.
– Государство, – с мрачным юмором ответил Корнинг, – также привыкло иметь дело с высокоэффективным и систематическим шпионажем.
Гамилькар Уотерфорд все это время о чем-то молча размышлял, но теперь подал голос:
– Если то, что говорит Норман, верно – в особенности относительно способности крупных европейских корпораций взломать компьютерную защиту и получить доступ к обрабатываемой в Фонтенбло информации, а я склонен считать, что в этом что-то есть, – то как нам тогда минимизировать их вмешательство? У меня сложилось впечатление, что мы можем только одно: максимально ускорить работы по проекту.
Корнинг кивнул.
– Если Единую Европу, Россию и Австралию, вероятно, можно сбросить со счетов, китайцы вполне могут решить, что им выгодно поморить свое население голодом еще поколение-другое, чтобы перекупить бенинский плацдарм. В последнее время им, как известно, прискорбно не везло на Африканском континенте, но они не оставляют попыток там зацепиться.
– У меня есть предложение, – смакуя свой триумф, сказал Норман. – Попросим Салманасара выбрать оптимальный план изо всех рассмотренных на данный момент и немедленно отправим этот план в Порт-Мей. Тем временем, пока идут переговоры, мы можем попросить его оценить вероятность того, что конкурентам станут известны детали проекта. Оборудование в Фонтенбло самое современное, но Салманасар все же мощнее любого другого компьютера в мире, а это еще один туз у нас в рукаве.
– Звучит разумно, – одобрила Джи-Ти. – Норман, сможете узнать у Элиу, сумеет ли он выехать в ближайшее время?
– Сразу могу сказать, сумеет, – объявил Норман. – С того самого момента, когда президент Обоми выступил с публичным заявлением об ухудшении здоровья, Элиу не терпится уехать.
Джи-Ти хлопнула ладонью по столу.
– Значит, договорились. Благодарю вас, господа, и снова примите мои извинения, что меня так занесло.
В кабине лифта, в котором они спускались вместе, Корнинг сказал Норману:
– Кстати, Джи-Ти – не единственная, кто должен перед вами извиниться. Когда Элиу сказал, что вы самый подходящий человек на место руководителя Бенинского проекта, мы проверили все, что у нас на вас есть, и наши компьютеры сказали, что Элиу, по-видимому, ошибся. По этой причине я не знал, что о вас думать. Но сегодня вы продемонстрировали, что способны всесторонне рассмотреть ситуацию, а сегодня такой талант – редкость. Просто взял и проявился, а? Даже в эпоху Салманасара реального опыта ничто не заменит.
– Разумеется нет, – ворчливо пробормотал из другого угла кабины Фостер-Стерн. – Компьютеры вроде Салманасара реальностью не занимаются. Все, что происходит в его замороженном мозгу, на девяносто пять процентов гипотетично.
Кабина остановилась, и двери открылись на этаже Нормана. Протянув руку, Корнинг закрыл ладонью огонек датчика, чтобы помешать им автоматически закрыться.
– Кто-нибудь из вас играет в шахматы? – спросил он.
– Нет, по мне уж лучше го, – сказал Норман и подумал, сколько труда и сил потратил на то, чтобы овладеть этой игрой как хобби, какое подходит к выброшенному теперь имиджу управленца.
– Я сам предпочитаю L-игру, – сказал Корнинг, эдакая стандартная уловка, чтобы перещеголять собеседника. – Но принцип у всех один. Про шахматы я заговорил только потому, что в руководстве по ним наткнулся на одну фразу. Автор написал, что лучшие «мелодии» в реальности так никогда и не играют, потому что оппонент, разумеется, распознает их на уровне увертюры. И потому он целую главу назвал «Неуслышанные мелодии» и привел в ней комбинации, которые были бы гениальными, если бы другой игрок повел себя так, как от него ожидают. – Он слабо улыбнулся. – Полагаю, Джи-Ти расстроена отказом наших противников сотрудничать.
– Или же девяносто пять процентов своей жизни проводит в воображаемом мире, как Салманасар, – шутливо откликнулся Норман. – На мой взгляд, недурной рецепт для того, чтобы кое-как брести по жизни. Впрочем, Джи-Ти едва ли стоит в этом обвинять – si momentum requiris.
Он жестом обвел окружающее их великолепие небоскреба «Джи-Ти». Избитая латинская цитата также относилась к тому периоду, когда он по кирпичикам выстраивал свой тщательно разработанный имидж.
Тут, к некоторому удивлению, Норман обнаружил, что Фостер-Стерн уставился на него, пораженно открыв рот.
– Что-то не так? – спросил он.
– Что? О… нет! – Фостер-Стерн оправился и ошарашенно покачал головой. – Нет, просто вы только что подали мне интересную мысль. И более того, наши психологи с такой ко мне ни разу не приходили, а это о чем-то да говорит. Они пачками несут ко мне в кабинет дурацкие, недодуманные идеи…
Норман недоуменно ждал. Фостер-Стерн едва ли был экспертом в теории информации, иначе был бы слишком занят в собственной области, чтобы принять назначение на пост, какой имел в совете директоров «Джи-Ти», но поскольку подразделение проектов и планирования всецело полагалось на компьютеры, он не мог быть и полным профаном.
– Только послушайте! – продолжал Фостер-Стерн. – Вам известно, что мы раз за разом пытались заставить Салманасара оправдать ожидания теоретиков и начать вести себя как сознательное существо?
– Разумеется.
– И… ну, не получается. Как определить, превратился ли он в таковое, само по себе проблематично, но психологи говорят, что смогли бы распознать личное предпочтение, например, пристрастие, основанное не на запрограммированных фактах, а на некоем предубеждении.
– Но если такое случится, разве Салманасар не станет бесполезен? – возразил Корнинг.
– Вовсе нет… В большинстве предлагаемых ему проблем элемент эгоизма отсутствует. Он сможет проявиться в какой-нибудь программе, которая, грубо говоря, непосредственно скажется на его собственном будущем. Ему придется заявить что-нибудь вроде: «Я не хочу этого делать, потому что мне от этого будет неудобно». Вникаете? А я начинаю спрашивать себя: может, причина, почему он ведет себя не так, как мы ожидали, как раз в том, что вы сейчас привели в качестве примера, Норман.
Норман покачал головой.
– Что разумное и, подчеркиваю, живое существо может девяносто пять процентов своего существования жить в вымышленном или гипотетическом мире? Салманасар – сплошь сознание, но без намека на подсознание, ну, может, только в том смысле, что до своих баз памяти ему нет дела до тех пор, пока он не подключает их для решения проблемы, к которой они применимы. Надо будет попытаться достаточно долгий период прогонять через него программы реальной жизни в реальном времени, и ничего больше. Может, тогда мы чего-то добьемся.
Фостер-Стерн как будто не на шутку разошелся. Заразившись его энтузиазмом, Норман и Корнинг не заметили, что еще двое сотрудников «Джи-Ти» терпеливо ждут, когда начальство закончит и даст им тоже воспользоваться лифтом.
Осознав внезапно их присутствие, Норман сказал:
– Что ж, увлекательная возможность, но, боюсь, совсем не по моей части. Э… вы ведь не станете гонять свои программы, пока мы не закончим с большим проектом, правда?
– Ну конечно нет. Только на вычистку гипотетических данных, возможно, уйдет больше месяца, и еще целый год – на улаживание всех формальностей, учитывая, как корпорация распланировала компьютерное время. И тем не менее… Черт, мы ведь лифт занимаем, а? До скорого, Норман, и мои поздравления. То, что вы сейчас проделали наверху, было потрясающе.
Норман вышел в коридор, чувствуя, как его подхватило и уносит течение. Случилось что-то, что как будто вознаградило его за тяжелый труд, недосыпание и даже несварение желудка, которым он мучился последние несколько дней. Но победа над Джи-Ти не оставила ему сил додуматься, что бы это могло быть.
Но однозначно было одно, и это окончательно развеяло его эйфорию: теперь его определенно забросят в самое сердце Бенинии, а он ведь все еще к этому не готов.

Контекст (18)
Зок

* Сверхкрупный план.
** Средний дальний план.
*** Свероссверос крупный план.
**** Заднего язычка.

* Очень дальний план.

* Сумма в каждой колонке: еще один суперхит планетарного масштаба для «ЕМ Тридцать Один»; трансляция по любому каналу, вещающему на зону Тихоокеанского конфликта, запрещена.

Режиссерский сценарий (22)
Цена допуска

Некоторое время спустя кипящему от возмущения Дональду пришло в голову, что он, наверное, предвидел унижение, какому его подвергнут. Мысль была иррациональной, но это его не встревожило. Он даже почерпнул утешение в том, что причиной того странного состояния сознания во время перелета, когда он думал дикие мысли об Одине-Одиссее, стало как раз предчувствие этого жеста, которым его лишат мужественности.
Разумеется, такая формулировка была чистейшей глупостью. Он и сам раньше подумывал об обратимой стерилизации, но потребность в ней никогда не возникала: все терки, с кем ему доводилось сталкиваться, ездили в клинику, где им вводили крохотные подкожные капсулы, запаса прогестинов в которых хватало, чтобы целый год не бояться случайно забеременеть. Но он был вдали от дома и привычного уклада, к тому же все, что он считал привычным, вдруг стало на дыбы и разодрало его, да и вообще подсознание плохо поддавалось на убеждения. С животным упорством оно цеплялось за утешительную мысль, что на самый худший случай мужчина способен зачать мужчину.
Он, однако, был в Ятаканге. Пройдя насквозь здание экспресс-порта, прикорнувшее под защитой бетонной подушки с обязательным толстым слоем земли поверх и высаженными деревьями, он оказался на выходящей на площадь лестнице, где его осадили десятки, сотни ятакангцев, причем кое-кто обращался к нему на пиджин с примесью голландских и английских слов. Носильщик вывез на самоходной тележке его багаж и застыл в ожидании платы за услуги.
Я забыл поменять деньги. Интересно, мне с документами хоть сколько-нибудь дали? 
Он точно помнил, что видел конверт с кредитными карточками, а вот были ли наличные? Порывшись по карманам, он достал конверт, где оказалось с десяток хрустящих бумажек по десять тал, стоимостью… гм… центов шестьдесят каждая. Отдав их носильщику, он некоторое время постоял рядом со своими сумками, время от времени хмуро поглядывая на подростков, которые, столпившись вокруг, наперебой предлагали найти такси, поднести сумки, купить сувениры и тошнотворно липкие сладости или просто пялились на круглоглазого. Все мальчишки были в серо-белых, зачастую грязных штанах и тужурках, девчонки – в саронгах двадцати различных цветов от черного до золотого.
На стоянке, протянувшейся вдоль здания экспресс-порта, выстроились такси на электрической и человеческой (последних было больше) тяге, так называемые «риксы», а также два-три современных автобуса китайского производства. Еще тут был целый ряд крикливо раскрашенных киосков из тонкой непромокаемой ткани, натянутой на каркас из бамбука или его пластмассовой имитации. Перед ними расхаживал полицейский и хмурился на продавцов, а в ответ получал пустые улыбки. Покопавшись в памяти, Дональд определил, что перед ним. Режим Солукарты суеверий не поощрял, но, если верить вывескам над крохотными лавочками, именно тут пассажир, отправляясь в дальний путь, мог принести любому божеству на свой вкус искупительную или благодарственную (за благополучное возвращение из дальних стран) жертву. И дела у торговцев шли бойко: за то короткое время, что он стоял на ступенях, к ним подошли пять-шесть человек. Каждый взял крохотный конус благовоний и – многократно прикладывая руки ко лбу и сердцу – поставил его куриться или поджег узкую бумажную ленточку с напечатанной на ней молитвой, а потом стал смотреть, как, дымя и искрясь, она обращается в ничто.
Искоса глянув на нависшую над городом громаду Дедушки Лоа, выступившего из-за пелены едва сеющего дождя, он подумал, что ятакангцев едва ли можно винить за желание придерживаться старых обычаев.
– А, мой американский друг, – произнес у его плеча мягкий голос. – Спасибо вам еще раз, мистер…
Автоматически назвав свою фамилию, он повернулся и увидел перед собой индианку. В ниспадающем до земли свободном сари она выглядела еще более грациозной и элегантной, чем раньше, хотя то и дело поправляла складки, и было очевидно, что она не привыкла к одежде, которая так стесняет движения.
– Вы риксу ждете?.. Нет, вижу, тут их полно. Тогда чего же?
– Просто осваиваюсь. Я никогда тут раньше не был. – Он произнес эти слова с пустой и холодной вежливостью, хотя при этом умом сознавал, что она одновременно и красива, и эмансипирована. То, чему несколько минут назад подверг его ятакангский врач, словно на время заморозило нормальную мужскую реакцию.
– Тем не менее вы говорите по-ятакангски, и, по-видимому, хорошо, – сказала девушка.
– Мне хотелось выучить какой-нибудь неиндоевропейский язык, а этот показался самым подходящим, поскольку за него мало кто брался… Вы направляетесь в Гонгилунг?
– Да, у меня заказан номер в отеле. Кажется, он называется «Патриотическая гостиница».
– И у меня тоже.
– Тогда поедем вместе, ладно?
Чего удивительного в совпадении? Да и какое тут совпадение? «Патриотическая гостиница» была единственной в Гонгилунге, которая обслуживала озападнившихся постояльцев, и если там имелись номера, ее выбирали автоматически.
– Или вы предпочли бы взять риксу? У вас ведь их в Америке нет, правда?
Ну конечно, индийское слово «рикша»! От того же корня было, вероятно, произведено и современное ятакангское «рикса».
– А у нас не слишком много багажа? – спросил Дональд.
– Разумеется нет. Эти водители с виду такие же крепкие, как и у меня дома. Едем? Эй, вы там!
Она энергично замахала первому риксе в очереди, и, вертя педали, он подкатил им свою забавную пятиколесную повозку. Как и пообещала индианка, на количество багажа он не пожаловался, только нагрузил его на заднюю платформу, пока не просела рессора, а затем открыл перед ними низкие дверцы.
Сиденье было узким, и им пришлось сидеть, почти прижавшись друг к другу, но если его спутница была не против, то и Дональд тоже. К нему понемногу возвращалось обычное самообладание.
– Кстати, меня зовут Бранвен Гхос, – сказала девушка, когда водитель весь свой вес перенес на одну педаль, чтобы сдвинуть с места свой тяжелый груз.
– Бранвен? Это индийское имя?
– Нет, валлийское. У нас есть старая семейная легенда о том, как мой дедушка ушел в море ласкаром, как их раньше называли, и в Кардифе ему разбила сердце прекрасная валлийка. – Она рассмеялась. – Мое имя всех сбивает с толку, пока я не объясню. А что вы собираетесь делать в Гонгилунге, Дональд? Или я лезу не в свое дело?
– Вовсе нет.
Дональд мельком оглядел поток транспорта, в который они только что влились: по обе стороны от них катили миниатюрные грузовики на педальном ходу, среди которых мелькали малолитражки на батарейках, везшие или пассажиров (в невероятном количестве, по пять-шесть человек на машинку, не большую его риксы), или мешки, тюки и коробки неопределенного вида товаров. Над трассой висели некогда яркие, но теперь поблекшие от дождя плакаты-перетяжки: одни восхваляли маршала Солукарту, другие призывали ятакангцев освободиться от европейских предрассудков.
– Я… э… буду освещать программу генетической оптимизации для «АнглоСлуСпуТры», – добавил он.
– Правда? Как интересно! Вы специалист в этой области?
– До некоторой степени. То есть у меня степень по биологии.
– Понимаю, что вы хотели сказать этим «до некоторой степени». Тому, что сделал тут Сугайгунтунг, в колледже, по всей видимости, не учат, так?
– Вы сами что-нибудь в генетике понимаете?
Бранвен нехорошо улыбнулась.
– Поверьте мне, Дональд, в такой стране, как моя, нельзя быть женщиной детородного возраста и не знать о ней хотя бы чего-нибудь – если только ты не глупа или неграмотна.
– Пожалуй, так. – Дональд помедлил. – Кстати, а что привело вас сюда? Дела или развлечение?
Ответа пришлось ждать довольно долго. Наконец она сказала:
– Откровенно говоря, болезнь.
– Болезнь? – пораженно переспросил он и повернулся к ней всем телом, насколько позволяло узкое сиденье риксы.
– Клянусь, это не заразно. Я не стала бы отвечать на вашу доброту такой гадкой выходкой. – Она выдавила смешок, от чего их рикса повернул голову и едва не въехал в малолитражку, проскочившую прямо перед его передним колесом.
– Нет. Если вы генетик, то о моей болезни скорее всего слышали. У меня… э… как же это будет по-английски! – Она щелкнула пальцами, и он поспешно поймал ее за руку.
– Не делайте этого в Ятаканге! – сказал он и, извиняясь, улыбнулся водителю, который снова обернулся к ним – на сей раз подозрительно. – Помимо определенных, особо назначенных дней в году это приносит несчастье. Считается, что этим жестом вы призываете духов своих предков!
– Господи помилуй! – В притворном испуге она прикусила костяшки пальцев другой руки. Дональд запоздало сообразил, что все еще держит ее за руку, и отпустил тонкую кисть.
– Это не простая страна, – сказал он. – Вы только что собирались мне рассказать…
– Ах да. Как называется болезнь, когда кости производят слишком много кровяных телец, которые убивают бактерии?
– Лейкемия.
– Вот-вот, это слово я и забыла.
– Но это же ужасно, – сказал Дональд, искренне расстроенный. Ведь на дворе двадцать первый век, и, казалось бы, все разновидности рака, включая рак крови, давно уже стали заболеванием старости, когда начинают сдавать регулирующие обмен веществ механизмы. Для молодых уже существует лечение, и целые своды законов регламентируют производство и применение канцерогенных веществ.
– Думаю, в Америке оно теперь редкость, но в моей стране встречается довольно часто, – сказала Бранвен. – Мне повезло, мой муж, как вы знаете, умер, и я унаследовала достаточно денег, чтобы приехать сюда на лечение, которое невозможно получить в Индии.
– Что за лечение?
– Методику разработал все тот же доктор Сугайгунтунг. Я мало что о ней знаю.
Они выехали к длинному спуску, улица здесь ныряла в самое сердце Гонгилунга, и с обеих сторон ее обрамляли дешевые с виду и похожие на муравейники многоквартирные дома. Некоторые украшали вездесущие транспаранты с политическими лозунгами. К немалому смятению Дональда, их водитель снял с педалей босые ноги и скрестил их на руле, а обеими руками достал сигарету и закурил, держа в горсти от дождя, который грозил ее намочить. Дональд заметил, что все остальные водители делают то же самое, и потому смирился.
– Я, помнится, про это читал, – нахмурившись, сказал он. – Если мне не изменяет память, лечение проходит в две стадии. На первой костный мозг заражают особым вирусом, который создает замену неконтролируемому естественному генетическому материалу. Затем, когда вирус снижает выброс лейкоцитов до нормального уровня, необходимо вывести эту «замену» и завершить работу, введя реплику исходного ядра клетки…
– Откуда мне знать? – пожала плечами Бранвен. – Мне известны только две вещи: во‑первых, лечение будет дорогим, а во‑вторых – болезненным. Но я рада, что сюда приехала.
Несколько минут возникшее после ее слов молчание нарушал только шорох колес по мостовой и случайные рассерженные выкрики водителей, решивших, будто кто-то ущемляет их право проехать первыми. Дональд никак не мог подобрать слов. Он только глядел на красивое лицо Бранвен и видел в нем одно лишь горе.
– А мне ведь всего двадцать один год, – наконец сказала Бранвен. – Я могла бы прожить очень долго. И я так хочу прожить долго.
– И вы уже вдова?
– Мой муж был врачом, – с каменным лицом ответила она. – Его убила толпа, обнаружившая, что он использует вакцину, изготовленную из сыворотки свиной крови. Ему было тридцать три года.
Отдаленный гул экспресса, с воем спускающегося к порту, заглушил бы любой ответ, какой Дональд мог бы найти.

Один из служащих «Патриотической гостиницы» говорил и по-английски и немного на хинди, поэтому Дональд смог оставить свою работу переводчика. Хмурясь на сложный компьютерный формуляр, который ему пришлось набивать, чтобы себя описать, он почти не слушал, что говорила Бранвен портье. Подсознательно он в который раз перечислял про себя, что ему следует сделать по «профессиональным» соображениям: позвонить в Международный пресс-клуб, в который ему выдали временную гостевую карту, и условиться о встрече с корреспондентом «АнглоСлуСпуТры», зарегистрироваться в правительственном Бюро информации, чтобы ему присылали все официальные пресс-релизы, подмазать столько лап, сколько потребуется, чтобы добиться личного интервью с Сугайгунтунгом. Это последнее будет долгой, дорогостоящей и, вероятнее всего, бесплодной затеей. С тех пор как ятакангцы раструбили о своей программе, ни одному иностранному журналисту не удалось увидеться с профессором наедине, только на пресс-конференциях, проходящих под надзором представителей правительства.
Несмотря на то что их тоже относили к круглоглазым, индусы в Ятаканге в настоящее время считались почти своими: в них тоже видели жертв наследия колониализма. Европейцы неизменно сталкивались с неприязнью, порожденной прошлыми хозяевами, голландцами, и отчасти эта неприязнь – из-за постоянной напряженности в дипломатических отношениях – перенеслась и на американцев. Бранвен уже исчезла на верхнем этаже, прежде чем сумки Дональда забрали, а его самого проводили в отведенный ему номер. Сразу, как только вошел, он столкнулся с типично ятакангским скопищем парадоксов: драгоценные старинные шелка ручной работы в стеклянных рамках, заполненных гелием, чтобы предотвратить гниение, висели по стенам, у одной из которых стояла низкая тахта с множеством подушек. Еще тут были душевая кабинка, отделанная поддельным мрамором, биде и туалет, большая пластмассовая корзинка, полная круглых, гладких камней для постояльцев из среды ортодоксальных мусульман, которые, опорожнив кишечник, отказываются подтираться иначе, чем завещал Пророк.
Коридорная в синем саронге молча и расторопно повесила его вещи в шкаф, показала, как пользоваться окошком выдачи одноразовой одежды и обуви из бумаги, и извинилась, что телевизор не работает, «но его очень скоро починят». Переключатели на телевизоре были пыльные: по всей видимости, то же самое она обещала предыдущим двадцати постояльцам.
Но хотя бы телефон работал. Оставшись один, он сел у аппарата, испытывая смутный дискомфорт от того, что в нем нет экрана и невозможно увидеть, с кем говоришь. От нечего делать он уставился в укрепленное на стене зеркало.
В этом зеркале – стоило ему набрать первый номер – он увидел дверь, причем не ту, через которую вошел, а ведущую в смежную комнату, и эта дверь миллиметр за миллиметром открывалась.
Стараясь по возможности не шуметь, он встал и одним прыжком пересек узкий номер, а потом затаился у стены так, чтобы его прикрывала дверь. Взгляд в зеркало показал, что неизвестный не сможет увидеть его отражения – впрочем, и ему самому незваного гостя тоже видно не было. Но вот из-за косяка двери появилась смуглая рука, потом нога, потом…
Он прыгнул. Недавнее опустошение наделило его многим, в том числе выверенностью и экономичностью боевых приемов. Уже через секунду он схватил незваного гостя за запястье и шею и готов был поднять и бросить себе на колено, чтобы парализовать ударом в основание позвоночника.
И в ту же секунду с ужасом воскликнул:
– Бранвен!
– Да отпусти же! Больно! – выдохнула она, едва произнеся слова – так сдавили ей тонкое горло пальцы Дональда.
– Простите, пожалуйста! – Покраснев от стыда, он помог ей встать на ноги, поддержал за локоть, когда она покачнулась, и тоже перешел на «ты». – Но тебе не следовало так сюда прокрадываться… в наши дни никогда не знаешь, чего ждать!
– Уж такого я точно не ожидала! – иронично отозвалась она. – Мне показалось, я услышала твой голос, и сообразила, что тебя поселили в соседнем номере. Извини. Мне просто хотелось застать тебя врасплох
– И это тебе удалось, – мрачно сказал он. – О… это, наверное, меня соединили. Садись. Я сейчас освобожусь, это ненадолго.
Он метнулся назад к телефону, из которого слышалось невнятное бурчание на ятакангском. Вопреки его ожиданиям, говорящий оказался не южноафриканской корреспонденткой, с которой ему нужно было встретиться, а ее партнером, причем тот не знал, когда она вернется, и согласился только передать пару слов.
Сказав ему, где остановился, Дональд нажал отбой.
Повернувшись вместе с креслом, он поглядел на Бранвен с иронической улыбкой.
– Знаешь, что я тебе скажу? Для больной девушки ты довольно сильная.
– Это только начальная стадия, – глядя в пол, пробормотала Бранвен. – Мой муж поставил диагноз незадолго перед тем, как его убили.
Теперь ему представился шанс рассмотреть ее поближе. Похоже, войдя в номер, она первым делом включила раздатчик одноразовой одежды и обзавелась комплектом ятакангского одеяния: сейчас на ней был светло-серый саронг и короткая плотная желтая кофта.
Заметив его взгляд, она поерзала, оттянула бумажную кофту у себя на талии.
– Эти тряпки просто ужасны, – сказала она. – Даже хуже того, что нам выдают дома, а они сами по себе мерзость. Я только хотела тебя спросить, не найдется ли у тебя немного свободного времени и не поможешь ли ты мне купить одежду из настоящей ткани вместо этой дряни.
Дональд быстро прикинул в уме. Прилетев в Ятаканг, он опередил время: здесь утро, а по калифорнийскому времени – еще вчерашний вечер. Ятакангский обычай предписывает между полуднем и тремя папа-мама соблюдать что-то вроде сиесты. Следовательно, раньше чем на три никаких встреч он назначить не сможет, а значит, у него остается пара свободных часов.
– Конечно смогу, – сказал он. – Дай только сделаю несколько звонков, а потом я совершенно свободен.
– Большое спасибо, – сказала она и вернулась в свой номер, не закрыв за собой дверь.
Их комнаты, оказывается, разделял шкаф, дверь которого в ее номере открывалась, а не отодвигалась в сторону, как в его. Он почти сразу это заметил, потому что, вернувшись в кресло возле телефона, видел в зеркале, как беззвучно открывается вторая дверь. Ожидая, пока его соединят с правительственным информационным бюро, он рассеянно продолжал смотреть в зеркало.
И потому увидел, как она помедлила, поглядела на себя в убогих серых с желтым одноразовых штанах и кофте и невольно состроила презрительную гримаску.
– Да? – сказали из телефона.
– Отдел по связям с иностранными корреспондентами, будьте добры.
– Подождите минуту.
Она положила руки на грудь, словно чтобы сорвать противную одежду, но бумага, усиленная пластмассой, чтобы защитить от частых ятакангских дождей, не поддалась. С видом полного поражения она стянула кофту и гневно смяла ее в ком, который зашвырнула в дальний угол комнаты.
– Отдел по связям с иностранными корреспондентами, – сказали в телефоне.
– Меня зовут Дональд Хоган, я послан к вам с аккредитацией от «АнглоСлуСпуТры». Вы должны были получить оповещение из нашего центрального офиса.
– Пожалуйста, повторите имя и фамилию. Я проверю.
Верхняя часть саронга, машинным способом заложенная складками под приблизительно ее рост и размер, развернулась с шорохом бумаги. У Дональда перехватило дыхание. Под саронгом на ней не было ничего, груди у нее были похожи на коричневые персики, а соски – на яркие сердолики.
– Да, мистер Хоган, извещение о вашем прибытии поступило. Когда вы хотели бы приехать к нам и получить регистрацию о вашем официальном статусе журналиста в Ятаканге?
– Если три часа дня не слишком рано…
Она размотала три слоя саронга с талии и нагнулась, чтобы распутать сложный клубок прорезей и хвостов, составлявший шаровары. Когда она согнулась в талии, ее груди едва качнулись.
– Я посмотрю в расписании встреч соответствующего чиновника. Пожалуйста, оставайтесь на линии.
Ей удалось надеть незнакомую одежду, но чтобы снять ее, потребовалось много больших трудов. Не разгибаясь, она повернулась, словно чтобы лучше видеть, что делает, и в квадратном зеркале возникли маленькие округлые ягодицы. Свет упал на холмик черных волос, когда они раздвинулись.
– Да, приходите в три. Благодарю вас, мистер Хоган, – сказали из телефона. Раздался щелчок. Дональд встал – во рту у него пересохло, сердце бешено стучало – и прошел через шкаф.
Все еще стоя к нему спиной, Бранвен переступила через ворох бумажного саронга и сказала:
– Я, конечно, знала, что ты смотришь.
Он промолчал.
– Иногда я думаю, что я сошла с ума, – сказала Бранвен, и в ее голос вкрались пронзительные ноты подавленной истерики. – Но опять же, бывает, мне кажется, я вовсе не сумасшедшая, а напротив, очень разумная. Он научил меня любить мое тело. Я говорю о муже. И, возможно, мне осталось не так уж много времени, чтобы проявить эту любовь.
Наконец она повернулась, очень медленно вращаясь на изящной ступне, пятка которой, как увидел теперь Дональд, была окрашена розовым – в тон лаку на ногтях.
– Мне очень жаль, – внезапно сказала она. – Неудачный получился тебе комплимент. Просто… Ну, у меня никогда не было американца, а мне бы хотелось. Пока я еще могу. То есть если ты хочешь. – Слова прозвучали безжизненно и пусто, словно из динамика машины. – Я совершенно… как это в каламбуре? Совершенно безопасна, так? Меня стерилизовали на случай, если моя разновидность лейкемии передается по наследству. Я абсолютно и совершенно бесплодна.
– Я тоже, – сказал Дональд и сам удивился грубости своего тона, а потом вытащил заколку, которая скрепляла ее длинные черные волосы, и те рассыпались по ее плечам и спине водопадом кудрей забвения.

Прослеживая крупным планом (19)
Потребности невелики, да и те легко удовлетворить

Когда его телик слетел с катушек и стал показывать одно только поле нерегулярно колеблющихся серых линий вперемежку с точками, которые мельтешили, будто пылинки в жидкости, какие показывают под микроскопом для демонстрации броуновского движения молекул, а из динамиков шел один лишь белый шум статики, Бенни Ноукс подумал, не починить ли его. Но через час или два он обнаружил, что случайные орнаменты и шум сами по себе психоделики. И более того, в них не вторгается реальность с отвратительными роликами про то, как одни люди убивают других. Сведя себя до единицы чистейшего восприятия, он продолжал смотреть в экран. Время от времени он говорил: «Ну и воображение у меня, мать твою!»

Режиссерский сценарий (23)
Большой палец поднял

Бенинский залив! Бенинский залив! 
Сорок приехали, один остался жив! 

Ни в один из городков Бенинии прямого экспресс-сообщения не было. Стране было не по карману даже построить бетонную взлетную полосу в пять миль длиной, какие требовались для экспресс-самолетов, не говоря уже о вспомогательных службах. Из лощеного чрева экспресса Нормана высадили в Аккре и загнали на борт крохотного, древнего «боинга» с вихляющимися крыльями, который совершал рейсы по местной линии в глубь Нигерии с посадкой в Порт-Мее. Построили самолетик не позже 1980-го, и заправляли его из цистерн с топливом, в которых подвозили не жидкий кислород и диамид, а керосин. Судя по вони, шланги подтекали, и Норман невольно задумался о самовозгорании.

Бенинский залив! Бенинский залив! 
Клещом вопьется, раз укусив. 

От скороварочного жара Африки одежда приклеивалась к телу на смеси пота и пара.
Надменные чиновники в формах, которые он поначалу за таковые даже не принял (ксенофобия конца прошлого столетия стерла европейские знаки различия вроде фуражек и портупей с кобурами, заменив их на милитаризованный эквивалент племенного головного убора), были рады возможности выказать презрение к своим черным американским братьям, детям африканцев, у которых не хватило ума или таланта спрятаться от работорговцев.

Бенинский залив! Бенинский залив! 
Ливнем и джин разбавлен, в слив его, в слив! 

Пройдя, точно стадо на убой, по выгороженному проволочной сеткой проходу, делегация «Джи-Ти» во главе с Норманом и Элиу стала в хвост очереди ожидающих трансфера на рейс в Порт-Мей. Пять веков истории слились в мешанину впечатлений: толстые матроны в хлопчатых платьях кричащих расцветок и тюрбанах им в тон, современные девушки в общеевропейских микроюбках, бусах и серьгах (девицы иногда бросали на Нормана оценивающие взгляды), бизнесмены, вероятно, из Южной Африки, чьи западные костюмы контрастировали с угольно-черной кожей, доктор (по местным понятиям) с огромным узлом ритуальных предметов, каждый из которых имел свою точно обозначенную функцию в лечебной психиатрии и испускал собственный острый аромат, имам из Египта, занятый дружеской профессиональной беседой с англиканским священником в белом воротничке…

Бенинский залив! Бенинский залив! 
Бог нас бросил, на это место забив! 

Объявления о прилетах и вылетах, через равные интервалы рокочущие из громкоговорителей, были вроде бы на английском, но Норману понадобилось несколько минут, чтобы это понять. Да, он где-то читал, что английский язык, оставленный местному населению в наследство колониальным режимом, деградирует здесь, как латынь после падения Рима, но он думал, что это свойственно скорее Азии, чем Африке, с которой у него вопреки американскому воспитанию все же были какие-то эмоциональные связи. Между объявлениями из динамиков нескончаемо журчали музыкальные записи. Из любопытства он сосчитал такты в одной мелодии и идентифицировал ее как семнадцать к четырем, древний дагомейский ритм хуна на фоне хунпи, малого барабана на фоне большого. За неимением других тем он сказал об этом Элиу.

Бенинский залив! Бенинский залив! 
Блюешь, лихорадку хинином запив! 

– Вот такие ритмы мы хотели обрушить на бледнозадых, – сказал Норман.
– Нет, – возразил Элиу. – Сложные ритмы вроде этого европейцы отобрали у нас вместе с остальной племенной культурой. А джазовые ритмы взяты из военных маршей и французских танцев. И современные ритмы тоже из Европы: пять-четыре – из Венгрии, семь-четыре – из Греции, а остальные – с Балкан. Даже среди инструментов, которые они натурализовали у себя на Западе, чаще встретишь индийский ситар, чем кору.
– А что такое, черт побери, кора?
– Половинка тыквы, на которую в качестве резонатора натянут кусочек кожи, а поверх него – веером струны с подвешенными к ним кусочками металла. Им полагается на определенных частотах вибрировать. Кору можно услышать и здесь, но ее родина дальше к востоку. Лучше всего на ней и по сей день, как и в прошлые времена, играют суданцы.

Бенинский залив! Бенинский залив! 
Скалится, человечков в зверей превратив! 

– Ты выяснил, кто твои африканские предки? – поинтересовался вдруг Элиу. – Кажется, ты говорил, что собираешься это сделать.
– Времени не хватило, – пробормотал Норман. Но на людей вокруг поглядел с внезапным интересом, думая: Может, кто-то здесь мои родственники; отсюда ведь вывезли множество рабов. 
– Так по виду не определишь, – сказал Элиу. – Ты можешь отличить ибо от йоруба, ашанти от мандиго?
Норман покачал головой.
– А это вообще возможно?
– Есть определенные характерные черты, как и у уроженцев Европы. Но ведь встречаются черноволосые шведы и испанцы-блондины, а тут нет даже таких очевидных признаков.

Бенинский залив! Бенинский залив! 
Боженька сжалься: кто Хам, а кто Сиф?! 

– Наш рейс объявили, – сказал Элиу и двинулся вперед, когда, скрипя на старых петлях, расползлись в стороны двери.
Во время перелета в Порт-Мей мужчина с музыкальным инструментом из палки, старого деревянного ящичка и обрезков металла, настроенных на пентатонный звукоряд, завел песню с подвываниями. Норман и его спутники, за исключением Элиу, почувствовали себя неловко, но всем остальным импровизированная музыка понравилась, и они стали подтягивать.
– Он шинка, – объяснил Элиу. – Из Порт-Мея. Рассказывает, как он рад, что возвращается домой, побывав в Аккре.
Толстуха с ребенком, которому никак не могло быть больше года, максимально использовала возможность купить беспошлинное спиртное и теперь пустила по кругу квартовую бутыль с араком. Норман от предложения отказался, улыбнувшись и объяснив, как мог медленно и внятно, что он непьющий мусульманин, а тогда она стала настаивать, чтобы он взял кусочек маджнуна, который держала в завернутой в тряпицу шкатулке у себя на полной груди. На это он согласился, решив, что, если в нем и есть гашиш, то едва ли он сильно отличается от травы, к которой он привык дома, и еще до посадки заметно повеселел. Мужчина с музыкальным инструментом поднялся и стал переходить от кресла к креслу, предлагая пассажирам добавить импровизированные куплеты к его песне: Элиу после некоторого раздумья согласился и спел на таком хорошем шинка, что музыкант от радости бросился ему на шею. Норман был почти разочарован, что ему не представился случай самому сделать то же на английском, и удивился, что это вдруг на него нашло.
– Со мной происходит что-то странное! – встревоженно зашептал он при первой же возможности Элиу. – Может, в этой «конфете» было что-то, помимо…
– Они шинка, – откликнулся Элиу, словно это объясняло все феномены вселенной, и вернулся к дискуссии, какую вел с музыкантом на языке, в котором Норман ровным счетом ничего не понимал.
Растерянно Норман достал из кармана на своем кресле рекламный проспект авиалинии и обнаружил, что смотрит на упрощенную карту Западной Африки, схематичную настолько, что различные страны казались кусками пирога, а коркой ему служило побережье залива. Самым узким из них была Бениния, просто щепка в сравнении с РЕНГ или Дагомалией.
– Совсем как Джек Хорнер, – пробормотал он себе под нос, и Элиу вопросительно поднял бровь. – Ничего. Не важно.
Но мысль показалась ему забавной, и он, сам того не желая, хохотнул.
Урвать жирный кусок! Вот именно! Еще никому за всю историю и не удалось урвать такой кусок из чьего-нибудь пирога! 
Мало-помалу он начал испытывать странную раздвоенность. Хотя Элиу, не задумываясь, отмел такую возможность, но Норман все же про себя решил – что-то явно подмешали в плитку маджнуна, который он съел. Ни один из психоделиков никогда прежде его так не встряхивал.
С другой стороны, его разум остался в точности таким, каким был при отлете из Нью-Йорка сегодня утром. Когда на миниатюрном аэродроме Порт-Мея их встретила официальная приветственная делегация (сотрудники посольства всех мастей и почетный караул игрушечной бенинской армии в одеяниях, идеально подходящих для парада, но абсолютно нелепых в условиях военных действий), он, оглянувшись по сторонам, сделал соответствующие выводы, к примеру: второго такого, столь не подходящего на роль куска финансового пирога, места на всем свете не найти. Это была не просто бедность. Это была самая настоящая нищета. Дорогу, по которой, ревя моторами, подпрыгивали на рытвинах посольские машины, чинили – в некотором смысле – бригады рабочих с кайлами и лопатами, а по обеим ее сторонам тянулись трущобы. Единственным признаком правительственного вмешательства в процесс человеческой деградации был транспарант, который по-английски провозглашал, что Бениния приветствует иностранных гостей. Он никак не ожидал увидеть в этом бравом новом веке голых детей, играющих в грязи с хрюкающими поросятами, – и вот вам пожалуйста. Он никак не ожидал увидеть семью из отца, матери, дедушки и четырех детишек в повозке на педальном ходу, сооруженной из трех древних велосипедов и двух больших пластмассовых бочек, – пропуская как раз такую, они задержались на выезде из аэропорта. Он никак не ожидал увидеть древний моррисоновский грузовик (самую первую модель на электробатареях, которая вышла на коммерческий уровень), битком набитый ребятишками от девяти до пятнадцати лет, которые улыбались и махали приезжим из-за откидного борта. По дороге он увидел не менее шести таких, украшенных добродетельными лозунгами вроде: «ПОСПЕШИШЬ, ЛЮДЕЙ НАСМЕШИШЬ», «НЕТ ИНОГО БОГА, КРОМЕ АЛЛАХА» и «ПОСТУПАЙ С БЛИЖНИМ ТАК, КАК ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ПОСТУПАЛИ С ТОБОЙ, АМИНЬ».
Воздух был тяжелым от несконденсировавшейся влаги, даже еще более удушливым, чем в Аккре, и это только толкало Нормана на цинизм.
И тем не менее даже при виде этих отсталости и нищеты он испытывал странный душевный подъем. Дорожная бригада работала под аккомпанемент хора из четырех певцов и музыканта, переложивших монотонный перестук лопат и кайл в ритмичную трудовую песню, а контрапунктом к ней звучали барабаны из пустых консервных банок различного калибра. В занавешенном тряпкой дверном проеме трущобы он увидел гордую мать, показывающую своего младенца восхищенным соседям, которые лучились заразительной радостью. У дверей другой он увидел грузовик со знаком красного креста, водитель, облаченный в пластиковый комбинезон, тщательно поливал себя аэрозолем из баллончика, прежде чем снова сесть в кабину: малое, но все же доказательство тому, что двадцать первый век пришел и в Бенинию тоже.
Элиу был поглощен разговором с худощавым молодым человеком, который в его отсутствие заправлял делами, – с первым секретарем посольства. Он был по меньшей мере на восемь лет моложе Нормана. Наблюдая за ним, Норман спросил себя, каково в таком возрасте нести ответственность за отношения между двумя странами, пусть даже одна из них столь незначительна, как Бениния. Оглянувшись через плечо, он удостоверился, что за ними следуют еще две машины с остальной командой «Джи-Ти»: девушкой из подразделения проектов и планирования Рекса Фостера-Стерна, экспертом по африканской лингвистике, специально нанятым для этой поездки, и двумя экономистами-бухгалтерами из группы личных советников Гамилькара Уотерфорда.
Порывшись в краткосрочной памяти, он выудил имя первого секретаря: Гидеон… как там дальше? Ах да, Гидеон Хорсфолл. Норман подался вперед.
– Прошу прощения, что вмешиваюсь, – сказал он. – Мне хотелось бы кое о чем вас спросить, мистер Хорсфолл.
– Валяй, – сказал худощавый. – И зови меня Гидеон. Терпеть не могу, когда мне выкают.
Он вдруг хохотнул, что совсем не вязалось с его скелетной внешностью: он мог бы быть клоном Рафаэля Корнинга, только ниже ростом и много смуглее. Их схожесть едва не увела мысли Нормана в абстрактные дали: почему, скажите на милость, в современной политике такую большую роль играют худые нервические типы?
– Я раньше приберегал «выканье» для бледножопых, – добавил он, посерьезнев. – Но, пробыв тут какое-то время, стал думать, что проблема тут – ради разнообразия – в точке зрения. Прости, так о чем ты хотел спросить…
– Ты так же восторженно относишься к Бенинии, как Элиу?
Возникла пауза. Гидеон молча оглядел надвинувшиеся с обеих сторон пригороды Порт-Мея. Помимо того факта, что почва здесь была недостаточно прочной, чтобы выдержать высотные здания (из исследовательских обзоров Норман узнал, что Порт-Мей построен на болоте, которое англичане осушили и засыпали гравием), город поразительно походил на картинки с изображениями трущоб европейского Средиземноморья в прошлом столетии: узкие переулки с натянутыми над ними бельевыми веревками впадали в сравнительно широкую, но также испещренную рытвинами авеню, по которой они как раз проезжали.
Наконец, не глядя на Нормана, Гидеон произнес:
– Вот что я тебе скажу. Когда меня решили сюда послать, я был третьим секретарем посольства в Каире – повышение, конечно, номинальное, но я был в ярости. Мне казалось, это безнадежная дыра. Я сделал все, что мог, лишь бы увильнуть от назначения. Но мне ясно дали понять, что если я не суну мою гордость в карман, то в будущем могу рассчитывать только на ранг второго атташе, и не больше. Поэтому я согласился, но знал бы ты, чего мне это стоило, – я едва не свихнулся. Когда я приехал на место, то был на волосок от того, чтобы попасть в лапы психиатров. Я, можно сказать, жил на транках. Сам ведь знаешь, каково это быть черномазым в обществе бледножопых.
Норман кивнул. Он попытался сглотнуть, но во рту у него так пересохло, что под небом не было ничего, кроме воздуха.
– Я остался за главного, когда Элиу уехал, – сказал Гидеон. – Признаю, руководить тут особо нечем. Но… Ну, еще два года назад, свали на меня хотя бы такую номинальную ответственность, я бы сломался. Я просто сюда приехал, всего и делов-то, но почему-то… – Тут он, словно извиняясь, пожал плечами. – Вместо психической развалины я снова в норме, снова на коне. У нас могла бы случиться война РЕНГ с Дагомалией, а я бы продолжал заниматься своим делом. Возможно, я не слишком хорошо справился бы, но приложил бы все усилия и не чувствовал себя бесполезным и беспомощным.
– Верно, – кивнул Элиу. – Я тобой доволен.
– Спасибо. – Гидеон помешкал. – Элиу, наверное, меня понимает. Было время, когда я ботинки послу бы вылизал за такую похвалу. А теперь… ну… просто приятно. Сечешь? – Тут он повернулся к Мастерсу: – Я совсем не хотел вас задеть, просто пытался объяснить Норману положение вещей.
Элиу кивнул, и у Нормана возникло тревожное ощущение, что они с Гидеоном обменялись какими-то мыслями, которые ему, уроженцу Нью-Йорка, чужаку, нечего и надеяться подслушать.
– Вот, скажем, Элиу, – продолжал Гидеон, развернувшись на сиденье лицом к Норману, – мог бы сделать что угодно, ну, может, назвать меня треклятым тупицей и это – уж пожалуйста – доказать, а я все равно бы продолжал отстаивать мое мнение. И если бы у него нашлись доказательства, я бы признал, что неправ, и начал все заново, но не чувствовал бы себя дураком только от того, что ошибся. Я бы решил, что на то есть причина. Скажем, я получил неверную информацию, или меня подвело какое-нибудь привезенное из дома предубеждение, или еще что-нибудь. Вот это и есть уверенность в себе, что равнозначно защищенности. Сечешь?
– Пожалуй, – с сомнением сказал Норман.
– По всей видимости, нет. А это означает, что словами тут ничего не объяснишь. – Гидеон пожал плечами. – Такое нельзя изолировать и выставить всем напоказ в склянке, и на то есть причина. Это что-то должно проникнуть тебе под кожу, забраться в самое нутро, его надо почувствовать. Но… Ну, тот факт, что за пятнадцать лет в Бенинии не было ни одного убийства, уже кое о чем говорит.
– Что? – Норман даже подпрыгнул на месте.
– Правда-правда. Не понимаю, как такое возможно, но это документально подтвержденный факт. Только посмотри на эти трущобы! – Гидеон указал за окно машины. – Можно подумать, что они самое место для разборок между уличными бандами, песочница для мокеров, правда? А ведь в Бенинии не было ни одного мокера. Последний убийца был даже не из этнического большинства, не из шинка. Это был шестидесятилетний иммигрант-иноко, который уличил свою жену в измене.
Вот бы сюда Чада Малигана, ух как полетят в тартарары его драгоценные теории,  – подумал Норман, но вслух сказал:
– В таком случае нечего и сомневаться, в Бенинии и впрямь что-то есть.
– Уж ты мне поверь, чувак, – сказал Гидеон. – И еще отношение к религии. Сам я католик. А ты?
– Мусульманин.
– Не из «Детей Х»?
– Нет, ортодокс.
– И я тоже, в моей собственной вере. Но ты когда-нибудь слышал о стране, где правокатолики не были бы предметом гонений?
Норман покачал головой.
– Что до меня, я целиком и полностью за контрацепцию. У меня два отличных бэбика, они умненькие, здоровые и все такое, и мне этого хватает. Но раньше я поносил еретиков, пока не проникся логикой бенинцев.
– И какая же она?
– Ну… – Гидеон помялся. – Я и сейчас даже не знаю, жестоко это с моей стороны, или, может, просто здравый смысл. Но понимаешь, когда произошел раскол, элемент догматичного фанатизма среди здешних католиков был довольно силен, но католики составляют лишь крохотную часть населения, ведь большинство тут язычники или люди твоей веры. А потому у многих булла «De progenitate» неизбежно должна была вызвать отторжение. Однако тут даже распря между правыми и римскими католиками не началась! Люди говорили: «Ну и ладно. Если они не планируют своих бэбиков, то достаточное их число родятся ослабленными и в конечном итоге не конкурентоспособными. К тому же они обычно или разоряются, заводя столько детей, или же от вынужденного воздержания обзаводятся такими психозами, что сами себе чинят помехи в дальнейшей жизни». И люди тут не просто в это верят, они ведут себя соответственно! И в довершение всего…
– Что?
– Статистика показывает, что они правы, – неожиданно вмешался Элиу. – Здесь мало кто проводит социологический анализ населения. Разве что какая-нибудь коммерческая фирма под эгидой «Компании Объединенной Африки» или ребята из «Файрстоун», которые использовали свой плацдарм в Либерии, чтобы прощупывать новые рынки сбыта автомобильной резины, а этот рынок теперь сокращается. Думается, тебе нет нужды об этом рассказывать. Но факт остается фактом: объем экономического влияния, оказываемого правокатоликами, с момента раскола снизился на двадцать с чем-то процентов и, вероятно, будет и дальше падать.
– Пока обе группировки носились с шорами на глазах, – сказал Гидеон, – конкуренция шла на пользу обоим – из-за сравнительной европеизации. А сейчас одна сторона рассталась со своими психозами и потому обогнала вторую, точь-в-точь скоропоезд, когда проходит вакуумный отрезок туннеля.
Машина резко свернула на подъездную дорожку к зданию посольства США, несколько обветшавшему, но еще красивому реликту колониального периода с высокими псевдоклассическими галереями с трех сторон.
– Что станется с Бенинией без нашего вмешательства? – спросил Норман, когда под колесами заскрипел гравий. – Знаю, что говорит Салманасар, Гидеон, но хотелось бы услышать ответ эксперта на месте.
Гидеон, уже собравшийся выйти из машины, снова сел.
– От многого зависит, – помолчав, сказал он.
– От чего, например?
– От того, сколько шинка оставят в живых Дагомалия и РЕНГ после того, как поделят страну.
– Я чего-то не понимаю, – признался Норман, несколько раз провернув в голове это заявление.
– И не поймешь, пока не познакомишься с десятком-другим шинка. Мне понадобилось некоторое время, чтобы своим умом до всего дойти, но под конец удалось. – Гидеон снова помедлил. – Ты, говоришь, мусульманин? Ты читал христианские евангелия?
– Я новообращенный, моя семья баптисты.
– Понимаю. В таком случае мне не надо объяснять контекст фразы «кроткие унаследуют землю». Шинка – единственное, насколько мне известно, живое подтверждение этого обещания. Скажешь, звучит безумно? Подожди, сам увидишь. Они переварили голайни, которые хотели угнать на продажу рабовладельцам все племя. Потом они с таким успехом переварили англичан, что остались едва ли не последней колонией, которой навязали независимость. Они переварили иноко и кпала, когда те бежали сюда из соседних стран. Дай им шанс, и, клянусь, они переварят и Дагомалию с РЕНГ. И скажу больше!.. – Голос Гидеона внезапно зазвенел необъяснимой силой. – И скажу больше, – заключил он, – думаю, они переварят и тебя. Потому что именно это они сделали со мной.
– И со мной, – беспечно вставил Элиу. – И по-моему, это правильно. Пойдем, Норман. Сегодня вечером надо будет отвезти тебя к Зэду, а мы и так большую часть дня из-за перелета потеряли.

В гуще событий (11)
Инструкция

Гидрокси-топливные элементы, используемые на грузовиках «Дженерал Моторс» грузоподъемностью до 2,5 тонны и на ряде импортных моделей, особенно на линиях «Фуджи» и «Кендо» компании «Хонда», могут быть переделаны в огнемет или бомбу. На версии «Дж-М» следует сделать надпил в основании вентиля А (см. диаграмму), а трубки В и С переподсоединить, как показано пунктиром. В точку D следует поместить фитиль, присоединенный к куску веревки, на которую подвешено немного карбида кремния. Его падение на тормозной диск Е вызовет искру, которая подожжет вытекающий газ и…

Пластиковую изоляцию, продаваемую «Дженерал Текникс» под торговой маркой «Низко-высокий сливолен» можно распознать по розовато-жемчужному цвету. Срезанную изоляцию следует замочить в стопроцентном спирте, из расчета 1 пинта на 1 фунт. Полученная тестообразная масса будет стабильна при температуре не выше 20 градусов по Цельсию до средней точки воспламенения промышленного бутана, а затем распадается, выпуская газы прибл. в 200-кратном превышении первоначального объема…

Большое число недавно поступивших на рынок товаров имеют в своем составе листы сотообразного алюминия, скрепленного европейским клеем, продающимся у нас под маркой «СваркаХватка». Это клеящее вещество, как правило, разрушается под воздействием гамма-излучения. Продукт под кодом BVZ26 в каталоге «РадиоТестИзлучатели Инк.» включает в себя эмиттер кобальта-60, спроектированный для тестирования литых изделий из стали толщиной до 9 дюймов с высоким содержанием угля. Этот эмиттер следует поместить как можно ближе к критическому разъему…

Продукт под кодом RRR17 по каталогу «Джи-Ти» представляет собой всепогодное защитное покрытие, наносимое на днище общественного транспорта. Небольшое количество кислоты из бытовой батарейки, если ее прилепить к днищу скотчем, начинает разъедать покрытие и металл, с которым она соприкасается…

Насильственную споруляцию новой разновидности восстанавливающей серу бактерии, штамм UQ-141, производитель «Миннесота Добыча», можно вызвать, просто лишив бактерию серосодержащих веществ. Полученные организмы затем можно хранить в бытовой морозильной камере сроком до двух месяцев. К предлагаемым способам применения относятся…

В настоящее время «Джи-Ти» выбросила на рынок квартовые бутыли с жидким кислородом по цене на десять процентов ниже, чем их конкуренты. Оберните бутыль магниевым огнепроводным шнуром (16 оборотов на дюйм) и подсоедините соответствующие запальное устройство и таймер. Способы применения многочисленны…

Монохромный комплект «ЛенивоЛазер», выпускаемый компанией «Джапинда» в Японской Индонезии, может быть модифицирован, как показано на диаграмме. В зависимости от уровня встроенного в плату умножителя можно получить напряжение мощностью до 30 000 вольт. При полной нагрузке комплект сгорает за 1,5 сек., но тщательное предварительное прицеливание…

Модифицированная бактерия из списка «Бритиш АйСиАй», номер по каталогу 5‑100‑244, отличается от всех прочих тем, что может быть подвергнута мутации в домашних условиях. В растворе 1000 соляной кислоты в дистиллированной воде разрушается одна из рибонуклеиновых кислот связей. В модифицированной форме бактерия быстро размягчает практически все виды термореактивных пластиков…

Новая медицинская вата компании «Джонсон&amp; Джонсон», продающаяся под маркой «Стерюлоза», служит идеальным стабилизатором для создания в домашних условиях нитроглицерина. Заверните каждую порцию в эту вату, пропитанную раствором нитрата калия, или используйте в качестве детонаторов фульминатные капсюли…

Подметки новых ботинок «Стридекс» фирмы «Черьети Швейцарии» изготавливаются из вещества, которое при воспламенении испускает плотные клубы удушающего черного дыма. При курении ряда видов травы температура на кончике косяка поднимается настолько, что окурок может инициировать процесс, а именно…

Оберните кусок скотча вокруг 1 коробки с 12 лампочками на сжатом воздухе, какой используется в баллончиках со взбитыми сливками «Дженерал Фудс». Покройте всё уплотняющей смесью «Новент», чтобы получился шар приблизительно 7 дюймов в диаметре. Покрытие помешает детекторам на заводе по переработке бытовых отходов извлечь из лампочек металл. Во время тестирования в Такоме полученная таким образом шрапнель на шесть часов вывела из строя печи для сжигания мусора…

Вам, вероятно, уже известно, что движение в сети скоропоездов в центре Лос-Анджелеса было остановлено на полные сутки. На диаграмме показано почему. Помещенное на рельсы устройство испускает сигнал, показывающий компьютеру на линии, что на данной станции поезд перманентно застрял…

Установленный в муниципальной телефонной будке инжектор сигнала, работающий от двух сухих элементов, не будет чинить помех нормальному функционированию телефонной сети (что замедляет обнаружение), но при этом вызовет до 250 случайных звонков за час в районе, обслуживаемом местной станцией…

Паразитный излучатель, достаточно легкий, чтобы его можно было подвесить на детский воздушный змей или гелиевый шарик диаметром 2 фута, будет повторять десятисекундный лозунг сроком до 1 часа на звуковых волнах обычного телевещания. См. схему…

Опустошите самонагревающуюся банку консервированного супа «Кэмпинг с Кэмпбеллом», проткнув ее в точке, указанной на картинке, а НЕ КАК ОБЫЧНО, в крышке. Заполните банку любым взрывчатым или горючим веществом, возгорающимся при температуре ниже 93 градусов по Фаренгейту. Заклейте отверстие хирургической водонепроницаемой пленкой. После протыкания банка превратится в гранату с задержкой взрыва от 7 до 12 сек. в зависимости от содержимого…
Клейкая лента, используемая для герметизации капсул, содержащих алюминофаг производства «Джи-Ти», разлагается под действием уксусной кислоты. Таймер приостановки может быть получен при смешивании воды и уксуса в соответствующей пропорции…

Шнур армированной мононити «Вольтараезотказна», производимой «Юнайтед Стил», магниточувствителен. Таймер, активирующий электромагнит, может генерировать импульс на линиях электропередачи или в компьютерах, вызывая случайную кроссировку…

Аэрозольная суспензия триптина в арахисовом масле приобретает любопытные электрические свойства. Попытайтесь намазать ее на пылеосадитель…

На металлических распорках моста на военной товарной станции имени Кеннеди в Большом Лос-Анджелесе имеются разрядники статического напряжения. Невостребованному напряжению в двести-триста вольт можно найти следующее применение…

Способные выдержать ракетный удар створки ворот в шлюзе разгонотуннеля Норт-Рокис чувствительны к гамма-излучению. Сенсоры находятся в большом черном контейнере у восточного входа и в зеленом конусе у западного. Каждая створка ворот весом более тысячи тонн…

Возле перекрестка федеральной трассы Элеазар с Котон-Гудзон-драйв кабели компьютера, управляющего светофорами и указателями на площади 120 квадратных миль, пролегают на глубине фута от поверхности. У таблички пожарного гидранта на этом перекрестке…
«Истмен Кодак» выпустил в продажу полезное новое вещество, содержащее пиробензол. В любом месте перенапряжения сети вольты только и ждут, чтобы их накопили. Если кто-то узнает, как выпустить бедных узников на волю, пусть сообщит по цепочке…

Не сдавайте в утиль свой «Фригидейр» модели прошлого года! В холодильниках моделей с 27‑215‑900 по 27‑360‑500 применяется охлаждающая жидкость, которую тайком сняли с производства, когда выяснилось, что ее возможно смешать с вазелином для получения геля, воспламеняющегося при температуре выше 500о по Фаренгейту. Мы предлагаем использовать эту жидкость вместо краски. Она дает приятный бледно-зеленый тон и сохраняет присущее ей окисление в слое менее 0,001 дюйма…

Если у вас есть собственные установки закачки воздуха после вакуумирования, имейте в виду, что электронный кинескоп от современных телевизоров «Адмирал» может быть модифицирован с тем, чтобы испускать не рассеянный, а линейный поток электронов. Кому какое дело, как повлияет такой поток на чувствительную плату, но это может…

Столовая соль, разведенная в производимом «Джи-Ти» растворителе под кодовым наименованием 00023, дает весьма любопытную реакцию с медью, алюминием и латунью…

Попробуйте перемкнуть жилы-проводники 12 и 27 в установке «Уонтнера» для нанесения электропроводного покрытия. Но постарайтесь покинуть здание прежде, чем снова дадут ток. Цианид – опасная штука…

Здесь все транспортные туннели защищены от дыма, аэрозольных эмиттеров, прерывателей контрольных цепей и зажигательных средств. Ни со штаммом RS-122 «Миннесоты Добычи», который превращает в тонкую пыль бетон, ни с «Катасветом» «Джи-Ти», окисляющим катализатором для асфальта и родственных соединений, бороться еще не научились. Думаю, вам будет интересно, что…
(Из подборки размноженных, фотокопированных, голографированных, литографированных и печатных листовок в архиве штаб-квартиры полиции Большого Лос-Анджелеса .)

Контекст (19)
Вольное переложение двух государственных гимнов

(Подразумевается, что в каждой семье Ятаканга имеется аудиовизуальная запись нижеизложенного, сделанная в прямом эфире во время массовой демонстрации в Гонгилунге в день рождения великого вождя, 2006 г.) 

Мы потомки Дедушки Лоа.
Кровь в наших венах, как лава, горяча.
Гору свернуть – нам не труд, а пир.
Наш могучий голос сотрясает мир.
Вместе с возлюбленным нашим Вождем
В светлое будущее завтра войдем.

Нас – сотня прекрасных островов.
Нас – миллионы светлых умов.
Идем мы одной законной дорогой.
Славься Вождь, он во всем нам подмога.
Вместе с возлюбленным нашим Вождем
В светлое будущее завтра войдем.

(С другой стороны, хотя Задкиилу Обоми во время его первого президентского срока указывали, что у Бенинии нет своего гимна, а он ответил назойливым докучалам, мол, пойдите и сами напишите, бенинцам пришлось выслушать его лишь однажды, а именно, когда мелодией заинтересовались Джейкоб Фикели и его оркестр «Черная звезда Маримбы» и вышли с ней на поп-парад Западной Африки. )

Страна мира и братства,
Тебе мы клянемся в любви.
Тебя мы чтим превыше всего,
Превыше всех ценностей земных.

Свобода пришла через год,
Никогда мы того не забудем.
Наша любовь к тебе, Бениния,
Расти будет день ото дня.

(Версия самого Фикели была на шинка и звучала приблизительно так )

Спрашиваешь, почему я в Порт-Мее,
Когда мой дом в предгорьях.
Слушай, и расскажу тебе я
Всю дурацкую историю.

Я приехал навестить дядю.
А у дяди было полно пальмового вина.
Все напились вдрызг.
Я встретил девушку, ссавшую в кустах.

Мой дядя женился в третий раз.
Я не знал, что девушка мне тетка.
Она хочет развестись и уйти ко мне.
А мне не по карману дать ему отступного.

Режиссерский сценарий (24)
Парадигма не изменилась

Когда Бранвен буднично сказала, что в предыдущей реинкарнации была проституткой при храме в Каджурахо, Дональд совсем не удивился.

Центр Гонгилунга перестроили так, что из первоначального хаоса узких улочек постепенно сложилась буква «Н»: вертикальными линиями стали два главных проспекта (Патриотизма, на котором находилась их гостиница, и параллельного ему Национального), в середине соединенные широкой улицей имени Солукарты, а пространства между «ногами» превратились в парки и спортивные площадки. Одной стороной город открывался в порт, с другой его замыкали правительственные здания и университетский комплекс. По бокам города на многие мили залегла волнистой дугой бахрома курортов и дорогих вилл, переходящая в убогие перенаселенные трущобы, точно мох карабкающиеся на склон.
Дождь перестал, облака унесло ветром, и над проливом Шонгао снова нависла громада Дедушки Лоа, как нимбом увенчанная легким туманом.
Когда они оделись и вышли поискать открытые магазины, то сразу собрали вокруг себя шумную стайку провожатых. Бранвен как будто совершенно их не замечала, и Дональд решил, что, родившись в столь перенаселенной стране, как Индия, она, наверное, ничего иного и не ожидает. А вот ему самому, как выяснилось, совсем не понравилось ощущение того, что за ним наблюдают, следуют по пятам, не важно, что это делают открыто. Более того, хотя любопытные ограничивались пристальными взглядами и перешептыванием, в их поведении Дональду чудилась враждебность. Возможно, это была иллюзия. Но если их интерес объяснялся всего лишь его белой кожей, то почему на желтоватых азиатских лицах было так мало улыбок?
На каждом перекрестке козлы под навесами ломились от выставленных на продажу товаров: тут были газеты и журналы, аудио- и видеозаписи, косяки и сигареты из особого табака, в котором предположительно нет никаких канцерогенов (Дональд не испытывал потребности на себе проверить правдивость рекламы), складные зонтики и солнечные очки из дешевой японской пластмассы-хамелеона, бюсты маршала Солукарты и сладости, сандалии, брошки, ножи…
Один такой, стоявший возле стенной ниши с алтарем, специализировался на ритуальных предметах, а его ассортимент свидетельствовал об экуменической веротерпимости торговца: люминесцентные святые Христофоры и миниатюрные Кораны, запаянные в амулет на браслете и гарантированно содержащие полную авторизованную версию, соседствовали с традиционными ятакангскими «вулканчиками» благовоний. Настояв, чтобы у этого столика они остановились, Бранвен принялась рассматривать религиозные побрякушки, Дональд же переминался с ноги на ногу, нервничал и уже закипал от раздражения, ведь зеваки придвинулись и обступили их со всех сторон. Больше всего в толпе вокруг было подростков, но встречались и взрослые тоже: одни толкали перед собой велосипеды, другие несли пакеты – вероятно, прервали свой поход за покупками или задержались с поручением, чтобы поглазеть на иностранцев.
И тем не менее… ему было не по себе не только из-за зевак. Подняв глаза, он увидел над головами подернутую дымкой вершину вулкана.
Порыв показался ему нелепым, но, обуздав скептицизм, он ему поддался. Протолкавшись к прилавку, он купил вулканчик благовоний. Продавец, разумеется, решил, что он покупает сувенир на память о поездке, и попытался всучить ему в придачу бюст маршала Солукарты. Только увидев брошенную на прилавок монету в два тала – ровно стоимость конуса, – он, пожав плечами, сдался.
– Зачем он тебе? – спросила Бранвен, надевая ярко-желтые солнечные очки, которые ей были слишком велики.
– Потом скажу, – отрезал Дональд и оттолкнул нескольких ятакангцев, чтобы добраться до алтаря в стене.
Когда они поняли, что он задумал, то обменялись удивленными взглядами. Болтовня смолкла. Смущенный их пристальным вниманием, но твердо решив завершить начатое, он поставил конус на медный подносик алтаря с коркой пепла от многих таких же и поджег, а затем произвел положенный ритуал: поклон и движение руками, сродни индийскому намасте – и ладонью подтолкнул завиток дыма в сторону Бранвен.
Реакция туземцев полностью оправдала ожидания Дональда: озадаченные, но не желающие оплошать, не исполнив положенного, несколько человек подошли к алтарю, и каждый, на мгновение подняв правую руку к дыму, произнес короткую традиционную молитву. Храбрец лет пятнадцати с небольшим поблагодарил Дональда за покупку благовоний, и остальные последовали его примеру. После этого зеваки разошлись, правда, то и дело оглядываясь через плечо.
– Это еще было зачем? – поинтересовалась Бранвен.
– Не смогу объяснить, не прочитав тебе лекцию по социологии ятакангцев, – хмыкнул Дональд. – Читал-то я об этом девять лет назад, а их поведение доказывает, что кое-что с приходом нынешнего правительства не изменилось.
– Правительства людей не меняют, – сказала она, – это под силу только времени. – Фраза была слишком уж гладкой и походила на пословицу. – Я, скажем, знаю, что свинья животное много более чистое, чем овца, но попытайся объяснить это вопящей толпе… Ага, в следующем доме магазин одежды. Может, там я найду то, что нужно.
Вооружившись терпением, Дональд высидел сорок минут проб и ошибок, пока она красовалась перед ним то в одном, то в другом ятакангском туалете, всякий раз спрашивая, который ей больше к лицу. Он начал закипать. Честно говоря, он даже не знал, на кого именно злится, на нее или на себя. Много лет он занимал удобную позицию современного холостяка со средствами, который, не задавая лишних вопросов, пробует одну за другой нью-йоркских терок, но теперь что-то – может, знакомство с Дженнис или просто разрушительное вмешательство в его безоблачное существование реальной жизни – вызывало у него досаду. В обычных обстоятельствах он отмахнулся бы от явного тщеславия Бранвен. Ее изящное коричневое тело принесло ему поразительное удовольствие, более того, женщину, больную лейкемией, следовало пожалеть, пойти ей навстречу.
И все же, когда выбор был сделан, ее роскошное вечернее сари было упаковано в пластиковый одежный мешок, а сама она – в саронг павлиньей расцветки, и она спросила, не пора ли поесть, потому что она проголодалась, он помедлил с ответом.
– Ты слишком многое принимаешь как данность, – наконец сказал он.
– Что?
– Я здесь по делу, знаешь ли. У меня есть и другие обязательства, помимо того, чтобы помогать тебе освоиться в Гонгилунге.
Она вспыхнула. Светло-коричневая кожа пошла пятнами, потемнела от прилившей к щекам крови.
– И я тоже, – после паузы сказала она. – Хотя мое, разумеется, такого свойства, когда приятнее делать вид, будто просто развлекаешься. Но разве тебе не нужно есть?
Он не ответил. Помолчав, она забрала у него пакет со своим сари, который продавщица автоматически отдала Дональду.
– В постели, – сказала она, – твоя американская неотесанность, возможно, и возбуждает. Вне ее это просто дурные манеры. Спасибо, что уделил мне столько своего драгоценного времени!
Прижав пакет к боку локтем, она повернулась на каблуках.
Дональд посмотрел ей вслед, размышляя, какого же свалял дурака.
Без особых затруднений он отыскал дорогу в пресс-клуб, а поскольку это было государственное учреждение, его здание неизбежно было залеплено плакатами, восхваляющими благодеяния и подлинно азиатское мышление режима Солукарты. Побродив по коридорам, Дональд, однако, решил, что оно может оказаться довольно полезным: помимо ресторана, комнат отдыха и бара (со специальным меню для мусульман, в котором значились только кофе, безалкогольные напитки и кальяны) тут имелись кабинеты с телефонами и телефаксами, большая библиотека и целый ряд телевизоров, настроенных на все сколько-нибудь крупные каналы, вещающие на данный регион, включая спутниковую трансляцию на английском, русском, китайском, японском, арабском и основных европейских языках.
По калифорнийскому времени пора было ужинать. В ресторане, где вокруг него вились официанты столь услужливые, словно эра колониализма еще не кончилась, он с трудом доел огромное блюдо ристафла, ятакангского эквивалента паэльи. Он даже вспомнил соответствующее слово «ристафл», искаженное голландское название, однокоренное индонезийскому «рийстаафель». Других обедающих в ресторане было немного, и все и каждый пялились на него по той же причине, какая собрала вокруг него толпу на улице. Он и мужеподобная женщина со славянским лицом, которую Дональд принял за русскую, были единственными белыми среди азиатов и африканцев.
До назначенной встречи надо было убить еще час, поэтому он пошел в библиотеку переваривать съеденное. И пока он терпеливо читал сегодняшние выпуски трех центральных ятакангских газет (здесь эффект моментальных теленовостей еще не свел на нет древнее влияние печатной прессы), он вдруг осознал, что кто-то буквально навис над ним.
Подняв глаза, он увидел перед собой высокую темнокожую женщину лет пятидесяти. Волосы у нее были стянуты в тугой пучок на макушке, что придавало ей вид суровой учительницы. И сразу догадался, что это внештатная корреспондентка «АнглоСлуСпуТры» в Гонгилунге, та самая, с которой Делаганти попросил обходиться тактично. Он встал.
– Дональд Хоган, – с акцентом, типичным для буров современной Южной Африки, сказала женщина. – Меня зовут Дейрдре Ква-Луп. Час назад я звонила к себе в офис и, когда мне передали ваше сообщение, решила, что раз вас нет в отеле, то вы, скорее всего, здесь.
Она протянула ему руку с длинными пальцами и обрезанными под корень ногтями, и он пожал ее как мог сердечнее.
– Из телефонных разговоров за последние несколько дней следует, что в «АнглоСлуСпуТре» не слишком довольны моими материалами по программе оптимизации, – продолжала она, бросившись в кресло напротив его. – Вот только жаль, что они так долго тянули, прежде чем послать сюда специалиста по биологии. Вы ведь специалист, верно?
Дональд, снова устроившись в своем кресле, осторожно кивнул.
– Почему жаль?
– Говоря как можно проще, друг, вас послали гоняться за пустышкой. Я на своем веку пару-тройку сенсаций повидала, и это самая липовая из всех.
Дональд смотрел на нее, словно ничего не понимая. Возникшее молчание нарушил официант, который, проходя мимо, осведомился, не желают ли они чего-нибудь. Дейрдре заказала кофе.
– Да ладно вам! – продолжала она, когда официант отошел. – Вы же должны знать, какая в этой стране обстановка. Здесь самая что ни на есть благодатная почва для пустышек!
– По правде сказать, не знаю, – возразил Дональд. – Я тут никогда раньше не был.
– Но мне вроде сказали, вы по-местному говорите.
– Говорю… немного. Но я тут впервые.
– Как? И эти тупозадые!.. Нет, это нечестно! Наверное, немного найдется людей, которые бы знали и генетику, и ятакангский – а это самый что ни на есть сволочной язык.
Откинувшись со вздохом на спинку кресла, Дейрдре положила на подлокотники локти и свела кончики пальцев домиком.
– Тогда надо бы ввести вас в курс дела, вышибить из вас дурацкие идеи, на которых, похоже, все в штаб-квартире «АнглоСлуСпутТры» помешались. Начнем с меня, поскольку вас, вероятно, поставили в известность о том, каков тут, собственно, мой статус. Я здесь в первую очередь от Комитета по теле- и радиовещанию Кейптауна. Так как у Кейпа пока не хватает средств на станции спутниковой трансляции, мое руководство не возражает, если я работаю как внештатник на одно – максимум одно – вещательное агентство, у которого такие спутники есть. Раньше я представляла «СпутСлу» Единой Европы, но год или два назад мне удалось поменять коней на скаку. Не думала, что этот новый расклад мне многое даст. Как и в любой другой стране, где правительство закручивает гайки, ты по большей части отсылаешь домой официальные коммюнике, а свой собственный материал приходится прилизывать изо всех сил, чтобы, не дай бог, не оскорбить цензоров. Потом тут вдруг словно бомба взорвалась! Единственная крупная история за пять лет, а я в самом центре событий. Поначалу я решила: «Вот оно!» Но что у меня есть с того первого дня? Сплошь официальная пропаганда и официальные же отказы комментировать. По причине, до которой я не могу докопаться, могу лишь выдвинуть несколько обоснованных догадок, власти захлопнули крышку, а давление внутри растет.
– И какие это догадки? – выстрелил Дональд. – Вы хотите сказать, что Сугайгунтунг не может сделать того…
– Сугайгунтунг не первый раз берется за генетику. Переход с каучуковых деревьев на людей – смена в количестве, не в качестве. Но если верить слухам, здесь скоро все станет с ног на голову, страну основательно встряхнет. – Окинув быстрым взглядом остальных журналистов в библиотеке, она понизила голос почти до шепота: – Я слышала, Джога-Джонг вернулся.
Дональд уставился на нее во все глаза.
– Стоит ли говорить, что это значит? Если это правда, то Ятаканг взлетит на воздух, да так, что по сравнению с этим взрывом Сингалезская революция покажется Войной Красной и Белой розы!
Возникла пауза. Наконец Дейрдре сказала:
– Ладно. Пока вы сами не спросили, зачем я вам это сказала, объясняю. Не обманывайте себя, будто сможете придерживаться своего задания и не освещать ничего, кроме сенсации Сугайгунтунга. Научный корреспондент или нет, если тут что случится, вы окажетесь человеком «АнглоСлуСпуТры» в гуще событий, а я останусь тем, кем была всегда – местным внештатником. Я хочу заключить с вами соглашение…
– И какое же?..
– Давайте делиться находками. С четырехчасовым зазором на любой серьезный репортаж, который каждый из нас находит соло.
Дональд обдумал предложение.
– Почему бы и нет? – наконец сказал он. – Только вот я не понимаю, что мне может подвернуться такого, что заинтересовало бы вас.
– Я не эксперт. Относительно программы оптимизации я могу ошибаться. Мне придется обходиться только политическими аспектами, а не научными.
Официант принес ее кофе, и, только налив себе чашку, она продолжила:
– Понимаете, я здесь достаточно давно, чтобы распознать стандартную «дымовую завесу» бюрократов. Солукарта из кожи вон лезет, пытаясь выиграть время. Утверждают, будто генетическая программа выросла из работы Сугайгунтунга с обезьянами, так? Во всех странах люди бурно требуют эти методики и себе тоже, потому что им запрещают иметь детей, так? Но при этом ни одному иностранному корреспонденту, даже китайцам и японцам, не удалось поговорить с Сугайгунтунгом без того или иного «переводчика». Я говорю на ятакангском, более того, Сугайгунтунг учился в вашей стране и свои научные статьи писал по-английски, пока правительство не намекнуло, что это… э… «непатриотично». Так скажите, нужен мне переводчик?
– Редактирование, – сказал Дональд.
– В точку. – Дейрдре отпила глоток и звякнула чашкой о блюдце. – Ну… теперь ваша очередь говорить. Расскажите мне о научной стороне. Насколько я дошла своим умом, сейчас рассекретили и обсуждают только один аспект процесса оптимизации, а именно клонирование. Правильно я его назвала? Так я и думала. Но насколько я его понимаю… Ну, Сугайгунтунг – гений, этого нельзя отрицать, но для этого вам нужен не гений, а техники у линии конвейера.
– В общем и целом верно, – согласился Дональд. – А как же сообщения о том, что сотни врачей и медсестер с отдаленных островов приезжают в Гонгилунг учиться этой самой методике?
Дейрдре хрипло рассмеялась.
– Они приехали, это точно. Только вот на обучение в клинику при университете их не взяли. Велели отправляться домой и ждать – подумайте только! – печатного руководства.
– Похоже, я гоняюсь за тенью, – сказал Дональд.
– И мы с моим партнером так считаем. Разумеется, местное население думает иначе, отсюда и следует ждать неприятностей. Если они решат, что их обманули, – ба-бах!
Дональд задумался. У него не было сомнений, что именно это и желали услышать пославшие его: что программа оптимизации чистой воды очковтирательство, к которому прибегли в политических целях. Но неужели ученый с такой международной репутацией, как Сугайгунтунг, позволил, чтобы его правительство запуталось в столь вопиющей лжи? Сугайгунтунг как минимум такой же патриот своей страны, как любой представитель всемирной республики ученых. А кроме того, при наихудшем исходе его обвинят вместе с Солукартой.
– Ну же! – подстегнула Дейрдре. – Я хочу знать вашу точку зрения. В этой стране нет ни одного эксперта по генетике, который согласился бы поговорить с иностранным репортером начистоту. Они все только закатывают глаза, будто Сугайгунтунг сам Дедушка Лоа во плоти.
Дональд сделал глубокий вдох. То, что он собирался сказать, с тем же успехом можно было бы получить из энциклопедической справочной, но непрофессионал, вероятно, не сообразит, какие нужно задать вопросы.
– Ну, есть три основных способа оптимизировать генофонд, не сокращая при этом население страны. Солукарта как будто пытается удержать его на определенном уровне. Помнится, я читал, что его плановики ожидают прироста в два процента на 2050 год, поэтому выбраковку можно отбросить.
– А это еще что такое?
– Селекция, выборочное уничтожение линий с дурной наследственностью.
Дейрдре передернуло.
– О таком поговаривали и у нас в стране перед Войной за независимость, но не важно. Продолжайте.
– Один способ в общем и целом принят сейчас во всех странах, где есть соответствующие учреждения надзора, иными словами, евгеническое законодательство. Не убивая физически людей с дурной наследственностью, максимально усложняешь им возможность воспроизводиться или вообще таковой лишаешь. Это не слишком отличается от направленной естественной селекции, и люди к этому привыкли.
О втором методе вы сами только что упомянули: клонирование. Извлекаешь из яйцеклетки дефектное ядро, которое появилось естественным путем, то есть в результате обычного оплодотворения, и имплантируешь на его место здоровое. У этого метода есть свои недостатки. Во-первых, он обходится в целое состояние, поскольку операцию должны выполнять квалифицированные тектогенетики, во‑вторых, невозможно предсказать побочные эффекты. Даже если трансплантация пройдет с видимым успехом, можно случайно вызвать рецессивные мутации, которые проявятся только в следующем поколении. В-третьих, ребенок неизбежно будет одного пола со своим родителем. В-четвертых, потребуется до двадцати попыток, прежде чем будет получена жизнеспособная яйцеклетка. И так далее.
Третий способ – самый простой. Целенаправленно разводишь только здоровые семьи, как это делают с домашним скотом. Есть простой вариант – посылать мать в постель со здоровым партнером, есть более сложный – со всякими люкс-усовершенствованиями, вплоть до внешнего оплодотворения и реимплантации в мать.
– Хотелось бы знать, – задумчиво сказала Дейрдре, – не выльется ли все это просто в создание национального банка спермы, чтобы люди могли получать щенков от Солукарты и прочих видных политиков.
Дональд помялся. Но то, что он собирался сказать, вовсе не было засекреченной информацией и хотя бы создаст впечатление, что он придерживается только что заключенной сделки.
– Едва ли.
– Почему?
– Солукарта не посмеет завести бэбиков. У него ген редкого заболевания под названием «порфирия», того самого, от которого сбрендил английский король Георг III.
– Я этого не знала!
– Ему не нравится, когда об этом кричат. А поскольку ген рецессивный, его легко закамуфлировать. Но если вы проверите родственников, которых ему удалось… э… «утратить», с тех пор как он пришел к власти, то найдете доказательства.
Дейрдре задумчиво кивнула.
– Ладно, как скажете, – продолжила она. – На мой взгляд, при нынешних экономических и человеческих ресурсах, сколько бы учеников Сугайгунтунг ни натаскал в университете, Ятакангу по карману только избирательное разведение в той или иной форме, но не большее.
– Если они попытаются так поступить, – сказал Дональд, – то неприятностей не оберутся.
– Почему?
– Это ограничивает генофонд. Если у нас есть хоть какие-то претензии на место главенствующего вида на этом шарике грязи, основываются они на том факте, что у нас наиболее обширный доступный генофонд изо всех видов животных и растений на планете. Мы можем перекрестно оплодотворять друг друга от полюса до полюса. По сути, как раз способность скрещивать наши линии и дает нам право похваляться своим превосходством над существами, которые во много раз превосходят нас числом, например, над муравьями или нематодами.
Он заметил, что при последних его словах лицо у Дейрдре слегка вытянулось. Неудивительно. Так же, как Израиль в двадцатом веке дошел со своими идеями чистоты крови почти до фашизма, так и черную Южную Африку захлестнул фанатизм в веке двадцать первом. Тут он вспомнил про Нормана и поспешил продолжить:
– Стоит ли говорить, что мы не обладаем достаточной информацией, чтобы оптимизировать передачу генофонда на основе простого разведения? Вероятнее всего, мы столкнемся с теми же проблемами, из-за которых в свое время развилась паранойя у буров. – И улыбнулся про себя, заметив, что Дейрдре снова расслабилась. – Но во второй части программы Сугайгунтунг предлагает четвертый метод, и вот тут мы подошли к решающему моменту. Взять и на самом деле подправить гены в уже оплодотворенной человеческой яйцеклетке так, чтобы получившийся младенец обладал специфическими талантами, некоторые из которых – как подразумевается – не будут иметь прецедентов в истории человечества. Вот от чего у нашей аудитории слюнки потекли. А у вас что?
Дейрдре вздохнула.
– То же верно и для Азии. Большинство здешних людей все еще психологически запрограммированы на поклонение предкам и, соответственно, родителям, и это невзирая на правительственную пропаганду. Им нравится мысль о том, что у них будет два или три здоровых, способных прожить долгую жизнь ребенка, а не толпа больных ребятишек, потому что у этих здоровых будет больше шансов выжить и заботиться о своих старых беспомощных родителях. Вот почему в Азии так легко прошло евгеническое законодательство. Но еще больше их привлекает обещание детей с особыми, новехонькими талантами. Это бы означало – подразумевало бы, как вы выразились, – что улучшенные дети будут чрезвычайно благодарны родителям, которые наделили их особыми способностями.
– А как насчет вашей страны, что думают у вас? – рискнул спросить Дональд.
– Буду откровенна, насколько смогу, – после секундного промедления ответила Дейрдре. – Да, мы отобрали нашу землю у белых масса. Да, мы управляли ею эффективнее, чем они. И все равно мы склонны сомневаться в нашей собственной полноценности. Получить возможность научно доказать, что наши дети не только не хуже всех остальных, но и на деле их опережают…
Умолкнув, она пожала плечами…
Помножьте это на реакцию в европейских странах, особенно с такой плотностью населения, как Голландия или Фландрия, где отсутствует зона рассеивания, какая есть у франкоговорящих валлонов… 
Дональд вздохнул. Каким-то образом все человечество словно на мгновение объединилось, завороженное общей мечтой: надеждой, что следующее поколение, которое люди оставят Матери Земле, будет здоровым, разумным и способным исправить зло, причиненное насилием прошлых веков.
Дразнящее обещание было дано. И все идет к тому, что вот-вот это обещание обернется ложью.
Внезапно в его раздумья ворвалось тиканье часов, и, сообразив, который час, он вскочил.
– Здесь не стоит волноваться, придете ли вы точно в назначенный срок или нет, – кисло сказала Дейрдре. – Меня достаточно часто оставляли ждать… пусть хоть раз попробуют собственного лекарства.

Контекст (20)
Pro et contra сообщества лунатиков

«Спасибо за теплые слова, мадам-председатель. Леди и джентльмены, уверен, вы простите мне, что я обращаюсь к вам сидя, потому что вернуться домой после долгого пребывания на Лунной базе Ноль все равно что встать после месяца постельного режима, а носить свой вес при силе тяжести в шесть раз большей лунной весьма утомительно.
Думаю, стоит начать с ответов на вопросы, которые мне задают чаще всего и ответы на которые, на мой взгляд, не слишком хорошо известны, иначе одни и те же вопросы не возникали бы так регулярно. Как вы знаете, по профессии я психолог, поэтому мне часто говорят: «Жизнь на Луне связана, наверное, с ужасным напряжением, ведь тамошняя среда чужда человеку и должна вселять в него ужас?»
И всегда удивляются, когда я говорю: нет, на Земле много хуже. Но это чистая правда. Понимаете, на Луне всегда знаешь, как и в чем именно может быть враждебна тебе среда. Ты знаешь, что если проткнешь стенку туннеля или порвешь скафандр, тебе грозит смерть или, по крайней мере, возможность лишиться руки или ноги, которую разорвет вакуум, когда механизм у следующего сочленения туннеля или скафандра отсечет поврежденный отсек. Ты знаешь, что если забудешь переключить свой скафандр на светоотражение, перед тем как пересечь освещенный солнцем участок, изжаришься еще до того, как доберешься до тени. Что если, выходя ночью из-под купола, не включишь обогреватели, то не пройдешь и пятидесяти метров, как обморозишь ноги.
Но гораздо важнее другое: ты знаешь, что находишься в среде, где выживание без взаимодействия и сотрудничества невозможно.
На Луне нет чужих. Мне трижды спасали жизнь незнакомые люди, и один из них был китаец. Я делал то же самое. И это никакая не похвальба, а просто факт существования на Луне. Я спас двоих: коллегу-психолога и новичка, с которым даже и словом не перемолвился с тех пор, как он прибыл неделей раньше.
Разумеется, жизненного пространства там не хватает, и мы напиханы как сельди в бочке, но нас выбрали специально за нашу способность прощать ближним их слабости, и любого, кто не отвечает строгим требованиям Лунной базы, быстро сплавляют домой. Может быть, кое-кто из вас видел пьесу под названием «Макбет с Базы Ноль», римейк Хэнка Солди драмы Шекспира, в котором один параноик устанавливает контакт с инопланетянами, умеющими предсказывать будущее? Все это чушь, потому что на Лунной базе паранойя теряет свой смысл. Тебе действительно грозит опасность, и ты способен узнать и научиться контролировать силы, тебе угрожающие.
А вот здесь, на Земле, можешь, свернув за угол, оказаться лицом к лицу с вооруженным топором или пистолетом мокером. Можно подхватить устойчивые к антибиотикам микробы. Можно – особенно здесь, на Западном побережье, – стать жертвой шалости, какие устраивают разные смешные люди, считающие саботаж эдаким забавным хобби. Нет решительно никакого способа определить, не собирается ли безобидный с виду прохожий выхватить оружие и на тебя напасть, или выплюнуть в твою сторону болезнь, или взорвать в твоем мусоропроводе зажигательную гранату.
Короче говоря, жизнь на Луне гораздо больше похожа на общество бушменов до европейской контаминации или на отношения в племени зуни, чем на жизнь здесь, в Калифорнии, в Москве или в Пекине.
Вот почему мы, лунатики, не считаем нашу среду невыносимой. Мокеры не появляются там, где люди чувствуют, что окружающие не только не пытаются их ущемить, а напротив, на их стороне. Мы способны контролировать заболевания, свести их до одного пациента, потому что у нас есть наилучшие средства стерилизации, какие только можно себе представить: впустите немного вакуума и чистого солнечного света, и все известные земные микробы сдохнут. Организмы, развившиеся на Луне, разумеется, не могут заразить человеческое тело. А что до опасных шалостей с примочками для саботажа, это буквально немыслимо.
После таких моих объяснений люди обычно говорят: странно слышать, что персонал самого высокотехнологичного научного проекта человечества ведет себя скорее как бушмены, чем как современные американцы. Такое я слышу в лучшем случае. Иными словами, если они поняли, к чему я клоню.
Поэтому должен сказать, нет, ничего странного тут нет, это простое следствие того факта, что в реальности Луны число переменных фиксировано. Люди способны психологически справиться с такими простыми, определяющими их существование феноменами, как смена времен года или лунного дня и ночи, как засуха или вакуум, как чумка среди скота, которым они питаются, или ракета, улетевшая в сторону и разбившаяся с грузом продовольствия о склон горы. Но вот с семи миллиардами конкурирующих представителей нашего собственного биологического вида справиться мы не способны. Слишком много непредсказуемых, не поддающихся расчету переменных, и, когда наступает кризис, мы не в состоянии рационально на него реагировать.
И еще одно. На Луне нет никого, кто не знал бы, что вносит свой вклад в общее дело. Не проходит и дня, чтобы ты не мог предъявить сделанное и сказать: «Я сегодня выполнил вот это!» Это может быть что-то материальное, например, пристройка к комплексу еще одного жилого модуля, или нематериальное, как пополнение базы данных наблюдений за звездами, но это приносит неописуемое удовлетворение. Сегодня психиатр из мегаполиса здесь, на Земле, дважды подумает, прежде чем возьмется лечить пациента из глубинки, но там, наверху, я несу ответственность за психологическое благосостояние людей не только из разных стран, но и разных вероисповеданий и разных идеологий, и у меня ни разу не возникало серьезных проблем.
На этом этапе конференции слушатели обычно морщатся и нервозно осведомляются, говорю ли я и о маленьких красных братьях тоже. А я могу ответить только, что попытки промыть мозги вакууму или солнечной буре приведут вас только в одно место, а именно в могилу.
Ну разумеется, я работаю с китайцами! Как я уже сказал, я обязан своей жизнью одному китайскому коллеге, человеку, который попал к нам по обмену с коммунистической обсерваторией на Аристархе. А здесь, посреди Тихого океана, который, за исключением Антарктики, единственное место на планете, которое можно сравнить с Луной по одиночеству и отсутствию жизнеобеспечения, вы способны думать только о том, чтобы забрасывать друг друга бомбами. От этого меня тошнит. Мадам-председатель, пусть кто-нибудь принесет мне транк, и тогда, может быть, я смогу оттарабанить сопливые байки для туристов, которые где-то тут у меня в заметках. В настоящий момент, боюсь, я не смогу их зачитать, от них блевать тянет».
Режиссерский сценарий (25) 
Им всем отец 
В отведенных Норману на время его пребывания в посольстве апартаментах был только один штрих в дань местному колориту: резная деревянная маска шестнадцатого века, раскрашенная ярко-красными, черными и белыми полосами и укрепленная над изголовьем кровати. В остальном, если забыть о том, что временами случались перепады напряжения и свет на несколько секунд становился желтым, он вполне мог бы быть дома в Штатах.
Он как раз показывал слуге, местному мальчишке лет четырнадцати, который знал минимум утилитарного английского, куда убрать сумки, когда загудел интерком и из него раздался голос Элиу.
– У меня в почте записка от Зэда, – сказал посол. – Мы приглашены на обед в президентский дворец к половине девятого. Он хочет познакомить нас с министрами финансов, образования и иностранных дел. Сможешь представить предварительное резюме по проекту?
– Наверное. – Норман пожал плечами. – Он хочет видеть всю команду «Джи-Ти» или меня одного?
– В приглашении точно не сказано, но, думаю, разумнее будет сразу установить максимальный личный контакт. Ты сообщишь остальным? Я предупрежу Зэда, что нас будет шестеро, нет, если подумать, семеро, потому что Гидеон, наверное, тоже пойдет. Он неплохо говорит на шинка, и нам это может понадобиться.
– Я предполагал, что здесь любой в ранге члена кабинета говорит по-английски, – помолчав, сказал Норман.
– Африканский английский и американский английский давно уже разошлись, – хмыкнул Элиу. – Ты еще удивишься кое-каким изменениям. Будьте готовы к четверти девятого, пожалуйста.
Кивнув, Норман прервал связь. Он повернулся к мальчику, который развешивал его одежду, и испытал почти облегчение, что сможет найти ему какое-то другое занятие. Личное обслуживание в Штатах ограничивалось сферой бизнеса. Столкновение с ним вне контекста выбило Нормана из колеи.
– Знаешь, в каких комнатах поселили остальных американцев?
– Да-с-сэ!
– Пойди попроси их, пожалуйста, прийти ко мне как можно скорее.
– Да-с-сэ!!

Он сам закончил распаковывать свои вещи к тому времени, когда появилась первая его коллега: Консуэла Печ, хорошенькая девушка, явно пуэрториканского происхождения, которую Рекс Фостер-Стерн, вероятно, выбрал своей представительницей или потому, что она была оптимальным кандидатом, или потому, что спал с ней, а потом она ему наскучила, и он ухватился за возможность отослать ее подальше. Едва Норман успел обменяться с ней парой фраз, как вместе пришли остальные трое: экономисты Теренс Гейл и Уорти Ланскомб, присланные Гамилькаром Уотерфордом (в основном потому, что оба были чернокожими), и лингвист Дерек Кимбли, пухлый блондин с вечно озадаченным лицом, с которым Норман познакомился перед самым отъездом.
– Садитесь, – пригласил Норман и сам сел к ним лицом, когда они расположились полукругом. – С корабля на бал – нас сегодня ждут на обеде у президента, также будут три его министра. Поэтому я подумал, нам следует еще раз прокрутить нашу стартовую программу. Дерек, на первой стадии вы задействованы не будете, но, полагаю, у вас есть какие-то особые сведения о местных обычаях, и если заметите слабое место в наших выкладках, пожалуйста, укажите нам на это, ладно?
Кивнув, Дерек с трудом сглотнул.
– Отлично. Консуэла, насколько я знаю Рекса, ваше подразделение снабдило вас всем, что мы дома обычно используем для презентации проектов. Что из этого можно ужать для обсуждения за обедом?
– Я настояла, чтобы мне дали материал для трех различных вариантов презентации, – сказала Консуэла. – С обедом я справлюсь. Также я готова работать с представительным комитетом до двадцати человек, к каждому из которых нужен личный подход. Могу взять на себя заседание бенинского парламента с полным составом шестидесяти одного депутата – в режиме «экран-выступающий».
– Великолепно! – Норман поправил свою первую догадку о квалификации девушки. – Далее, на обеде будет присутствовать министр финансов, и, думается, именно он первым переметнется на нашу сторону. Улаживать бюджетные проблемы в стране, которая вечно на грани банкротства, радости мало. Теренс, я хочу, чтобы вы с Уорти с самого начала подмазались к нему с парой-тройкой калькуляций. О точности не беспокойтесь, просто донесите до него, что этот клочок земли внезапно приобрел колоссальный экономический потенциал. Помните, сейчас велика вероятность того, что об экономике этого региона мы знаем больше него самого: на нашей стороне мощности Салманасара и его выкладки, и – вспомним старую поговорку: «Быть бедным очень дорого», – сомневаюсь, что Бенинии по карману заказать сравнительный анализ на компьютерах Единой Европы. Но не слишком напирайте на превосходство в информированности. Полегоньку наведите его на мысль, что это не наша, а его собственная, собранная на месте информация делает жизнеспособным весь план. Ясно?
– Можно попытаться, – сказал Уорти. – Но что нам известно о нем в личном плане?
– Я устрою, чтобы Элиу или, может быть, Гидеон по дороге во дворец вкратце обрисовал вам его характер. Консуэла, давайте вернемся к вам. Ваша главная мишень – министр образования, потому что, согласно прогнозам, наш план за ближайшие десять лет на порядок поднимет уровень грамотности и квалификации рабочей силы. Я хочу, чтобы для начала вы попробовали завести разговор на тему критики Маклюэна положения дел в образовании. Подтолкните ее к дискуссии, как традиционные воззрения формируют реакцию людей на информацию извне. Она, вероятно, среагирует положительно, потому что сама скорее всего образование получила за границей: у них тут нет ни одного путного учебного заведения, если не считать частного бизнес-колледжа, о котором вы, надо думать, знаете.
– Могу дать пару советов, – вставил, обращаясь к Консуэле, Дерек. – То, что произошло тут после ухода колониалистов с английской лексикой, наводит на серьезные размышления.
– Спасибо, Дерек, – сказал Норман. – Именно такого я от вас и жду. Теперь к вопросу, который мы пока не рассматривали. Можем мы выделить одно крупнейшее препятствие на пути нашего плана?
Минута молчания.
– Ну… э… риск не получить дивиденды, которые мы ожидаем! – подумав, воскликнул Теренс. – То есть, пока мы не сделали обзоры на месте, нельзя быть уверенным…
Норман решительно затряс головой.
– Это не денежный фактор. Это человеческий фактор.
– Удастся ли нам уговорить президента, – сказала Консуэла.
– Верно. – Норман подался вперед, стараясь придать своим словам как можно больше убедительности. – Я уже говорил это раньше и повторю снова. Нельзя рассматривать Бенинию как современную административную единицу западного толка. Элиу вбивал это в меня, пока, думаю, я не уяснил картину, но я хочу убедиться, что это было понятно всем. Это не нация в обычном понимании, а скорее колоссальная семья с миллионом членов. Вспомним, как представил это Элиу совету директоров «Джи-Ти». Президенту Обоми нужен наследник, на которого он мог бы оставить свою страну, чтобы ее не сожрали могущественные соседи. Он не собирается рассматривать наш проект с точки зрения денежных средств, а если и рассмотрит, то исходя из того, насколько экономическая стабильность упрочит общее благосостояние его родных. Говорите с ним о еде, а не о деньгах. Говорите о строительстве школ, а не об обработке бэбиков, которая превратит их в механиков и технологов. Говорите о здоровых детях, а не о километрах канализационных труб. Картина ясна? Уверены? Потому что важнее всего воплотить надежды президента, а не поддержать падающие акции ПРИМА!
Он видел их кивки, но понимал, что последнее настойчивое предостережение добавил не ради них, а ради себя самого.
Доказательств этому я пока не увидел и не почувствовал, но Элиу клялся и божился, и, пожалуй, нужно ему довериться. Только честно и справедливо, что получение крупной прибыли иногда совпадает с добрым делом, а шансы на это представляются так редко, что ни одного нельзя упускать. 
Но теперь, когда он наконец увидел Бенинию, его охватил иррациональный страх, что он, сидя в домашнем кресле, тешил себя иллюзиями и что на следующей неделе или в следующем месяце он уже не сможет убедить себя, будто творит добро. А если такое случится, то где взять другой такой костыль, который подпер бы растрескавшуюся пародию на смысл, чем оправдать свое существование?

Несколько часов спустя он с ужасом осознал, что, излагая столь ясные предписания самому себе и своим коллегам, он всего лишь произносил пустые слова. Он – даже он сам – не отдавал себе полного отчета, что значат подобные заявления.
В президентском дворце мажордом почти семи футов росту в величественном облачении провел их в приемную, куда чернокожие слуги принесли аперитивы и подносы с крохотными африканскими закусками и где собрались первые лица государства: министр образования миссис Китти Гбе, министр финансов (доктор экономических наук) Рам Ибуса, министр иностранных дел (доктор политической философии и экономических наук) Леон Элаи и президент Обоми.
Увидев последнего, Элиу поспешно вышел вперед и без церемоний его обнял.
– Зэд! – воскликнул он, отстранившись. – Господи милосердный, это же ужасно! Прошло всего пару месяцев, а ты лет на десять постарел!
– У меня больше нет богов, – ответил президент и, высвободившись из объятий, выдавил улыбку. – Но все равно чудесно, что ты снова здесь, Элиу. Был момент, когда я испугался… Ну да не важно, у меня хорошие врачи, и они как-то поддерживают во мне жизнь. Ты не представишь меня своим выдающимся соотечественникам?
Сохранившимся глазом он подмигнул Норману и его спутникам.
– Но… э… конечно, – сказал Элиу. – Позволь первым представить тебе доктора Нормана Ниблока Хауса, члена совета директоров «Дженерал Текникс»…
Норман протянул руку.
– Большая честь познакомиться с вами, сэр. Я очень надеюсь, что мы выработаем способ, как решить часть проблем вашей страны, и что он покажется вам приемлемым.
– Это так, Элиу? – осведомился президент Обоми, глянув на американского посла.
– Я сделал все возможное, чтобы добыть тебе то, о чем ты просил, – сказал Элиу.
– Спасибо. – Обоми улыбнулся. – Вы обязательно должны объяснить нам все за обедом, доктор Хаус. Знаю, не годится портить хорошую еду разговорами о делах, и мой шеф-повар будет в ярости, но время у меня на исходе и… Ну, я уверен, вы поймете мое состояние.
Он повернулся к Консуэле, когда Элиу назвал ее имя, и знаком показал пройти вперед, а Норман изумленно отступил. Машинально он отмахнулся от подноса с напитками, который протянул ему слуга.
Не может же все решиться так просто! Разумеется, еще будут и доводы за и против, уговоры, презентации, дебаты… А как же вот эти его министры? Они что, тоже готовы положиться на чужое слово, когда на карту поставлено само будущее их страны? 
Он уставился на них – на пухленькую женщину и двух среднего роста мужчин, щеки которых были испещрены традиционными орнаментальными шрамами, и не смог уловить в их лицах ничего, кроме удовлетворения. Сквозь стоячую воду в его мыслях начала просачиваться правда.
Когда Элиу сравнил Обоми с главой семьи, я решил, что это метафора. Но именно так семья встречает пришедших с новыми идеями друзей: предлагает еду и напитки, сперва говорит о личном, а к докучным деловым вопросам переходит потом. Они смотрят на нас не на как иностранных гостей: посла, представителей гигантской корпорации. Это скорее… 
Тут он едва не потерял нить интуитивной догадки, которая понемногу всплывала на поверхность. Вернулась она к нему голосом Чада Маллигана, спрашивавшего, не знает ли кто-нибудь дизайнера по помещениям, который бы набил квартиру самыми современными приборами.
Вот оно. 
Он сделал глубокий вдох.
В государстве или в суперкорпорации существуют определенные поведенческие модели, отличающиеся от моделей поведения в меньших группах, не говоря уже об отдельных индивидуумах. Когда необходимо сделать что-либо, они отправляют дипломатические миссии, выставляют на тендер контракт или каким-либо иным образом формализуют или ритуализируют свои действия, а если они совершают промах, если их шаги недостаточно проработаны и продуманы, наступает кризис.
Президент Бенинии, когда ему нужно что-то сделать, поступает в точности так, как описал Элиу. Но до сего момента Норман не в состоянии был постичь, насколько точно это сравнение: как глава семейства он обратился к давнему доверенному другу и объяснил, в чем его нужда, а когда друг вернулся с предложением экспертов…
Дело улажено.
Но ему потребовалось еще много часов, до самого их отъезда, иными словами, уже за полночь, чтобы убедить в своей правоте себя, и почти весь следующий день, чтобы заставить понять это своих коллег.

Контекст (21)
Письмо

Дорогой Норман! 
Это, пожалуй, первое письмо, которое я написал за три года. И говори потом, что от старых привычек никогда не избавиться… Если честно, мне больше хочется набросать коекакие заметки к статье, но меня тошнит от самой мысли о том, чтобы обращаться к массовой аудитории. Я делал это в книгах и журналах, по телевидению и на лекциях и, вероятно, со временем к этому вернусь, потому что мой череп вотвот разлетится от всего, что его распирает. Но за годы, проведенные в канаве, я привык обращаться к конкретному человеку, по одному за раз, а нужно мне на самом деле умудриться размножиться, превратиться в миллион себя самого, пойти и завести миллион разных разговоров, потому что это единственный способ общения. Остальное – просто нагромождение информации, передаваемой от одного человека другому, и с чего это вдруг ктото должен смотреть на одну волну в море?
Я правда благодарен, что ты пустил меня пожить в своей квартире. Звонили несколько человек, не слышавших, что ты скоро уезжаешь, и если мои книги не принесли мне ничего иного, я получил с них некоторую известность, поэтому меня то и дело приглашают на всевозможные мероприятия вместо тебя. Я пытаюсь тебя не опозорить, но, видит бог, это нелегко. 
Любопытное ощущение – одним махом прыгнуть с самого низа на самый верх общества, которое мы построили. Сверху оно выглядит немногим лучше, чем снизу. Я запомнил эту мысль, хотя, наверное, меланхолия, которую она вызвала, когда я впервые к ней пришел, чужда моему темпераменту. Я знаю, что именно она вдохновила «Гиперпреступность»: мне казалось, что выйти за рамки истеблишмента – единственный путь, какой может избрать человек в здравом уме и твердой памяти. 
Но никакого «вовне» не существует. Разговоры об «изгоях общества», «самоустранении» и «внутренней эмиграции» – куча китового дерьма. Только тот факт, что мы генерируем огромные количества отходов, и позволяет людям самоустраниться: они извлекают пользу из поверхностного изобилия, с помощью которого истеблишмент разгоняет скуку. По сути, сами термины «вовне», «самоустранение» и «эмиграция» – такой же бред, как попытки описать место за пределами вселенной. Просто нет такого места, где могло бы быть это «вовне». 
Где бы оказались, к примеру, те твои собратьяафрамы, которые отвергают стиль жизни бледножопых, если бы общество, которое они так презирают, развалилось на части? Предположим, разразилась эпидемия, которая уничтожает только людей европеоидного происхождения (кстати, подобное заболевание существует, и три или четыре года назад китайцы провели полевые испытания в Макао, но информацию потихоньку изъяли, и я услышал про это по чистой случайности). Избавление от нас с нашим треклятым высокомерием не исцелит человеческую расу от ее наследственных заболеваний. 
Я начинаю спрашивать себя, не последовать ли мне примеру тех людей на Западном побережье, кто, как говорят, удовольствия ради подался в саботажники. Чтото сильно не так в нашем социальном устройстве, и, пытаясь определить, что именно, они подошли к этому как истинные ученые. (Не знаю, указал ли на это ктонибудь до меня… Подозреваю, что нет. У меня есть отвратительная манера делать скоропалительные выводы, которая заставляет меня сомневаться, не живу ли я на самом деле в вымышленном мире, который никто больше не замечает.) 
Их научный метод заключается в следующем: изменять одну, и только одну переменную за раз, смотреть, как подобная модификация скажется на общем взаимодействии, и из этого выводить функцию силы, с которой имеют дело. Проблема, разумеется, в том, что воздействие носит случайный характер и никто не в состоянии проанализировать результаты. Наверное, надо будет попробовать, поскольку никаких больше добровольцев не видно. Поедука я в Калифорнию и начну изучать последствия дезорганизации города. 
Нет, честно говоря, это иллюзия из разряда травяных глюков. Я этого не сделаю, никто этого не сделает. Мне слишком страшно. Это все равно что спуститься по шахте ядерного реактора, чтобы посмотреть, как в контейнере мечется плазма. Ради бога, пришлите нам ктонибудь антропологамарсианина! 
Тебя никогда не интересовало, что чувствует врач, столкнувшись с болезнью, которую он не может исцелить, но которая, как ему известно, настолько заразна, что он, скорее всего, подхватит ее от пациента, которому бессилен помочь? В данную минуту такой врач – я. Господи, я – рациональное существо, достаточно рациональное, чтобы хотя бы видеть симптомы безумия вокруг. И я – человек, такой же, как люди, которых, когда теряю бдительность, считаю жертвами. Впрочем, я, возможно, еще более безумен, чем мои собратья, которых меня так тянет пожалеть. 
Остается, похоже, только одно: напиться. 
С приветом 
Чад Маллиган. 

Режиссерский сценарий (26)
И пришел жнец

Бюро по связям с прессой правительства оказалось на последнем этаже пятнадцатиэтажного блока почти на самой окраине Гонгилунга. Предъявив свои документы и аккредитацию неулыбчивому, бесцветному чиновнику, Дональд по тростниковой циновке отошел к окну, откуда открывался прекрасный вид на город.
Слева от него, коронуя холм, поднимались белые высотки университета. Он долго смотрел на них, любопытствуя про себя, в которой работает Сугайгунтунг. Что могло случиться с таким человеком, чтобы он согласился стать ширмой для государственной пропаганды? Долговременное давление, конечно, способно сломать даже гения, чье независимое мышление легло в основу многолетнего процветания его страны.
Кстати, о давлении… 
Только теперь он наглядно увидел то, о чем читал, что ему говорили и что он как будто понимал, но чем так и не проникся. Его пронзило ощущение, сходное тому, какое он испытал, гуляя по ночному городу, который считал своим, и вдруг обнаружил, что одно его присутствие способно разжечь уличные беспорядки.
Раскиданное по ста с чем-то островам, что, в общем, немалое жизненное пространство, население Ятаканга насчитывало двести тридцать миллионов человек. В среднем более двух миллионов на остров, а это означало, что перед ним один из самых перенаселенных регионов земного шара. И отсюда ему видны стали толпы.
Даже склоны Дедушки Лоа щетинились островерхими крышами, между которыми петляли и спускались к морю дороги.
Ему вспомнился постулат Чада Маллигана о давлении, под которым граждане Древнего Рима решали, что присоединиться к кастрированному жречеству Кибелы будет самым легким выходом, и его передернуло. Перед ним был современный эквивалент: как же велико должно быть давление, чтобы люди решали, будто добывать себе пропитание на склонах действующего вулкана лучше, чем перебраться на безопасное расстояние от возможного извержения?
Голос позади него негромко произнес:
– Мистер Хоган!
Повернувшись, он увидел все того же чиновника.
– Директор Кетенг вас сейчас примет, – сказал ему мужчина.

Директор Кетенг оказался дородным мужчиной с ледяными манерами, который сидел за грозной батареей коммуникационного оборудования, словно решил обрамить себя всеми возможными атрибутами, положенными патрону передачи информации. Дональду подумалось, что Бранвен была права: правительству Солукарты, сколько бы оно ни боролось с суевериями, удалось только перенести эти суеверия с неодушевленных идолов на живых – и способных ошибаться – людей. Этот кабинет был фактически часовней божества не новостей, но того, что позволялось знать людям.
Повинуясь отрывистому жесту, Дональд сел напротив Кетенга.
– Вы говорите по-ятакангски?
– Немного.
– Среди американских студентов этот язык непопулярен. Почему вы его выучили?
Дональд подавил желание удушить этого чванливого дурака шнурами его же собственных многочисленных телефонов и, насколько мог мягко, сказал:
– У меня была возможность изучать неиндоевропейский язык, и я выбрал ятакангский, потому что мне говорили, что он очень труден.
– У вас не было особого интереса к Ятакангу?
Вот оно что! 
– В колледже я специализировался на генетике, – Дональд импровизировал на ходу, – а величайший из ныне живущих генетиков – ваш соотечественник. Это стало решающим фактором.
Но на лесть чиновник не поддался, только пожал плечами.
– Вы никогда раньше здесь не бывали. А теперь приехали, и не слишком-то – так прямо скажем – спешили. Поскольку вы специалист по генетике, вас, несомненно, привлекли новости о нашей программе оптимизации.
– Да, это так. Общественный интерес, который вызвало в нашей стране ваше заявление, застал моих нанимателей врасплох, поэтому прошло довольно много времени, прежде чем они приняли решение послать меня сюда. Но…
– Ваши соотечественники не верят в правдивость нашего заявления, – категорически отрезал Кетенг. – Сами вы верите?
Дональд помедлил.
– Надеюсь, то, о чем вы говорили, осуществимо, – наконец сказал он. – Однако профессор Сугайгунтунг уже много лет не публикует ничего о своей текущей работе, поэтому…
– Он занят секретными исследованиями для правительства, – оборвал его Кетенг. – Исследования подобного рода в вашей стране обычно бывают двух типов: либо они ведутся для того, чтобы одна корпорация могла получить прибыль большую, чем ее конкуренты, и у вас есть шпионы, зарабатывающие себе на жизнь тем, что выведывают тайны компаний и продают их другим фирмам, либо они связаны с разработкой все более эффективных методов убивать. У нас исследования ведутся, дабы повысить эффективность того, какими рождаются дети и как они становятся разумными взрослыми, способными принести все большую пользу своей отчизне. Вам есть что-либо сказать об этих противоположных подходах?
– Как генетик я не могу не восхищаться программой, о которой вы объявили, и репутация профессора доктора Сугайгунтунга – далеко не последний пункт в ряду важных гарантов ее будущего успеха.
Дональд понадеялся, что такой двусмысленный ответ не выдаст ярости, какую вызвал у него пренебрежительный тон Кетенга.
– Мне ясно, что вы, как и все американцы, не одобряете существования людей, которые во всех отношениях лучше вас, – проворчал Кетенг. – Но поскольку ваш народ наконец снизошел до того, чтобы обратить внимание на наш эпохальный прорыв, мне надлежит способствовать вам в донесении до него фактов. Сейчас я выдам вам удостоверение, по которому вы сможете пользоваться правами, по закону положенными иностранным репортерам, письмо к врачам Университета патриотизма, чтобы операцию по стерилизации вам провели бесплатно, и программу пресс-конференций, назначенных на следующую неделю. Хотели бы вы перед уходом задать еще какие-то вопросы?
– Мне было поручено попытаться при первой же возможности взять интервью лично у профессора Сугайгунтунга, – сказал Дональд.
– Профессор слишком занят, у него нет времени на болтовню с иностранцами, – отрезал Кетенг. – Однако если вы заглянете в данную вам программу, то увидите, что он должен выступить на пресс-конференции, назначенной на послезавтра. Тогда вам представится шанс задать ему свои вопросы вместе с остальными корреспондентами.
Дональд, чье терпение все больше и больше истощалось от целенаправленных колкостей, готов был взорваться.
– И чем же так занят Сугайгунтунг? – спросил он. – Ни один ученый в здравом уме не позволит себе выйти со своей программой на публику, не закончив всех предварительных исследований. Как раз такие вещи и заставляют людей подозревать, что работа не завершена, что заявление сплошь преувеличение, если не чего похуже.
– Не сомневаюсь, – с нажимом и иронично ответил Кетенг, – что именно такой доклад вас проинструктировали послать для просвещения ваших соотечественников. Вам, американцам, не хватает проницательности. Пойдите в университетскую клинику и сами увидите, чем мы в Ятаканге «так заняты»! Мы не опустились до декаданса, который заставляет вас мыслить в категориях завершенной работы и отдыха. Наши планы обеспечат нас работой на несколько поколений вперед, и все потому, что мы не приемлем понятие «достаточно хорошо». Мы стремимся к совершенству. И профессор разделяет эту точку зрения. Это все?
Нет, я еще даже не начал . Но Дональд проглотил непроизнесенные слова и послушно поднялся.
Разумнее всего, конечно, воспринимать официальные советы как приказы. Кетенг велел ему пойти в университетскую клинику и самому ее осмотреть, раз уж ему все равно надо туда для принудительной операции. Сразу по выходу из здания он подозвал риксу и объяснил, куда ему нужно попасть.
Худому и жилистому велосипедисту пришлось тащить повозку в гору, но он продвигался бы медленно, даже если бы дорога спускалась с крутого склона. Все ведущие к университету улицы были запружены людьми. С контингентом учащихся в шестьдесят тысяч человек Университет патриотизма был учебным заведением внушительного масштаба, но тут, как с интересом заметил Дональд, были не сплошь студенты. Здесь были люди всех возрастов – от подростков до почти древних старцев. Стариков в толпе было видно по тому, как окружающие образовывали вокруг них импровизированную живую стену, чтобы оттеснить напирающих. Традиция почитания старости тут была еще жива.
Некоторое время спустя, пока рикса полз в толчее, Дональд начал спрашивать себя, а есть ли тут вообще студенты. Немногие замечания, какие он сумел сколько-нибудь ясно расслышать (ему не хотелось высовываться из повозки и европеоидной внешностью привлекать к себе внимание), навели его на мысль, что это приезжие с других островов. Тогда правительственные заявления о полной поддержке генетической программы в народе небезосновательны, ведь на полторы мили, которые пока преодолел его рикса, скопилось, наверное, тысяч десять-двенадцать человек.
А еще он увидел рассеянных тут и там усталых и удрученных юношей и девушек, которые несли плакаты с лозунгами, и на всех до единого стояло имя Сугайгунтунга.
Гм… идут в университет в надежде хоть одним глазком увидеть великого человека? 
Впереди улица упиралась в стену, ограждающую территорию университета: семифутовый барьер из чисто-белого камня, украшенный стилизованными завитками и черточками ятакангской каллиграфии, – здесь, как арабские письмена в Египте, ее широко использовали для украшения фризов на всех общественных зданиях. Расцвеченные износостойкой эмалью красного, синего, зеленого и белого цветов долговечные свидетельства величия Ятаканга и мудрости маршала Солукарты преграждали путь любопытным.
У единственных, насколько он мог заметить, ворот стоял не только наряд полицейских в пропотевших формах и с расстегнутыми кобурами тазеров, но и отряд молодых людей с повязками в цветах национального флага – красного, синего и зеленого, – похоже, они успокаивали напирающих просителей, выстроившихся вдоль стены, толкающихся и увещевающих. Дональд напряг слух, чтобы разобрать хоть что-то в общем гаме, и ему показалось, он различил несколько связных фраз: «Имейте терпение… врачу в вашем поселке скажут, что делать… прилежно трудитесь и правильно питайтесь, иначе, что бы вы ни делали, ваши дети все равно не будут здоровыми…»
Дональд кивнул. Очевидно, на основании таких отговорок Дейрдре Ква-Луп и пришла к выводу о том, каковы будут последствия разочарования ятакангцев.
Риксе наконец удалось высадить его у ворот. Полицейскому, который подошел выяснить, кто он, Дональд предъявил свой паспорт и письмо Кетенга, дающее ему право на бесплатное обслуживание в университетской клинике. Документы полицейский читал медленно, потом призвал двух проходивших мимо молодых людей с повязками. С их помощью толпу ненадолго оттеснили от ворот, которые на мгновение открыли, чтобы пропустить Дональда за стену.
Через ворота он попал на вымощенную плиткой террасу, где его приветствовала девушка в саронге со складным зонтиком в руках. Дональд оглядел внутренний дворик с фонтаном и садом камней в середине, со всех сторон дворик окаймляли аркады с крышами-пагодами. Аркады шли под уклон так, чтобы на этой, ближней ко входу стороне двора крыши оказывались ниже уровня улицы, с которой он только что пришел. Из-под террасы слышалось бормотание голосов и шарканье множества ног. Насколько хватало глаз, перед ним стояли, медленно шли или проталкивались вперед несколько сотен студентов.
– Добрый день, сэр, – сказала девушка, употребив шаблонное вежливое обращение, образованное от ятакангского корня со значением «старший».
– Здравствуйте, – ответил Дональд и, оглядев ее, заметил и у нее тоже нарукавную повязку. – Меня отправили сюда в клинику. – Он протянул письмо Кетенга.
– Я провожу вас, сэр, – сказала девушка. – Я сегодня дежурная по сопровождению посетителей. Какая бы вам ни понадобилась информация, обращайтесь к тому, у кого вот такая повязка. – Слова она произнесла с натянутой жизнерадостной улыбкой, но в тоне звучала усталость. – Пожалуйста, пройдемте со мной.
Она повела его по короткой крутой лестнице к аркадам, а спустившись, открыла зонт. По всей видимости, он служил сигналом «посторонись»: Дональд увидел, как несколько студентов трогают товарищей за плечо, чтобы они отодвинулись и уступили дорогу.
Идти пришлось долго: в университет он попал через дальние ворота. Без провожатого он уже пять или шесть раз безнадежно потерялся бы. Они обошли более дюжины отдельно стоящих зданий, которые девушка называла, проходя мимо:
– Факультет азиатских языков… исторический факультет… факультет океанографии… факультет географии и геологии…
Дональд не обращал особого внимания. Много больше его интересовали встречающиеся им по пути молодые люди. Кетенг был прав, неохотно признался он самому себе. В отличие от любого американского университета, в каком ему доводилось бывать, здесь царила атмосфера почти лихорадочной деловитости. Даже те немногие студенты, которые праздно стояли без дела, говорили, как он мимоходом слышал, об учебе, а не о терках и не о том, как провести выходные.
– Биохимия… генетика и тектогенетика… ну, вот мы и пришли в клинику!
Эти слова разом вернули его к реальности. Девушка придержала перед ним дверь, заглянув в проем которой он мельком увидел одинаковый для всех стран пастельный декор, повеяло одинаковой же больничной дезинфекцией.
– Вы сказали, вон там факультет генетики? – с нажимом переспросил он, жестом указав на здание, которое они только что прошли.
– Да, сэр.
– Факультет, на котором работает знаменитый доктор Сугайгунтунг?
– Да, сэр. – На сей раз улыбка как будто перестала быть вымученной, и в голосе тоже послышалась неподдельная гордость. – Я имею честь работать на том же факультете. Я учусь прямо у него.
Дональд составил цветистую фразу, намереваясь уместить в нее благодарность за ее помощь, восхищение ее красотой, приправив их жалобой на злоключения иноземного гостя. Знакомство со студенткой самого Сугайгунтунга было бы невероятной удачей!
Но не успел он и рта раскрыть, как она свернула зонтик и деловито зашагала прочь. К тому времени когда он дернулся за ней следом, между ними уже столпились человек двадцать.
Из дверей клиники на него подозрительно смотрела медсестра, вот-вот заговорит с ним. Он вздохнул. Оставалось только запомнить расположение здания на случай, если ему представится шанс снова попасть в университет.
Оглядывая напоследок территорию университета, он заметил нечто, показавшееся ему странным: улыбок на лицах проходящих мимо студентов тут было много меньше, чем можно было бы ожидать от тех, кто сознает, что вершит большие дела. Кивая или махая друзьям, они сохраняли маски серьезной сосредоточенности.
И девушка, которая привела его сюда от ворот, говорила устало.
Изнурена тем, что вынуждена так много работать? Сходится. Университет патриотизма был лучшим среди множества центров высшего образования Ятаканга: конкурс сюда, наверное, был астрономическим, учитывая, как миллионы здешних семей терзают детей, заставляя их учиться.
От этой мысли ему стало не по себе. Он не привык находиться среди людей, которые так обуреваемы патриотизмом, что готовы загнать себя до смерти работой. Дома это давно уже вышло из моды. Он повернулся к сестре, собираясь уже объяснить, зачем пришел.
В этот момент раздался крик. Его взгляд метнулся в ту сторону, и он увидел, как толпа студентов возле здания генетики словно бы пошла волнами, потом что-то взметнулось над тесно скученными темными головами. Блеснул солнечный зайчик. Дональд сразу узнал уникальный силуэт предмета: фанг, ятакангская сабля, с которым этот народ так любит сравнивать дугу своих островов.
Крик смазался, превратившись в невнятный вой, и на безупречно выглаженный песок сада камней, который и здесь был разбит между белыми башнями и сводчатыми переходами, спотыкаясь, выбежал парнишка. Яркая кровь лилась из раны у него на груди. Преодолев всего два ярда, он упал и задергался в судорогах, жизнь вытекала из него красными струйками.
У Дональда закружилась голова, к горлу подступила тошнота – он вообразил себя носителем нового и странного заболевания: переносчиком заразы беспорядков и бойни. Он же только сегодня прилетел в этот город, а уже…
Нет нужды уметь разбираться в данном феномене. Его распознаешь сразу. Это факт современной жизни – или смерти. Всего в нескольких ярдах от него, отделенный живым щитом из внезапно запаниковавших студентов, находился человек, который вдруг перевалил за грань здравого смысла и, охваченный безудержной жаждой убивать, впал в амок.
Эмоциональная перегрузка блокировала восприятие, Дональд не мог усваивать происходящее в целом. Он видел лишь отдельные его аспекты: истекающего кровью парнишку, его перепуганных товарищей, потом девушку в распоротом саронге, которая, спотыкаясь, выбежала из толпы, повторив движения первой жертвы. Но она оставляла глубокие следы в песке садика и, прижимая к себе рукой одну небольшую грудь, непонимающим взором глядела на чудовищную рану, почти отделившую ее от тела – шоковое состояние, она неспособна кричать или плакать, способна только смотреть и испытывать боль.
Для своей жатвы мокер не мог бы выбрать лучшего места. На запруженной дорожке, где тем, кто выходил из здания тектогенетики, мешали двери, не было нужды искать мишени – руби сколько влезет. Снова взметнулся клинок, разбрызгивая по стенам, лицам и спинам капли, рисуя орнаменты крови, и опустился точно нож, по-мясницки перерубая мышцы и кости. В окнах возникли лица, и вдалеке появился мужчина в рыжей военной форме с тазером наголо. Он с трудом пробивался сквозь стадо обезумевших студентов. Третья жертва рухнула на песок, будто развихлявшийся манекен, – мозги молодого человека выпали всем напоказ.
Безумный вопль выкристаллизовался в слово, слово – в имя, и имя это было – Дональд не понял, как ему это удалось разобрать – «Сугайгунтунг!» Зачем за ним посылать. Может, мокер был не человек, а генетически модифицированный орангутанг из лаборатории ученого? Это показалось Дональду притянутым за уши, но не более чем мысль, что, едва приехав, он обязательно должен был столкнуться с мокером.
Автоматически, сам не сознавая, что делает, Дональд постарался получше разглядеть убийцу, а для этого пришлось сделать шаг от двери клиники, и путь к отступлению – доступный, но еще не использованный – был отрезан. Свора ослепленных ужасом студентов оттеснила его, один упал и, казалось, целую вечность не мог подняться, и был отброшен на тротуар, где его пинали десятки ног.
Нет, не студент. Этот факт отпечатался в мозгу Дональда в ту же секунду, что и второй, более существенный. Упавший был человеком средних лет, уже начавшим полнеть, и – редкость среди ятакангцев – с лысиной на макушке. Но это был моментальный снимок, не имеющий смысла. В расчет шло лишь то, что к незнакомцу бросился мокер.
Мозг у Дональда вдруг оледенел, словно кто-то раскроил ему череп, как мертвому парнишке в нескольких ярдах впереди, а потом налил в него жидкого гелия. Точно внутри него вдруг включился и захватил контроль криогенный компьютер, и время ненадолго перестало быть линейным, превратившись в череду пиктограмм.
Это классический случай феномена мокера. Объект – худощавый молодой человек чуть выше среднего роста для своей этнической группы, кожа желтоватая, волосы черные, одет в консервативный костюм, испачканный кровью. Взгляд широко открытых, с черной радужкой глаз неподвижен, зрачки расширены, хотя с такого расстояния разрешение слишком мало, чтобы их непосредственно видеть. Рот открыт, слюна течет по подбородку. На левой щеке – немного пены. Дыхание напряженное, и выдох сопровождается хрипением: хаарг оу хаарг оу! Мышечный тонус максимально повышен, правый рукав разошелся по шву под давлением вздувшегося бицепса. Рука судорожно сжимает фанг, костяшки пальцев – ярко-белые на фоне желтоватой кожи. Ноги полусогнуты, стопы на ширине плеч, точно у борца сумо, приготовившегося встретить соперника. Видимая эрекция. Он в состоянии берсерка и не почувствует боли. 
Тут перед ним стал вопрос – что, черт побери, мне делать? – и секунды снова начали тикать.
Просвистел фанг, и в лицо Дональду полетели брызги крови, такие стремительные, что он почувствовал, как они ужалили его, будто гонимые шквальным ветром капли дождя. Он отпрянул. Мужчина попытался встать, и мокер, едва не потеряв равновесие, остановил предназначенный Дональду удар и перенес клинок на лежащего. В результате острие чиркнуло по подергивающимся ягодицам.
Оружие .
Кто-то сказал это Дональду Хогану. Дональду Хогану Модели II, который научился почти тысяче разных способов обрывать человеческую жизнь.
Никогда не иди против вооруженного без оружия, если таковое поблизости есть. Если такового поблизости нет, окажись возле него! 
Схватить и занести было нечего. Была массивная стена, мощенная плиткой дорожка, колонны, вкопанные, чтобы удерживать тяжелую крышу, и стерильный восточный садик, без единого деревца, с которого можно было бы сорвать подобный кнуту прут.
Мокер приготовился убить распростертого на земле мужчину. Фанг взвился по высокой («Потеря энергии», – щелкнуло в мозгу Дональда) дуге, чтобы обрушиться и разрубить тело, точно труп свиньи. Через стеклянную дверь клиники побелевшие лица, бледнее, чем полагается быть азиатским, смотрели как загипнотизированные. Люди за стеклом застыли от ужаса.
Дональд был один на пятидесятифутовом участке дорожки, и поблизости – никого. Только раненый на тротуаре, изувеченные и мертвые в садике камней и мокер.
Меч как раз достиг высшей точки замаховой дуги, когда, оттолкнувшись пятками, Дональд прыгнул. Он ударил мокера плечом – словно бы врезался в деревянную статую, так оцепенели в гипертонусе мышцы. Отводить рубящий удар, переносить клинок было слишком поздно, но безумец потерял равновесие, когда Дональд проскользнул у него за спиной: оттолкнулся от стены, чтобы смягчить столкновение, а затем отбросить тело подальше от клинка. Фанг ударил не в плоть, а в плитку, отскочил с металлическим визгом, повернулся в руке мокера, что лишило его сухого захвата, рукоять стала скользкой от крови. К тому же кромка чуть затупилась о тротуарную плитку. А еще – руку мокера основательно дернуло, и застывшие мускулы на мгновение перестали его слушаться.
Оружие… 
В центре садика камней – пять булыжников, в которых проточная вода проела и вылизала загогулины и дыры. Дональд метнулся туда, вспоминая, где точно находится мокер, и пытаясь рассчитать так, чтобы, когда он доберется до горки, можно было бы бросить, не целясь. Ближайший камень в реальности оказался тяжелее, чем с виду, и это сбило его расчеты. Пролетев над плечом мокера, булыжник упал на плитки, а противник снова занес фанг и изготовился прыгнуть прямо на Дональда…
И его нога опустилась на округлый камень, который из-под него выскользнул.
Оружие… 
В горке был только один камень, какой можно бросить: беловатый булыжник весом в семь или восемь фунтов с дыркой, чтобы за нее ухватиться. Дональд нацелился в пах мокеру, открытый раздвинутыми в падении ногами, – камень приземлился вместе с мокером, размозжив его мошонку о плитки.
Пусть в нынешнем своем состоянии враг не способен испытывать боль, однако остается еще рефлекторная реакция на удар в гениталии или копчик. Сейчас такой удар как будто выбил из мокера дух. Повисла вселенская тишина. Дональд и сам утратил способность слышать что-либо, помимо оханья и жутких сглатывающих звуков, рвущихся из горла поверженного.
Но теперь организм врага перенасыщен кислородом. Падение не лишило его способности наполнять и опустошать легкие…
Мокер подтянул к себе упавший фанг, потратив на это несколько секунд, которыми Дональд воспользовался, чтобы бросить ему в лицо пригоршню песка. Клинок засвистел снова, и на сей раз прошелся по предплечью Дональда – точно пчела ужалила.
Оружие .
Он использовал все, что было: два булыжника, песок. Песок только на один глаз ослепил мокера, и частичная потеря зрения его не остановит. Он снова на ногах, вооружен, готов прыгнуть на Дональда – приподнятая на фут над садиком дорожка дает ему преимущество.
Оружие. 
Дональд его увидел. И пошли они все…
Мокер прыгнул, Дональд упал на бок, и фанг вонзился в песок, откуда его еще нужно выдернуть, – человек словно стал придатком к оружию, а не оружие – к человеку. Дональд перекатился, нанес удар ногой, и его ботинок пришелся нападавшему в локоть чуть выше сустава, от чего мокер разжал пальцы и выпустил фанг. Второй удар ногой, неудачно нацеленный, но достаточно действенный, выбил из предела досягаемости рукоять. Но тем временем у мокера восстановился дыхательный рефлекс, и он смог выкрикнуть проклятие и броситься за оружием, не обращая внимания на то, какую часть его хватает. И потому взялся за клинок, а не за рукоять, распорол себе два пальца…
Итак, враг все же схватил оружие и замахнулся на Дональда, которому пришлось пригнуться под жужжащей аркой стали, а потом всем телом рванулся вперед, но Дональд подставил ему подножку и пригнул голову так, чтобы макушкой ударить в лицо врагу, и одновременно вздернул обе руки, нанося удар в подмышки. При этом он всем весом оперся на подогнутую под себя ногу. Оторвался от земли, где песок сыпался и грозил уйти у него из-под ног. Дернулся вперед, все еще пригибая голову.
Нос мокера расплющен о его лицо. Враг упал головой на подсунутые самим провидением булыжники в середине песчаного садика.
Но ведь не это же мое оружие! 
На мгновение он почувствовал себя полным идиотом. Мокер не сопротивлялся. Под Дональдом лежало обмякшее тело, а перед глазами Дональда – шея, настолько близко, что почти невозможно сфокусировать взгляд, под ней – большой булыжник, о который враг, похоже, ударился, когда падал навзничь.
Но у меня же было оружие, так? 
В голове – туман, из которого наконец выкристаллизовалось заветное оружие.
Дональд поднялся на ноги, потащил за собой мокера и, перебравшись через бордюр дорожки, не обращая внимания ни на мужчину с порезанными ягодицами у стеклянной двери, ни на людей за ней, которые отпрянули с возгласами испуга, использовал свое оружие.
Его же учили: стекло следует разбить, чтобы получился режущий край.
Перевернув мокера, он без малейшего интереса поглядел на мазок крови у основания шеи, – вероятно, от удара о булыжник. Головой мокера он как молотком разбил дверь и перерезал врагу горло удержавшимся в раме осколком.
Испуганным людишкам за дверью он сказал по-ятакангски:
– Свиноложцы, трусы желтые. Дерьможрущие дети, повылезавшие из протраханной задницы. Комья вымоченной в моче падали. Мухи навозные. Катамиты бесхребетные. Вдовы с обочины, всем даете за деньги. Членососы, задолизы, осквернители священных алтарей. Безмозглое потомство трусливого придурка и коровы-сифилички. Блохастые похитители детей, отравившие своих отцов, изнасиловавшие матерей, голландцам продавшие сестер, а мясникам – разделанных братьев. Вы, обитающие в канавах торговцы второсортными экскрементами, вы-то почему ничего не сделали?
А потом, когда он осознал, что держит труп и порезал себе обе руки, и не разобрать, стекает по его груди кровь мокера или его собственная, и понял, что сейчас совершил, он дал телу упасть, сполз по стене на тротуар и заплакал.

В гуще событий (12)
Общий настрой

Вы понимаете, что это значит, правда? По сути, все
Вы понимаете, что это значит, правда? По сути, все
Вы понимаете, что это значит, правда? По сути, все
наши дети будут с дефектами!
наши дети будут с дефектами!
наши дети будут с дефектами!
Что толку от всех наших приборов, когда против нас
Что толку от всех наших приборов, когда против нас
Что толку от всех наших приборов, когда против нас
те, кто думает лучше нас?
те, кто думает лучше нас?
те, кто думает лучше нас?
Знаете, что можете сделать с вашим Комитетом по евгенике, а
Знаете, что можете сделать с вашим Комитетом по евгенике, а
Знаете, что можете сделать с вашим Комитетом по евгенике, а
а? А пошли вы с вашим…
а? А пошли вы с вашим…
а? А пошли вы с вашим…
В сравнении с ними мы все будем все равно что
В сравнении с ними мы все будем все равно что
В сравнении с ними мы все будем все равно что
идиоты и калеки.
идиоты и калеки.
идиоты и калеки.
Видели? «АнглоСлуСпуТра» решила послать
Видели? «АнглоСлуСпуТра» решила послать
Видели? «АнглоСлуСпуТра» решила послать
эксперта-генетика в Ятаканг.
эксперта-генетика в Ятаканг.
эксперта-генетика в Ятаканг.
Ну, если такая компания серьезно отнеслась к новостям,
Ну, если такая компания серьезно отнеслась к новостям,
Ну, если такая компания серьезно отнеслась к новостям,
в этом, наверное, что-то есть.
в этом, наверное, что-то есть.
в этом, наверное, что-то есть.
Но правительство, похоже, пытается уверить народ, что
Но правительство, похоже, пытается уверить народ, что
Но правительство, похоже, пытается уверить народ, что
это ложь.
это ложь.
это ложь.
А значит, они не сумеют,
А значит, они не сумеют,
А значит, они не сумеют,
сделать то же для нас.
сделать то же для нас!
СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ ДЛЯ НАС!
СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ ДЛЯ НАС!
СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ ДЛЯ НАС!
СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ ДЛЯ НАС!
СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ ДЛЯ НАС!
СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ ДЛЯ НАС!
СДЕЛАТЬ ТО ЖЕ ДЛЯ НАС!
(НЕСПРАВЕДЛИВО: термин, применяемый для обозначения благ, которые имеют другие люди и которых мы обманом попытались этих людей лишить, но нам это не удалось. Смотри также НЕПОРЯДОЧНОСТЬ, ПОДЛЫЙ, ЗАКУЛИСНЫЙ и НАВЕРНОЕ, ПРОСТО ПОВЕЗЛО
«Словарь гиперпреступности» Чада С. Маллигана) 

Режиссерский сценарий (27)
Гвозди бы делать из этих людей

В обе стороны, насколько хватало глаз, простиралось море зеленой травы, разросшейся от влаги летних дождей. Местами над ней выступали ветки низких кустарников и одинокие деревца. Козы, посаженные на дорогостоящие цепях, так как, случалось, прогрызали веревки или ремни, силились дотянуться до древесной коры и убить деревья, хотя вокруг колышков, к которым они были привязаны, было полно пищи. Помимо этих цепей, проселочная дорога казалась единственным следом человеческого вмешательства в это царство зверей и растений, и даже не сам проселок, ведь дикая природа понемногу отвоевывала его назад, испещряя его рытвинами, в которых словно в тазах и мисках собиралась грязь, а его абстрактная прямизна.
Тем не менее время от времени встречались и другие следы пребывания человека. Каждые две-три мили возникали расчерченные канавами огороды вокруг селений, построенных в традиционном бенинском стиле – из бревен и соломы с крышами из пальмовых листьев. Дома семей побогаче были крыты жестью всевозможных цветов: владельцы собирали старые консервные банки, бочки из-под бензина, даже листы металла из брошенных машин и, расплющив их киянками, покрывали крышу в настил, чтобы защитить дерево от влаги, гниения и термитов, с тем же тщанием, с каким клепались средневековые доспехи.
Карты района обновляли лишь время от времени, опираясь в равной мере на сплетни и слухи, и на картографическую привязку к местности, но, даже исправь их на прошлой неделе команда географов ООН, Норману все равно пришлось бы немало потрудиться, чтобы сопоставить вид из окна с листом, трепыхающимся у него на колене. Приходилось мучительно бормотать себе под нос:
– Те два холма, наверное, соответствуют вот этим значкам. Значит, тут будут добывать речную глину и запекать ее в пористые фильтры для завода пластмасс в… где? – Беплоти, кажется…
Гудение мотора, звучавшее так, словно под капотом машины билось огромное насекомое, внезапно сменило тон, превратилось в ворчание.
– Черт бы все побрал! – выругался сидевший за рулем Гидеон Хорсфолл. – Я надеялся добраться до Лаленди до того, как придется менять баллоны. Как пройдем поворот, съеду на обочину.
За поворотом их ждало очередное взаимозаменяемое селеньице, вот только это относилось к четырнадцати процентам населенных пунктов страны, в которых имелись собственная больница и школа. Больница, простая белая бетонная постройка с вывеской крупными буквами на английском и шинка, была сегодня закрыта, но школа гудела. Летние дожди в этом регионе пока еще шли только периодически, настоящие ливни обрушатся через три недели, поэтому учитель, толстый молодой человек с веером и в старомодных очках, проводил занятия в рощице невысоких деревьев. Его ученики, мальчишки и девчонки от шести до двенадцати лет, теребили изданные ООН пластмассовые буквари, стараясь не отвлекаться на шум машины.
Грозовой фронт еще не подошел, но было ужасно душно. Норман, липкий от пота с ног до головы, подумал, сколько же сил понадобится, чтобы встать и выйти из машины. Он спросил Гидеона, нужно ли ему помочь с баллонами. Перегнувшись, чтобы достать свежие (один с водородом, другой с кислородом) из ящика на заднем сиденье, Гидеон предложение отклонил.
Но Норман все равно вышел и обнаружил, что остановились они как раз перед просторной верандой, на которой несколько женщин столпились вокруг мужчины, лежащего на низком раскладном столе посередине. Споласкивая тряпки в ведрах с водой, женщины отирали его кожу, а он как будто ничем не пытался им помочь, да и вообще не шевелился.
Несколько озадаченный, он спросил Гидеона:
– Что там происходит? Этот человек болен?
Гидеон поднял голову не сразу. Установив новые баллоны, он снял зажимы с шлангов и подсоединил их на место, свернул шланги, чтобы после вернуть на склад, и лишь потом посмотрел, куда указывал Норман.
– Болен? Нет, он мертв, – рассеянно пробормотал он и пошел убирать баллоны в багажник.
Мальчик постарше, сидевший по-турецки в заднем ряду, поднял руку и спросил что-то у учителя.
– Что-то не так? – поинтересовался Гидеон, сообразив, что Норман не только не сел в машину, а вообще не сдвинулся с места.
– Да нет, в общем, – помолчав, сказал Норман. – Просто я… Ну, понимаешь, я никогда раньше не видел покойника.
– Ничем от живого не отличается, – сказал Гидеон. – Только не шевелится, и ему не больно. Вот черт, этого-то я и боялся. Ты не против пять минут побыть наглядным пособием для учителя?
Закончив обмывать труп, женщины выплеснули наземь грязную воду, и поросенок подошел попить из получившейся лужи. С длинных шестов, на которые был настлан навес из пальмовых листьев над верандой, серьезно глядели вниз несколько кур. Одна из женщин принесла надувное ведро, полное чего-то белого и липкого, и кисточкой из привязанных к палочке петушиных перьев начала обмазывать лицо покойника.
– А это зачем? – спросил Норман у Гидеона.
– Что? А, белая краска? Думаю, пережиток давнего влияния миссионеров. Когда шинка обращали в христианство, на всех картинках, какие они видели, кожа у святых и ангелов была белая, поэтому они решили дать своим мертвым как можно больше шансов попасть на небеса.
Весь класс поднялся на ноги и стал ждать, когда учитель пройдет мимо, займет свое место во главе и поведет их к машине.
– Доброе утро, джентльмены, – дружелюбно и со старомодной вежливостью сказал толстый молодой человек. – Мой класс попросил разрешения задать вам несколько вопросов. Поскольку у них самих возможностей путешествовать немного, может быть, вы им не откажете?
– Конечно, – с тенью вздоха ответил Гидеон.
– Огромное вам спасибо. Во-первых, могли бы мы узнать, откуда вы?
Учитель повернулся и выжидательно протянул руку одному из старших учеников, который подал ему свернутую карту – яркими красками и упрощенными линиями. Эти дети, которых не слишком заинтересовала машина или обмывание трупа, вытянули шеи посмотреть на то место в мире, куда укажет Гидеон.
Когда его палец ткнул в район Нью-Йорка, прошелестел озабоченный вздох.
– О, вы американец! – воскликнул учитель. – Мы проходили Америку, правда, Сара? Что ты знаешь об этой великой стране за океаном?
Ответила серьезная девчушка лет тринадцати, одна из старших учениц:
– В Америке больше четырехсот миллионов человек. Кое-кто среди них – коричневые, как мы, но большинство еро…
Она замялась.
– Евро… – поправил учитель.
– Европеоидные, – выговорила Сара. – Ее столица – Вашингхэм…
– Вашинг?..
– Вашингтон. Там пятьдесят два штата. Сначала их было тринадцать, но теперь в четыре раза больше. Америка очень богатая и могущественная страна, и она посылает нам хорошее зерно для посевов, новые виды кур и коров, которые лучше тех, какие у нас были, а еще много лекарств и дез… дезинфектантов, чтобы мы были здоровые.
Тут она вдруг улыбнулась и даже подпрыгнула на месте от удовольствия, как хорошо ей удался этот недлинный ответ.
– Молодец, – похвалил Гидеон.
Мальчик рядом с Сарой примерно одного с ней возраста поднял руку:
– Мне бы хотелось спросить вас, сэр…
Норман сам не заметил, как задумался. Без сомнения, для Гидеона общение с детьми привычная рутина, работа по связям с общественностью, которую ему приходится выполнять в неофициальных разъездах по стране. Но Норману это вдруг показалось диким: первый секретарь посольства США останавливается ни с того ни с сего в богом забытой деревушке и болтает с детьми! Мысль пришла и ушла – он был слишком занят попыткой упорядочить свои впечатления.
Пару секунд спустя он обнаружил, почему это стоит ему такого труда. Его шокировало то, как у всех на виду, буднично и деловито готовят к погребению труп. В современной стерильной Америке все умом понимают, что смерть и все, с нею связанное, может происходить на публике: в смерти от сердечного приступа или в более грязной гибели от рук мокера нет ничего необычного. Но мало кто своими глазами видел впавших в амок и одержимых жаждой убийства, и принято считать, что смерти место в опрятненьких больницах, подальше от глаз всех, помимо экспертов, специально обученных иметь дело с человеческим мясом.
Но люди-то ведь умирают. 
Бениния то и дело его шокировала. Воспринимаемой зрительно и на слух, лишенной эмоционального содержания информацией, какая поступала от Салманасара или из библиотеки «Джи-Ти», можно было манипулировать, и она легко усваивалась, иными словами, подавалась в привычном формате. Но, столкнувшись с языками, запахами, местной пищей, жарким липким воздухом начала лета, хлюпаньем грязи под ботинками, он оказался в том же бедственном положении, как бушмен измучивает себя, силясь отыскать смысл в фотоснимке, пытаясь перебросить мостик через пропасть между знакомым символом и данной в ощущениях реальностью.
И все же это необходимо было сделать. В изоляции кондиционированного небоскреба «Джи-Ти» можно тысячу лет жонглировать компьютерными данными и создавать из них миллионы красивых, логичных моделей. Но нужно спуститься на землю и самому понять, точны ли эти данные, прежде чем перевести программирующие переключатели в Салманасаре с «гипотетического» на «реальное».
Его мысли разом вернулись к настоящему, словно похожий переключатель щелкнул в его собственной голове. Память проиграла ему окончание вопроса мальчика:
– …как китайцы могут причинять столько вреда в Калифорнии!
Вид у Гидеона стал недоуменный.
– Боюсь, я не совсем тебя понимаю, – помолчав, сказал он.
– Прошу, простите ребенка, сэр. – Учитель был явно сконфужен. – Это не самая тактичная тема.
– Я отвечу на любой вопрос, тактичный он или нет, – сказал Гидеон. – Я просто не совсем понял, вот и все.
– Понимаете, сэр, – объяснил мальчик, – у нас в деревне есть телевизор, и учитель заставляет нас, старших ребят, после уроков смотреть программы новостей, поэтому мы много видим про Америку. А в новостях часто появляются репортажи про ущерб, какой наносят китайские шпионы в Калифорнии. Но если американцы такие, как вы или как английские люди, а китайцы такие, как показывают по телевизору – с чудными глазами и другой кожей, – почему вы не можете их узнать и поймать?
– Смысл уловил, – мрачно сказал Норман. – Хочешь, я с этим разберусь, Гидеон?
Он оттолкнулся от дверцы машины, к которой стоял прислонившись, и подошел к детям, внимательно разглядывая спрашивающего. Не старше тринадцати лет, а вопрос свой сформулировал на первоклассном английском с легким британским акцентом. Вероятно, научился ему, копируя какого-нибудь диктора Единой Европы. Тем не менее в его возрасте это немалое достижение.
– Как тебя зовут, вундеркинд?
– Саймон, сэр. Саймон Бетакази.
– Что ж, Саймон, ты, пожалуй, уже достаточно взрослый, чтобы понимать, каково это, когда ты делаешь какую-нибудь глупость и не хочешь, чтобы другие о ней узнали. Не потому, что тебя накажут, а потому, что над тобой будут смеяться. Или потому, что все считают тебя самым умным мальчиком в школе, а умные мальчики просто не могут делать таких глупостей. Сечешь?
Саймон кивнул, лицо у него стало внимательным и напряженным.
– Вот только иногда случаются вещи настолько серьезные, что их никак не спрячешь. Предположим, ты… гм! Предположим, ты опрокинул кувшин молока, и другого молока в доме нет? Виноват ты, но случилось это потому, что ты дурачился, скажем, пытался посмотреть, не сможешь ли повисеть, зацепившись ногами за потолочные балки.
Саймон уставился на него непонимающим взглядом, и учитель, улыбнувшись, сказал что-то на шинка. Лицо мальчика просветлело, и он едва подавил ухмылку.
– Так. Ты мог бы попытаться свалить вину на кого-то другого… Нет, я уверен, ты бы этого не сделал, ты хороший мальчик. Ты мог бы попробовать обвинить свинью, которая бросилась тебе под ноги, или курицу, которая тебя неожиданно напугала, и ты упал на кувшин. Китайцам пришлось бы быть очень умными, чтобы причинить столько вреда, как об этом рассказывают по телевизору. Но поскольку Америка – большая, богатая, могущественная и гордая страна, нам неприятно признавать, что у нас есть люди, которые несчастливы. Если уж на то пошло, настолько несчастны, что хотят изменить то, как ею управляют. Но таких немного, и поэтому сами они изменить ничего не могут. И вот поэтому они выходят из себя и ломают вещи, как делают это люди повсюду. И еще есть другие люди, которым тоже хотелось бы многое изменить, но которые сами никогда не станут бросать бомбы или поджигать дома. А вот если бы они сочли, что таких, как они, много, тогда тоже могли бы начать что-нибудь портить. Поэтому мы позволяем им думать, что на самом деле виноват кто-то другой. Понимаешь?
– Это, возможно, для него сложновато, – сказал шепотом Норману учитель.
– Нет, я понимаю, – с чувством ответил Саймон. – Я, честное слово, видел, как двое человек вышли из себя. Это было, когда я в прошлом году ездил к моему кузену на север. Я видел, как поссорились дама и джентльмен иноко.
На языке у Нормана вертелось недоверчивое восклицание. Однако не успел он и рта открыть, как Гидеон вежливо кашлянул.
– Прошу прощения, но нам пора ехать, – твердо сказал он.
– Разумеется, – просиял учитель. – Большое спасибо за вашу доброту. Класс, трижды ура нашим гостям! Гип-гип…
Они уже выехали из селения, когда Норман спросил:
– Как бы Государство отнеслось к такой… э… презентации?
– Это было честно, – пожал плечами Гидеон. – Совсем не то, что они услышат по телевизору, но честно.
Норман помялся.
– Мне хотелось спросить кое-что, но это кажется таким глупым… Черт! Почему маленькому Саймону так не терпелось подчеркнуть, что он видел, как кто-то выходит из себя?
– Это очень смышленый парнишка. И опытный.
– Всякому видно, что он не простак! Но я спрашивал про…
– Он сказал это по-английски. Он не смог бы сказать этого на шинка, на своем родном языке, а суметь выразить незнакомые понятия на чужом языке – это ведь очень неплохо для подростка, да?
Норман в замешательстве потряс головой.
– Спроси у лингвиста… как там его зовут? Того, которого ты с собой привез.
– Дерек Квимби.
– Ага. Спроси у него, можно ли сказать «выйти из себя» на шинка. Невозможно. Можно только употребить слово, которое означает «безумный».
– Но…
– Поверь мне на слово. – Осторожно пробираясь между рытвин, Гидеон вошел в некрутой поворот. – Я сам шинка знаю довольно плохо, но кое-как объясняюсь. Факты таковы: можно сказать «раздосадован» или даже «раздражен», но оба слова в языке шинка происходят от корня со значением «кредитор». Тот, на кого ты рассердился, должен перед тобой извиниться точно так же, как задолжавший должен отдать тебе деньги или корову. Можно сказать «помешавшийся» и поставить перед ним один-два смягчающих эпитета – или от корня со значением «забавный», или от корня со значением «слезы». В последнем случае, вы говорите о человеке, который окончательно выжил из ума, а следовательно, болен, и за ним надо ухаживать и убирать. В первом случае ты предлагаешь собеседнику посмеяться над кем-то, кто не в себе, но рано или поздно в себя придет.
– Они воспринимают гнев как безумие в буквальном смысле?
– Они не считают его достаточно важным, чтобы иметь отдельное слово для его обозначения, вот и все.
– Но должны же люди время от времени выходить из себя!
– Конечно, выходят. Я видел, как даже Зэд выходил из себя. Но не на кого-то. Это случилось в тот день, когда врачи сказали ему, что он должен уйти в отставку, иначе умрет. Надо признать, ему это чертовски помогло – прямо катарсис. Здесь люди просто не теряют голову и не творят того, о чем потом могут пожалеть. Я в Бенинии уже больше двух лет, но ни разу не видел, чтобы кто-то из родителей ударил ребенка. Я ни разу не видел, чтобы один ребенок ударил другого. Подставил подножку – да. Выпрыгнул из-за угла, изображая леопарда, – да. Знаешь, что говорили в старые времена про шинка в племени мандиго?
Норман задумчиво кивнул.
– Будто они колдуны, способные украсть у воина сердце.
– Вот именно. А делают они это, уклоняясь от страстей. Не знаю, как им это удается, но против документальных свидетельств не пойдешь. Тысяча или более лет на одном месте, и никому не мешают. И, как я говорил в тот день, когда ты прилетел, они поглотили иммигрантов голайни, иноко и кпала… Хочешь, скажу кое-что, во что ты никогда по-настоящему не поверишь?
– Ты уже сказал.
– Я серьезно. Мне об этом напомнило вкладывание трупа и обмазывание ему лица белой краской. Первого христианского миссионера, который сюда попал, звали Доминго Рей. Знаешь, что неподалеку от Порт-Мея у испанцев была торговая фактория, этакий форпост перед Фернандо По? На том месте теперь памятная табличка, съезди посмотри на нее, если у тебя будет время. Так вот, этот монах поступил однажды совсем не по-христиански: прожив тут семь лет, потерял рассудок и утопился. Он был убежден, что попал в ловушку Сатаны. Он выучил шинка настолько, чтобы проповедовать туземцам на их языке, и начал с притч и ключевых моментов Евангелия, но, к его смятению, туземцы ему отвечали: нет, ты все перепутал, это был не чужак издалека по имени Иисус, а наш местный по имени Беги. Ты слышал про Беги?
– Кажется, нет, – помолчав, ответил Норман.
– Любой инструктаж по Бенинии, в котором опущен Беги, гроша ломаного не стоит, – проворчал Гидеон. – Наверное, его следует называть фольклорным или культурным героем, этакий Джек-с-Фонарем или, может, Ананси, о котором ходят легенды в Вест-Индии. Имя Беги, по-видимому, означает «рожденный зимой», и, говорят, он всегда носил при себе тупое копье и дырявый щит – чтобы смотреть в дыры. Как и следовало ожидать, истории про Беги бенинцам больше по вкусу, чем про Иисуса. Хочешь, я расскажу тебе ту, которая предположительно свела с ума бедного монаха.
– Конечно. Валяй.
Гидеон осторожно вел машину по особо разбитому участку дороги.
– Ну, в сказке сказывается, что он дожил до весьма преклонных лет и большой славы, потому что выставлял глупцами колдунов, одолел морское чудище и даже заткнул за пояс духа своего деда, поэтому все приходили к нему со своими проблемами. И однажды главный голайни, эмир… Кстати, шинка превратили название этого титула в «Омее», что по чистой случайности означает «несварение желудка», – они любят ехидные каламбуры. Так вот, эмиру надоело, что шинка то и дело обставляют своих господ и хозяев. Голайни, к примеру, ввели громадные налоги, и люди пошли жаловаться Беги, а тот сказал: «Так погоните ваших коров в загоны к быкам голайни и отдавайте им в качестве налога их собственных телят». Вот уж они посмеялись. Кстати, согласно легенде, он сказал: «Отдайте эмиру эмирово!»
– «Кесарю кесарево»? – пробормотал Норман.
– В точку. В конце концов, эмир послал дознаться, кто играет с ним такие подлые шутки, и Беги сознался, был схвачен, и эмир привязал его – в традиционном духе – к муравейнику. Когда старый отец Беги, верховный вождь племени, пришел навестить сына в его последние часы, Беги сказал, чтобы шинка не винили в его смерти голайни, потому что они слишком глупы, чтобы понять смысл того, что он им говорит.
– «Отец, прости им, ибо они не ведают, что творят»?
– Из-за твоего баптистского воспитания тебе можно и не разжевывать, да? Наверное, будь монах Рей чуть гибче, он бы додумался, что, возможно, в Бенинию могли попасть кое-какие христианские легенды, как история о Будде якобы дошла до Рима и в результате он был канонизирован под именем святого Иосафата. Слышал про такое? Но, думаю, в те времена культурный климат был против него. Так вот. Коротко говоря, Беги уже воплотил представления шинка о совершенном человеке: терпимом, здравомыслящем, остроумном и так далее. И лишь когда одному просвещенному миссионеру пришло в голову сказать, что Беги был пророком, посланным специально к шинка, христианство тут хоть сколько-нибудь продвинулось. Но сейчас тебе скажут, что у Беги здравого смысла было больше, чем у Иисуса, потому что свое учение он принес тем людям, которые его поняли, а Иисус переоценил себя и проповедовал таким, как англичане, которые не могли бы его понять, иначе вели бы себя по-другому.
Повисла тишина, которую нарушало только гудение мотора и время от времени жалобы подвески. Наконец Норман сказал:
– Я уже говорил, что никогда раньше не видел покойников. Не знаю, как я мог это сказать. – Он с огромным трудом сглотнул, само горло его, казалось, сжалось, лишь бы не пропустить признание, которое он собирался сделать. – Потому что… Ну, всего несколько дней назад я убил человека.
– Что? Кого?
– Божью дщерь. Она собиралась порубить топором Салманасара. Уже успела оттяпать руку одному нашему технику.
Гидеон задумался.
– У шинка есть одна пословица, – сказал он наконец.
– Какая?
– Жить тебе еще многие годы, делай то, чем гордился бы, вспоминая в старости.

Прослеживая крупным планом (20)
Катком переехало старую даму

Решение поставить дом в план на снос и застройку
Было принято с соблюдением всех формальностей на совещании
Демократически избранных представителей народа,
Ни один из которых внутрь не зашел – каждый
Лишь недолго постоял на пороге
Во время избирательной кампании перед прошлыми выборами,
И тогда он почувствовал запах и понял, что им он
Не нравится.

Младший чиновник департамента здравоохранения
Сказал, что немыслимо, чтобы дети и старики
Жили сегодня в таком викторианском убожестве.
Он говорил про газовые конфорки, упоминал про расшатанные
И полные заноз деревянные половицы,
Про намертво забитые окна, туалеты без герметических крышек.
Членов комитета передернуло, и они согласились на снос.

Извещения послали главам шестидесяти семи семей
По перечню на основе избирательных списков.
Была установлена дата переселения в новостройки.
Возражения могли вноситься в согласии с законом.
Если число возражений превысит тридцать три процента,
Министр по делам жилищного строительства назначит публичное слушание.

В списки забыли включить одну женщину по имени Грейс Роули.
В соответствии с инструкциями избирательный компьютер,
На протяжении трех лет ни разу не регистрировавший ее бюллетень,
Пометил ее как «непроживающую», предположительно переехавшую или умершую.
Однако, на всякий случай, он послал извещение и ей.
До назначенной даты ответ зафиксирован не был.

* * *

Случилось это утром ее семьдесят седьмого дня рождения.
Она проснулась от шума, какого никогда в жизни не слышала.
Под грохот оползней и рычание моторов.
Когда, перепуганная, она встала и натянула свой сальный капот
Поверх старенькой комбинации, в которой всегда спала,
У себя в гостиной она увидела двух незнакомых мужчин.

С годами ее гостиная заполнилась сувенирами прожитых лет:
Туфли, бывшие в моде, когда она была хорошенькой девушкой,
Подарок мужчины, за которого, часто о том жалея, она не вышла замуж,
Первое издание книги, которая после разошлась миллионным тиражом,
Треснувшая гитара, под которую она когда-то пела о любви,
Пластинка Пиаф, купленная в ту пору, когда певица была в зените славы.

Мужской голос сказал: «Господи, Чарли, это же стоит целое состояние».
Обернутая вокруг безделушки газета сообщила ему
Про победный успех первой высадки на Луну.
Голос сказал: «Господи, Чарли, ты когда-нибудь видел такой хлам?»
Повсюду – мелькающие на телеканалах имена: Дилан, Брассенс, Олдис,
Хаксли, Раушенберг, Бетховен, Форстер, Мейлер, Палестрина…

Как ил, рекой времени нанесенный тинистыми слоями,
Из слякотного наследия поколений ушедшей моды
Складывался контакт мисс Роули с ее миром.
И незаметно – от старости или напряжения – контакт оборвался.
Подняв головы и внезапно увидев, что на них смотрит хозяйка,
Двое молодых мужчин подумали: «О Боже.
О Господи Боже».

* * *

Властью демократически избранного комитета
Грейс Роули увезли и поместили в Дом.
Властью демократически избранного комитета
Ее имущество, помимо одежды, продали с аукциона,
И состоятельные антиквары купили кое-что
И продали с огромной прибылью в частные коллекции или даже в музеи.
Когда потом возник вопрос об излишних издержках на содержание,
Совет по размещению престарелых граждан
Разъяснил, что имущество мисс Роули, будучи продано,
С лихвой возместило затраты на ее размещение,
Потому что она прожила всего один месяц, и к тому же,
Отдав труп в медицинское училище, государство
сэкономило на похоронах.

Режиссерский сценарий (28)
Со дна на самый верх

Кто-то принес шприц для подкожных инъекций и ввел дозу через корку засохшей на запястье Дональда крови, преждевременно пожелав ему доброй ночи. Когда он очнулся, была настоящая ночь: к окнам комнаты, в которой он лежал, льнула тьма, такая черная, словно неведомое колдовство превратило стекло в эбонитовое зеркало. Его порезанные руки были перевязаны, синяки покрыты слоем мази, чтобы унять тупую боль. Из-под тусклой световой панели на стене на него смотрела крохотного роста девушка в белом комбинезоне медсестры и стерильной маске.
Снова шел дождь. Он слышал глухое шарканье капель по крыше, словно кто-то бил в барабан, на котором просела кожа. Пошевелив руками, он испытал острую боль от многочисленных порезов, которые нанес себе сам, глаза ему застила пелена цвета свежей крови, и он застонал.
Заранее приготовленным шприцем девушка снова сделала ему укол – в мышцу ненакрытого простыней предплечья. Вероятно, ввела какой-то транк. После транка осталась только тупая ноющая боль, но мучительный страх утратил силу, стих до вполне сносного кошмара. Пока транк делал свое дело, она измерила ему пульс, а он лежал безучастно, чувствуя биение крови под кончиками ее пальцев. Когда число ударов упало до (как он сам прикинул) приблизительно семидесяти с чем-то, она встала и вышла за дверь.
Из-за двери доносились резкие сердитые голоса: спорили мужчина и женщина. Мужчина говорил, что хочет пойти, а женщина отвечала, что ей все равно, кто он, ему придется подождать. Наконец женщина одержала верх и широким шагом вошла в палату.
Для ятакангки она была крупной, почти пять футов семь дюймов ростом, и плотной, и одета была не в саронг, а в мужской френч, штаны и сапоги, тяжело протопавшие по пластиковому полу. Волосы у нее были коротко стриженные, в руке она держала диктофон с рукоятью как у пистолета. Следом за ней вошли два полицейских в рыжих формах, которые закрыли дверь, отрезав и медсестру, и невидимого мужчину.
– Вам лучше? – спросила женщина.
Дональд кивнул.
– Хорошо. Медицинское обслуживание у нас, разумеется, на высочайшем уровне. – Она жестом приказала полицейскому принести стул и поставить его так, чтобы она могла сесть лицом к кровати. – Я суперинтендант государственной полиции Тотилунг. Мне необходимо задать вам несколько вопросов.
– Прежде чем предъявить мне обвинение в убийстве, надо думать, – сказал Дональд.
– Если это американская шутка, пожалуйста, заметьте, что я не могу терять время на светскую болтовню.
Уместив свой объемистый крепкий зад на узком сиденье, Тотилунг нацелила на него диктофон, словно дуло обреза с раструбом.
– Кто он был? – спросил вдруг Дональд.
– Что?
– Человек, которого я убил… кто он был?
Тотилунг проглотила резкий ответ, который, вероятно, по плану звучал бы приблизительно так: «Здесь я задаю вопросы!», и вместо этого нелюбезно сказала:
– Переутомившийся студент. Говорят, семья возлагала на него слишком большие надежды.
Ничего другого я и не ждал .
Костяшками перевязанных пальцев Дональд помассировал виски.
– Валяйте, суперинтендант, – вздохнул он. – Что я мог бы рассказать такого, чего уже не рассказали свидетели? На нас уйма народу смотрело.
– Верно. И среди них констебль Сонг. – Она жестом указала на одного из пришедших с ней полицейских. – Но скопление людей помешало ему прицелиться в человека, который впал в амок.
– Помню, – сказал Дональд. – Я мельком видел, как он пытался протолкаться вдоль дорожки. – Благодаря транку он мог контролировать голос – иначе, наверное, закричал бы.
Мне незачем было его убивать. Он уже был без сознания! 
– Все это потеря времени, – сказала Тотилунг. – К делу! Вы – Дональд Хоган, репортер, работающий на «Англоязычную Службу Спутниковой Трансляции»?
– Э… да.
– Вы явились в Университет патриотизма якобы для того, чтобы подвергнуться обязательной для иностранцев операции по стерилизации? – И не ожидая ответа, прибавила: – Кстати, об этом позаботились.
Рука Дональда непроизвольно скользнула к гениталиям.
– Шрама не останется, и никаких неудобств вы не почувствуете, – без улыбки сказала Тотилунг. – И меня заверили, что операция по обращению эффекта будет определенно успешной.
Дональд убрал руку, словно виноватый ребенок, которого поймали за тем, что играет с собой.
– К чему утруждаться, допрашивая меня? – сердито выпалил он. – Вы знаете обо мне то, чего я сам о себе не знаю!
Это Тотилунг пропустила мимо ушей.
– Мы осмотрели ваши бумаги и прочее имущество, – сказала она. – А также ваше тело. Физически вы совершенно здоровы. В крови и моче у вас найдены следы стимулирующего препарата, принятого, по всей видимости, для того, чтобы смягчить реакцию на разницу во времени из-за перелета из Америки. Верно?
Дональд настороженно кивнул. По счастью, среди его вещей в отеле имелась склянка с как раз таким препаратом. Но он его не принимал. Обнаруженные ими следы были скорее всего от того, чем его пичкали во время опустошения.
– В наших архивах не значится ни одного случая, когда невооруженный человек одолел бы мокера, – продолжала Тотилунг. – Разумеется, мокеров у нас очень мало, и прогресс передового общества, в котором мы ныне живем, еще более сокращает их число. – Это утверждение она произнесла без особой убежденности, словно тарабанила обязательную пропагандистскую мишуру. – Однако мы проводили теоретические исследования данного феномена, и наши специалисты пришли к выводу, что реакция мокера, который не является рационально мыслящим субъектом, быстрее, чем у человека в нормальном состоянии сознания. Тем не менее я не могу сбросить со счетов показания свидетелей: вы одолели человека моложе вас и к тому же вооруженного фангом. Поэтому я хочу знать следующее: что делает вас столь эффективной машиной убийства?
Никто не говорил Дональду, как отвечать на этот вопрос. По всей видимости, инструкторам не приходило в голову, что его талант может проявиться в том месте и в то время, которые не он сам выбрал.
– Я… не знаю, – слабо пробормотал он.
– Вы тренированный атлет? Некоторые наши психологи полагают, что атлеты-рекордсмены способны по собственному желанию вызывать у себя состояние берсерка.
– Нет… э… нет, я не атлет. Держусь в форме, но не больше.
– И вы не находились под действием наркотических препаратов, не были в такой слепой ярости, чтобы вас самого можно было считать впавшим в амок. Это…
– Думаю, был, – сказал Дональд.
– Что?
– Думаю, я был в слепой ярости. Я видел, как множество людей убегают от одного мальчишки только потому, что у него в руках меч. А на земле лежал человек, который пытался подняться и не мог, и еще минута, и он тоже был бы мертв. – С трудом приподнявшись на подушках, он гневно уставился на Тотилунг. – Мне стало стыдно… вот откуда это взялось! Мне стало стыдно смотреть, как они убегают, спасая собственные шкуры, и ни один не попытался помочь упавшему!
Уязвленная колкостью, тем более что исходила она от иностранца, хуже того, от круглоглазого, Тотилунг холодно сказала:
– Но когда мокер…
– Да! И все потому, что им сказали, что с мокером справиться невозможно! Но я-то это сделал, правда? Увидев это стадо трусов, я настолько вышел из себя, что бросился на него. Я, наверное, был вне себя от ярости, иначе… – Он осекся.
– Продолжайте, – велела Тотилунг. – Скажите, что вы собирались сказать.
– Иначе я не разбил бы им стеклянную дверь. – При одном только воспоминании в желудке у него что-то вздыбилось, и к горлу начала подниматься тошнота.
С полминуты Тотилунг сидела совершенно неподвижно, ее квадратное мужеподобное лицо не выдавало никаких эмоций. Наконец она выключила магнитофон и встала.
– Мне хотелось бы знать еще многое, – сказала она. – Но в нынешней ситуации… – Она пожала плечами. – Добавлю только пару слов в предостережение.
– Каких?
– Мы в Ятаканге не слишком жалуем профессиональных убийц, которые сваливаются к нам из других стран. Я лично позабочусь о том, чтобы с сегодняшнего дня и до отъезда вы были под постоянным наблюдением – отчасти из-за того, что вы сделали, но в гораздо большей степени из-за того, что вы, возможно, еще сделаете.
Она повернулась на каблуках, и констебль Сонг метнулся открыть перед ней дверь. Дональд услышал, как, перешагивая порог, она сказала кому-то:
– Ладно, теперь можете к нему зайти.

Медицинское обслуживание Ятаканга, возможно, и помогло истерзанному телу Дональда, но не сумело проникнуть глубже, чтобы исцелить его от шока. Тридцать четыре года беспечного существования не подготовили его ни к тому, что кто-то назовет его профессиональным убийцей, ни к пониманию того, что такой эпитет верен. Уйдя в себя, он едва обратил внимание на нового посетителя, вошедшего в сопровождении сиделки, которая была при нем, когда он очнулся.
– Мистер Хоган? – окликнул его незнакомец, потом повторил снова: – Мистер Хоган?..
Заставив себя повернуть голову, Дональд узнал мужчину с лысиной на макушке, которого спас от мокера. Теперь, когда он стоял, а не лежал, распростершись на земле, в нем было что-то мучительно знакомое, словно некогда давным-давно его лицо часто появлялось на телеэкране.
Дональд механически произнес приветствие по-ятакангски, а незнакомец ответил на хорошем английском:
– Пожалуйста, позвольте мне говорить на вашем языке… Мне слишком давно не представлялось такой возможности. Английский… э… а… сейчас вышел из моды… Ладно! Сэр, прежде всего мне хотелось бы выразить вам мои благодарность и восхищение, но думаю, любые слова будут для этого слишком немощны.
Вот уж за что мне бы не хотелось, чтобы мной восхищались, а что до благодарности, то я ее не заслуживаю. 
Но у него не было сил что-либо объяснять, а потому он только со вздохом кивнул.
– Э… боюсь, я не знаю вашего имени.
– Меня зовут Сугайгунтунг, – сказал мужчина.
Верую в Логику, в Причинно-Следственные Связи, в Науку, первородного сына закона нашего, зачата древними греками, расцветша при Исааке Ньютоне, претерпевша от Альберта Эйнштейна… 
Этот отрывок из «символа веры материалистов», который однажды показал ему приятель в колледже, возник в смятенном мозгу Дональда. Одновременно он думал: «Я не верю в такие совпадения», и еще: «Это произошло прямо у здания, где он работает», и еще: «Господи, ну и повод столкнуться с ним нос к носу!»
Ситуация была настолько абсурдной, что он начал давиться истерическим смехом, у Сугайгунтунга же вид стал встревоженный, словно ученый решил, что Дональд задыхается. Он жестом подозвал сиделку, но Дональд справился со своим приступом идиотского веселья.
– Я над собой смеюсь, профессор, что вас не узнал, – промямлил он. – Прошу прощения… Не присядете?
Очень осторожно – наверное, из-за раны на ягодицах – Сугайгунтунг опустился на освобожденный Тотилунг стул и, подавшись вперед, с серьезным видом сказал:
– Сэр, насколько я понимаю, вы репортер. Поскольку сейчас вы вполне могли бы писать мой некролог… – Он помялся. – Н-да, такой долг ничем не отплатишь. Но, может быть, есть что-то, в чем я мог оказать вам профессиональную помощь? Эксклюзивное интервью, экскурсия по моим лабораториям? Располагайте моим временем как пожелаете. Если бы не вы, у меня вообще никакого времени бы не было.
Как пьяный, пытающийся не выдать своего состояния, Дональд силился упорядочить разбегающиеся мысли. Благодаря действию транка он успокоился. Вернувшись мысленно к тому, что сказал сейчас Сугайгунтунг, он был поражен странным оборотом фразы ученого, и реле замкнулось в той части его мозга, где он хранил прочитанные и запомненные давным-давно незначительные детали – вроде таких мелочей, как не щелкать в Ятаканге пальцами.
Господи, да поступив сейчас так, я сыграю с ним грязную шутку! Но я уже замазан, и если это позволит мне поскорее выбраться из этой жуткой, ненавистной страны… 
Углом глаза он все это время рассматривал Сугайгунтунга. Он знал, что ученому сильно за пятьдесят. Возможно, в силу возраста он придерживается некоторых старых обычаев, с которыми усиленно борется правительство Солукарты. Рискнуть стоило.
Существовало или некогда существовало одно ятакангское поверье: если один человек спас жизнь другому, спасенный должен – один, и только один раз – предоставить себя в полное распоряжение спасителя, сделать что-то, что может стоить ему жизни, которую только что приобрел для себя спаситель. До тех пор, пока он не вернет этот долг, он не сможет снова считать эту свою жизнь своей.
– Хорошо, профессор, – внезапно сказал он. – Есть кое-что, что мне от вас нужно.
Сугайгунтунг настороженно вытянул шею.
– Профессор, я не просто репортер. – Я еще и профессиональный убийца – ПРЕКРАТИ СЕЙЧАС ЖЕ!  – У меня есть ученая степень по биологии, диссертацию я писал по палеогенетике. Послали меня сюда по той причине… По той же причине так нелепо было то, что я вас не узнал… В общем, я здесь, разумеется, чтобы освещать программу генетической оптимизации. Насколько я понимаю, ваше правительство поручилось, что сделает две доселе небывалые вещи, и использовало ваше имя как гарантию того, что они будут сделаны. Во-первых, оно намерено очистить ятакангский генофонд и позаботиться о том, что выживет только здоровый материал. А затем они намерены вывести улучшенную модель человека. Нашим экспертам трудно поверить, что, учитывая, сколько на сегодняшний момент у вас имеется квалифицированных генетиков, ваше правительство сможет выполнить хотя бы первую часть обещания, и вообще никто, кроме вас, не мог бы воплотить вторую. Поэтому позвольте мне спросить напрямик: это осуществимо? Потому что, если нет… Ну, разумеется, мне бы хотелось получить эксклюзивное интервью, разумеется, мне бы хотелось погулять по вашим лабораториям. Но это было бы пустой тратой времени.
Слыша собственные слова, он задумался, не свалял ли дурака. Как говорил Кетенг, американцам не хватает такта, а это был самый топорный подход, какой только можно было придумать.
Повисло молчание, которое, казалось, затянется до бесконечности. Он едва поверил своим глазам, когда увидел, как Сугайгунтунг один раз повел головой из стороны в сторону: нет.
Позабыв о синяках и порезах, Дональд рывком сел. Даже не обратил внимание на сиделку, которая метнулась к изголовью его постели.
– Профессор, вы хотите сказать…
Вскочив со стула, Сугайгунтунг принялся расхаживать взад-вперед по палате.
– Если я не доверюсь кому-то, не расскажу правду, – отрезал он с далеко неятакангским нажимом, – я сам с ума сойду! Превращусь в мокера, как мой жалкий студентишка сегодня! Мистер Хоган! – Его голос упал почти до шепота: – Я лояльный гражданин и патриот моей страны. Ятаканг – мой дом, и я люблю его всем сердцем! Но разве не долг мужчины спасти то, что он любит, от неразумия других людей?
Дональд кивнул, пораженный реакцией, которую, сам того не ожидая, вызвал – словно заглянул в кратер Дедушки Лоа и обнаружил, что туман рассеивается, открывая яркую лаву, красную, как зев неведомого цветка.
– Кое-кто совершил глупость! – страстно сказал Сугайгунтунг. – Я видел достижения нашего правительства, перемены и блага, которые оно принесло. Так пусть они будут выброшены на свалку, а вместе с ними и все, за что боролся я сам? Мистер Хоган! – Остановившись, он посмотрел на Дональда. – Вы слышали мое имя до того, как было сделано это… это заявление?
– Разумеется, сотни раз.
– В связи с чем?
– Лучшие в мире модифицированные бактерии. Штамм каучукового дерева, которому завидует весь мир. Мутированная Tilapia, которая кормит миллионы людей, которые иначе заболели бы от недостатка протеина. И…
– Спасибо, – прервал его Сугайгунтунг. – В последнее время мне иногда кажется, будто все это мне приснилось. Но вам когда-нибудь встречалось упоминание о четырех обезьянах, которые убили себя?
– Обезьяны совершили самоубийство? Обезьяны? Я думал, ваша работа с обезьянами это и есть основа для…
– О, один орангутанг пока жив, всего один. – Нетерпеливым жестом отмахнувшись от разговора про остальных подопытных животных, Сугайгунтунг снова принялся расхаживать по палате. – Но, полагаю, вы немного разбираетесь в психологии, не в одной только биологии, да? Обезьяна, способная изыскать способ лишить себя жизни, уже обладает чем-то, что отличает человека от остальных животных. Если не нужно разжевывать вам этот простой факт, то, может быть, удастся объяснить кое-что, что мне не удалось втолковать… неким представителям тех, кто стоит здесь у власти.
Он сжал кулаки, словно физически пытался слепить из воздуха слова.
– Прошу прощения, если несколько коряво выражаю мои мысли. Я сам едва понимаю, чего боюсь, но совершенно определенно знаю, что мне страшно. Я скажу это без гордости, мистер Хоган, – поверьте мне, без гордости, так как то, что казалось мне божественным даром, вдруг превратилось в невыносимое бремя, – поистине нет в мире никого, кто сделал бы то, что сделал я. Вдумайтесь! Исключительными свойствами человека являются язык, способность воспринимать символы, устанавливать ассоциации и воображать объекты и события, отсутствующие в реальной действительности. Я улучшил гены орангутанга и создал пять младенцев, у которых и это могло бы быть с нами общее. Но язык создали мы! Мы, люди! А это были обезьяны, и выросли они в мире, который принадлежал людям, но не им. Пятый жив. Можете познакомиться с ним, если захотите, поговорить с ним – он способен произносить несколько сотен простых слов…
– Но это же поразительно! – вырвалось у Дональда, которому на ум пришли сотни трансгенных домашних животных, жалких представителей тысяч своих собратьев, нежизнеспособных потому, что человек напортачил с генофондом их естественных предков.
– Производит впечатление, да? Тогда позвольте вас спросить, что бы вы сделали, если бы к вам пришли, как пришли ко мне, и сказали, мол, хватит возиться с обезьянами, которые все равно неполноценны, твоя страна требует, чтобы ты работал с плазмой человеческой клетки, а если будут неудачные экземпляры, просто посади их в клетку, как результаты любого провалившегося эксперимента?
– Вы хотите сказать, что пока не добились успеха с человеческим материалом?
– Успех? Что такое успех? – горько возразил Сугайгунтунг. – Думается, в некотором смысле я преуспел. Я многократно извлекал ядро из донорской клетки и имплантировал его в другую яйцеклетку, и эта клетка развивалась. Иногда я изменял какую-нибудь хромосому, и люди рожали здоровых детей от своих собственных плоти и крови, а ведь в противном случае эти дети могли бы быть больными или безумными… Думаю, родители довольны. Наверное, это можно назвать успехом.
– Вы пытались исцелить ген порфирии у Солукарты?
– И это тоже, – признался Сугайгунтунг, не слишком удивленный тем, что Дональду известна эта тщательно охраняемая тайна. – Но был побочный эффект. Появилось рассеченное небо.
– Это можно было бы выправить хирургическим путем…
– А также «циклопов глаз» и незарастающий родничок.
– Понимаю. Продолжайте.
– Я даже не знаю, как… как говорить… – Не замечая окружающего и словно бы всматриваясь за стены в непредсказуемое будущее, Сугайгунтунг снова сел, на ощупь отыскав стул. – Генетический код человека много сложнее, но он не обязательно отличается от генетического кода бактерии. Генетический код человека приказывает клеткам делиться и комбинироваться, а код бактерии – делиться и рассеиваться. Но в обоих случаях главное – «делиться».
Он умолк.
– Но если вы можете наделить обезьяну способностью пользоваться языком, я бы сказал, от этого рукой подать как раз до того, что пообещало ваше правительство! – подстегнул его, сгорая от нетерпения, Дональд.
– Гм?.. – Сугайгунтунг очнулся от раздумий. – Ах да… С учетом имеющихся знаний, с помощью методик клонирования и тектогенетических изменений в дефектных генах Ятаканг мог бы в следующем столетии более-менее избавиться от наследственных заболеваний.
– Но ваше правительство как раз это и утверждает!
– Разве вы не понимаете, мистер Хоган? Меня не интересует, повторяю, не интересует, что они там утверждают! Они не ученые, а политики! – Сугайгунтунг тяжело вздохнул. – Что, собственно говоря, такое человек, мистер Хоган? Одна его часть – послание, веками передаваемое химическими реакциями в генетическом коде. Но это очень малая часть. Возьмите младенца и отправьте его расти среди зверей, как Маугли. В половозрелый период будет ли это человек, пусть даже не способный совокупляться и размножаться в своей физической форме? Нет, это будет плохая копия животного, которое его вырастило! Послушайте, есть участок хромосомы, который я могу – думаю, что могу, – исправить. После пятидесяти, сотни неудач я могу увеличить младенцу передний мозг настолько, что в сравнении с нами он будет все равно что мои орангутанги в сравнении со своими матерями. Кто станет учить подобного ребенка? Четыре из пяти моих обезьян убили себя потому, что мы не смогли научить их, как жить иначе, нежели по-людски. А они ведь не были людьми! Я мог бы изменить другой участок хромосомы, в котором закодированы определенные мышцы и кости, и создать человека ростом в три метра и с костями достаточно прочными, чтобы поддерживать его вес, и мышцами, чтобы он бегал, прыгал и бросал быстрее и дальше нас. В этом я уверен меньше, потому что огромная сила в моих обезьянах не требовалась. Но думаю, я сумел бы этого добиться. Возможно, у него были бы розовые глаза и отсутствовали бы волосы, но…
По телу Дональда пробежал холодок.
– Но, значит, вы могли бы вывести супермена.
– Я могу читать загогулины хромосом в ваших клетках как карту улиц этого города, – без тени тщеславия сказал Сугайгунтунг. – Если мне дать миллион клеток вашего тела, чтобы размножить их в культурах, выращенных из срезов вашей кожи, утраты которых вы не заметите, не почувствуете, я смогу сказать вам, почему с точки зрения химии вы такого, а не другого роста, почему у вас волосы именно такого цвета, почему кожа у вас светлая, а не темная, почему вы умны, почему у вас хорошее пищеварение и почему линии жизни у вас на ладонях раздваиваются в сантиметре от своего начала. Я ваших ладоней не видел – они под повязками. Но у вашего генотипа, как и любого другого, целая галактика сопутствующих характеристик. Я мог бы имплантировать клонированное ядро из одной такой клетки в другую и дать вам идентичного брата-близнеца, который был бы вашим сыном. Я могу утверждать, что, если повезет, есть значительный шанс сделать его выше, сильнее, подвижнее, предположительно даже на несколько процентов умнее вас. Если бы вы настаивали на светлых волосах, я, вероятно, мог бы сделать его блондином. Я бы пошел даже дальше, если бы вы хотели девочку, я мог бы сделать вам весьма сносную имитацию. У ребенка были бы некоторые мужские атрибуты: плоская грудь, усы. Но пениса у него не было бы.
– Но если вы можете это уже сейчас, через двадцать пять лет…
– А по прошествии этого времени кто научит мое правительство не делать ничем не подкрепленных заявлений? – прервал его Сугайгунтунг.
Дональд откинулся на подушки, голова у него начинала ныть.
– Извините, – сказал он, – я безнадежно запутался. Но по вашим словам выходит, что вы можете выполнить вторую часть программы оптимизации, ту самую, которую все считают фантастической, а вот первая, основанная на реально доступном всем знании, как раз и не может быть воплощена… Я правильно понял?
Сугайгунтунг пожал плечами.
– Я знаю, какой уровень интеллекта необходим, чтобы из абитуриента вышел хороший тектогенетик. Генофонд Ятаканга не способен породить… армию тектогенетиков, которая в ближайшие сто лет потребуется для этой программы. Разве только уничтожить ради этого всю страну… иначе такой армии у нас не будет никогда.
– Правительство отдает себе в этом отчет?
– Я говорил об этом открыто и часто, а мне отвечали, что им лучше судить о политической целесообразности, а я пусть возвращаюсь в мою лабораторию и делаю как приказано. – Сугайгунтунг помялся. – В этой стране, как, я уверен, и в вашей тоже, все склонны верить специалистам. Но специализация в одном означает невежество во всем остальном, и есть ряд непоколебимых фактов…
– Если они упрутся в факты, – рискнул высказать догадку Дональд, – то скорее всего спустят на тормозах первую часть программы и основной упор сделают на вторую. Запустят интенсивный, бьющий на немедленный эффект проект по созданию модифицированных и улучшенных людей!
– А этого ни в коем случае нельзя делать! – воскликнул Сугайгунтунг, каждое слово подчеркивая ударом кулака о ладонь. – Из пяти моих обезьян четыре покончили с собой. Мы обращались с ними крайне бережно. Но сколько бы мер предосторожности мы ни принимали, любая из них могла бы убить человека. Можно посадить сверхобезьяну в вольер и тщательно ее охранять. Но кто из нас, людей, сможет контролировать сверхчеловека? Его нельзя будет отвратить от убийства, если он пожелает убивать!
И почти неслышно добавил:
– Уж кто-кто, а вы-то должны это понимать. Всего несколько часов прошло с тех пор, как вы сами убили.
Не следовало ему этого говорить. Дональду было рукой подать до его старого «я», того, которое привыкло бесстрастно впитывать информацию, упорядочивать ее, как кусочки головоломки, пока не выстроятся новые модели. Его даже почти не беспокоил тот факт, что он не записывает, как сделал бы настоящий репортер, слова ученого на диктофон, он полагался на свою давнюю выучку просеивать и усваивать ключевые моменты. Но когда ему напомнили о том, что он совершил, у него не осталось иного выхода: чтобы смириться со случившимся и не потерять рассудок, он мог только заново осознать себя Дональдом Хоганом Модели II, опустошенным убийцей, для которого чужая смерть будничная рутина. А этот Дональд Хоган понимал, что должен максимально использовать уникальное признание запутавшегося Сугайгунтунга. И одновременно он испытывал жалость к гениальному ученому, которого любовь к своей стране привела к сообщничеству во лжи, вынудила благословить пропагандистскую выходку и толкнула на преступление против наиболее чтимых своих идеалов. Попытка примирить эти две половины оказалась непосильной, и одна половина канула в подсознание, точно атомы в перегруженной молекуле, которые только и ждут случая выпустить хранящуюся в них энергию в точке критической массы.
– И что вы думаете о своем правительстве теперь, профессор? – поинтересовался он. Каждое слово в его вопросе кололо как шип.
– Я страшусь за мою страну, если оно останется у власти, – прошептал Сугайгунтунг.
– Чего вы бы хотели? Чего вы хотели больше всего?
– Чего бы я хотел? – Сугайгунтунг моргнул. – Мне бы хотелось… Мне бы хотелось избавиться от этого давления. Я становлюсь консервативен, мне пятьдесят четыре года, но у меня еще есть идеи, которые я не испробовал, я еще не стар, я могу учить молодых тому, что знаю сам и чего не могу записать на бумаге… Мне бы хотелось быть тем, кем меня научили быть, ученым, а не марионеткой политиков!
– Как по-вашему, есть у вас шанс получить желаемое, пока у власти в Ятаканге остается нынешнее правительство?
Повисло и затянулось молчание. Наконец Сугайгунтунг сказал:
– Я все надеялся и надеялся. Теперь… Сейчас мне приходится делать вид, что надежда еще остается.
– Вы должны дать мне записку, – немного подумав, сказал Дональд. – Вы должны написать, что я могу прийти по вашему домашнему адресу для интервью, и указать, как вас найти. Вы получите то, что хотите. Клянусь, я позабочусь о том, чтобы вы получили то, что хотите.

Контекст (22)
Мать и дитя здоровы?

«Привет всем, кто от ярости бьет себя пяткой в грудь и восстает на Департамент евгенической обработки, лишивший вас права быть родителями! Клево было бы, если бы патернализм вообще вышел из моды, а? Но это нутрее, чем нутро. Вы миритесь с тысячей и одной вещью, которые вам запрещают «ради вашего же блага», и если есть что-то, что вам позволено делать, то это, вероятно, для блага тех, кто мог бы вам запретить, но не запрещает.
Мне повезло, ведь мне говорят, что у меня пара хороших здоровых вундеров. Правду сказать, они оба недавно мне позвонили, узнав, что я решил не удобрять собой планету. Их звонки подтолкнули меня задуматься, на какой же риск я пошел, весело и с кайфом запустив их в производство, и кое-какие факты, которые я раскопал, в общем-то пугают. Я вот о чем: без компьютерного анализа стали бы вы в обычных обстоятельствах делать что-то, в результате чего в восьми шансах из ста на ближайшие десять-пятнадцать лет – а может, и на всю жизнь – обременили бы себя жадным, требовательным и глупым животным?
Правильно. Я говорю о слабоумном ребенке.
Покопавшись, я выудил приблизительную статистику, какую привел в 1959 году одному стокгольмскому репортеру профессор Лайнус Полинг, тот самый человек, который идентифицировал и дал название болезни, известной как фенилкетонурия. Хронологически это самый ранний документ, в котором я наткнулся на бездушную, холодную цифру – восемь процентов, и я слишком ленив, чтобы сей момент копать дальше. Полинг тогда сказал, что приблизительно два из каждых ста младенцев, родившихся в населенных пунктах, о которых имеются статистические данные, страдают от некоего врожденного заболевания, и немногие исследования пациентов, которые на тот момент проводились с младенчества до половозрелого периода, заставляют предположить, что общее число может достигать восьми процентов. К этим врожденным заболеваниям относятся дефекты речи, алексия, дальтонизм и ряд других дефектов, не выявляемых при осмотре новорожденных. Разумеется, не все они передавались по наследству. Многие были результатом внутриматочной или родовой травмы. Генотип у больного спастическим параличом может быть превыше всяких похвал. Однако целая бочка дерьма была вылита на ясную и опрятную разграничительную черту между наследственным, то есть обусловленным генами, и врожденным, то есть обусловленным мутацией или травмой. У специалистов, с кем бы я ни разговаривал, не говоря уже о непрофессиональной публике, нет единого мнения, что же собственно вызывает тяжелые случаи. В каждом отдельном требуется дорогостоящее и занимающее уйму времени исследование плазмы клеток родителей.
Видите ли, термин «traumata» или «травма» происходит от древнегреческого слова «синяк», но в данном случае обозначает «внешнее вмешательство» и может обозначать чрезмерное облучение рентгеновскими лучами в чреве матери, заражение матери немецкой корью, попадание в организм одного из родителей канцерогенных или мутагенных веществ, воздействующих на половые железы, трипы в период беременности на ягиноле (последний вызывает такую зависимость, что на некоторых будущих мамашах раскаленным железом можно писать «Это деформирует твоего малыша», а они тебе скажут: «Отвали, не наседай»), а еще накапливание в тканях тела радиоактивных веществ с длинным периодом полураспада, например, радиоактивного стронция, радиоактивного йода, радиоактивного цезия, радиоактивного углерода… и так далее и тому подобное.
Со всем этим современная медицина кое-как научилась бороться, иными словами, традиционные причины спастического паралича были устранены. Ладно, вы решили завести малыша и все равно наталкиваетесь на восемь процентов риска, что по достижении половой зрелости у него проявится врожденное заболевание.
Поймите меня правильно, некоторые такие заболевания в общем-то незначительные. Например, аллергия на цветочную пыльцу передается по наследству, она даже не врожденная, но современные антиаллергены позволяют ребенку с аллергической астмой на вышеупомянутую пыльцу вести более-менее нормальную жизнь. Кажется, пустяк, а уж тем более сегодня.
Вот только, перед тем как умереть, этот ребенок, скорее всего, выбросит на антиаллергены семьдесят пять тысяч баксов!
Сейчас, когда Департамент евгенической обработки отклоняет вашу заявку, по сути, происходит следующее: чиновники и компьютеры решили, что ваш риск родить дефективного ребенка не восемь, а восемьдесят процентов. Можно не соглашаться с ними относительно того, как понимать термин «дефективный», пример тому – недавние ссоры из-за дальтонизма. Однако нужно отдать им должное: чиновники немалого добились. Пятьдесят лет назад Полинг сказал, что потребуется двадцать поколений, чтобы проявились все рецессивные признаки, вызванные радиоактивными осадками. Сегодня достаточное их число взяли под надзор, и можно сказать, что они будут уничтожены менее чем за двенадцать. Ух как обрадуются ваши десять раз правнуки, если у вас таковые будут!
Но, наблюдая за вами столько лет с максимумом цинизма, какой я только сумел из себя выжать, скажу вам вот что. В вас, да, в вас, нет ничего настолько хорошего, что заслуживало бы вечного физического воспроизведения в телах рожденных вами же детей. Вы прячетесь за решением Комитета по евгенике, чтобы скрыть тот факт, что на самом деле избегаете ответственности заботиться о личности, которая рано или поздно вас покинет и очутится один на один с миром. Вам не хочется рисковать тем, что эта личность вернется и скажет, мол, вы виноваты в том, что в жизненном состязании она не вышла победителем. Я даже знаю пару-тройку человек, которые скрывают свой чистый генотип и делают вид, будто у них тот или другой наследственный дефект, лишь бы найти оправдание своей бездетности.
Почему они не могут быть честными? Я по большей части склоняюсь на сторону тех, кто не размножается. Но не потому, что предпочитаю догматичных гомосексуалистов или лесбиянок, и не потому, что я на стороне религиозных фанатиков вроде Божьих дщерей, которые рядятся в целибат, лишь бы скрыть пограничную истерию. Нет! Только потому, что человек, который не настаивает на дорогостоящей роскоши быть родителем, высвобождает себя для того, чтобы стать отцом или матерью непривилегированному ребенку, которых у нас и так немало.
Пусть вам запретили завести бэбика, но вы же знаете, что есть кандидаты на усыновление, которые во много раз лучше тех, кого вы могли бы родить сами. Почему бы вам не вырастить ребенка, который умнее вас, успешнее вас, красивее вас, сексуальнее, здоровее вас?
Но нет, вы же, мать вас за ногу, этого не хотите. Вы бы предпочли, чтобы такой ребенок остался в муниципальном приюте, где недостаток протеина и витаминов в кормежке подорвет его интеллект, а отсутствие материнской заботы превратит в неудачливого невротика.
Когда биологический вид начинает страшиться собственного потомства, ему одна дорога: во вселенский мусоропровод, в котором некогда исчезли динозавры. Одни из нас, как я только что продемонстрировал, боятся, что их вундеры окажутся хуже их самих, что более или менее разумно, но другие боятся, что выйдет как раз наоборот, а это уже идиотизм. Теперь вы превращаете азиатского ученого, о котором две недели назад и слыхом не слыхивали, в своего рода мессию. Ладно, предположим, Сугайгунтунг и впрямь способен сделать то, на чем настаивают ятакангцы, и создать вам бэбика по заранее заданной спецификации. Чего вы попросите?
Умнее вас? Но вам же не захочется провести старость, чувствуя, что вы тянете назад своих вундеров.
Глупее вас? Но вам же не захочется провести остаток жизни, присматривая за недоумком.
А хотите вы такого, который бы гарантированно хорошо себя вел, пока не станет достаточно взрослым, чтобы сбежать из дому и чтобы вы потом вечно могли бы жаловаться, как неблагодарно он с вами обошелся. Но сомневаюсь, сможет ли даже Сугайгунтунг гарантировать вам такое чудо».
(Из статьи, которую заказал Чаду Маллигану один не в меру ушлый модный журнал, когда в редакции осознали, что он все-таки не умер. )

Прослеживая крупным планом (21)
Дитя засухи

«Лингвистический анализ позволяет предположить, что в своей первоначальной форме имя «Беги» транслитерировалось, вероятно, как «Мпенги», и, следовательно, его общий смысл может быть передан как «Рожденный зимой». Более точным переводом было бы «Дитя засухи». Декабрь и январь в северной Бенинии (где предположительно родился Беги) – наиболее засушливые месяцы в году. Была также выдвинута гипотеза, что первоначально имя звучало как «Кпеги» (т. е. «иноземец»), однако от этого корня не могла бы произойти упомянутая выше форма «Мпенги». Как бы то ни было, согласно поверьям шинка, дитя, зачатое в период максимальных летних дождей (и, соответственно, родившееся в середине зимы), вероятнее всего будет проворнее и жизнеспособнее среднего. Попытки показать, что феномен Беги на самом деле берет начало в солярном мифе, зародившемся в широтах, где времена года достаточно разграничены, чтобы породить концепции смерти и возрождения солнца, имеют определенную привлекательность, но в отсутствие прочих изустных свидетельств бесплодны, хотя велика вероятность того, что ряд элементов комплекса мифов о Беги в той форме, в какой он дошел до нас, сформировался в результате межкультурного синтеза в доисторическую эпоху. С другой стороны…»

БЕГИ И ЕГО ЖАДНАЯ СЕСТРА

Однажды Беги лежал на полу возле корзины с цыплятами, которые его мать пожарила для праздника. Его сестра подумала, что Беги спит, взяла самую большую ножку и спрятала ее под крышей.
Когда семья собралась на праздник, Беги отказался от того, что ему предложили из корзины. Он сказал:
– Под крышей примостилась много большая птица, – сказал он.
– Глупый ты мальчик, – ответила мать, но сестра поняла, о чем он говорит.
Он вскарабкался наверх, достал ножку и ее съел.
– Ты украл ее и положил туда, – обвинила его сестра. – Ты хотел получить самый большой кусок.
– Нет, – сказал Беги. – Мне приснилось, что желающий получить самый большой кусок всегда получает самый маленький.
И он отдал ей обглоданную кость.

БЕГИ И ЧУЖЕЗЕМНЫЙ ТОРГОВЕЦ

Однажды Беги пошел на большой рынок в Лаленди. Там он увидел торговца из другого племени. Торговец продавал горшки, сделанные, по его словам, из золота, но Беги зашел ему за спину, достал нож и сделал несколько царапин на металле. Металл, хотя и был блестящим и желтым, трудно было царапать, в отличие от мягкого золота.
Поэтому Беги поднял самый большой горшок, помочился на землю, где он стоял, и поставил его на место.
Потом он снова обошел торговца и стал в толпе, где много людей хотели купить золотые горшки, которые, как догадался Беги, были всего лишь из меди.
Беги сказал:
– Какой хороший вон там большой горшок. Мне как раз такой нужен, чтобы мочиться в него по ночам.
Тут все засмеялись над Беги, считая, что только глупец нальет подобную жидкость в горшок, в котором место только лучшему пальмовому вину вождя.
– Помочись в него и покажи мне, не протекает ли он, – сказал Беги.
Торговец засмеялся со всеми остальными и сделал, как ему было сказано, говоря, что стыд и срам осквернять такой ценный горшок мочой.
Когда торговец закончил, Беги поднял горшок, и земля под ним оказалась мокрой. Он сказал:
– Каким бы красивым ни был с виду горшок, я не стану его покупать, если он протекает, когда в него мочишься.
Поэтому все люди поколотили торговца и заставили его вернуть их деньги.

БЕГИ И МОРСКОЙ ЗВЕРЬ

Уйдя из дома толстой старухи, Беги шел по тропе через лес, насвистывая песенку, которой у нее научился. По пути он сорвал пять древесных отростков с куста кеталази, который англичане, когда много позднее пришли в землю Беги, прозвали потом «карманное пианино».
Маленькая птичка услышала, как он свистит, и слетела в высокую траву, желая послушать эту красивую новую мелодию, но ей было немного страшно, ведь Беги был человек.
Увидев робкую птичку, Беги остановился и сел на тропе. Он сказал:
– Не бойся, маленькая сестра. Хочешь послушать мою песню? Я тебя ей научу, если ты научишь меня одной из своих.
– Это честный обмен, – сказала птичка. – Но я не могу тебя не бояться. Ты настолько же больше меня, насколько морской зверь больше людей твоего племени.
– Конечно, ты меньше меня, – ответил Беги. – Но твой голос намного нежнее моего. Я слышал, как весь лес вторит твоей мелодии. А кстати, – добавил он, – что это за зверь, о котором ты говоришь?
Птичка рассказала ему, что в дне пути отсюда, у селения на берегу моря из воды вышел огромный зверь, поймал двух детей и съел, поэтому все жители убежали прятаться в лес.
– Я больше тебя, – сказал Беги, – но я не могу петь лучше тебя. Может, зверь и больше меня, но еще посмотрим, умеет ли он думать лучше меня. Надо пойти и это узнать.
Птичка сказала:
– Если ты не боишься зверя, я постараюсь не бояться тебя.
Она села на голову Беги и зацепилась коготками за его курчавые волосы.
Вот так Беги шел весь день и учил птичку петь песенку старухи. После многих часов пути он пришел в селение, откуда все убежали в страхе перед зверем.
– Маленькая сестра, – спросил он, – что это там на горизонте, где темно-синяя вода встречается со светло-синим небом?
Птичка полетела над морем, чтобы все разузнать, а вернувшись, сказала:
– Надвигается большая буря. Там тучи и молнии.
– Очень хорошо, – сказал Беги и пошел искать зверя.
А зверь лежал посреди рыночной площади и действительно был настолько же больше Беги, насколько Беги был больше маленькой птички. Птичка едва не улетела в ужасе, но потом изо всех сил вцепилась в волосы Беги.
– Эй ты, хилый заморыш! – зарычал на Беги зверь. – Ты пришел в самую пору! Я уже переварил детей, которых съел на завтрак, а вот ты будешь моим ужином!
– Я тоже голодный, – сказал Беги. – Я сегодня не ел.
– Еда сидит у тебя на голове, – воскликнул зверь. – Ты бы пообедал, пока я тебя не сожрал!
Беги тихонько прошептал маленькой птичке:
– Тебе нечего бояться. Мне приятнее слушать твою песенку, чем тебя жарить. Но думаю, этому зверю нет дела до музыки.
И обратившись громко к зверю, продолжал:
– Нет! Я берегу эту птицу на тот день, когда стану настолько слаб, что уже не смогу добыть себе еду на охоте.
Зверь рассмеялся.
– Если я тебя съем, то когда же наступит день, когда ты будешь так голоден, что съешь свою любимицу?
– Не знаю, – ответил Беги. – И ты тоже не знаешь, когда наступит тот день, когда чудищу, по спине которого ты ходишь, придется съесть тебя самого.
– Я ни по чьей спине не хожу, – заявил зверь.
– В таком случае, – сказал Беги, – чьи же это челюсти сейчас вокруг тебя смыкаются? И от чьего же голоса дрожит сейчас небосвод? – Подняв свое тупое копье, он указал перед собой.
Зверь поглядел на море и увидел надвинувшиеся на селение черные тучи и волны, которые лизали берег, как облизывает свои клыки голодный хищник, и услышал звук грома, подобный ворчанию в пустом желудке.
– Это и есть великан, по чьей спине ты ходил, – сказал Беги. – Он зовется море. Мы, люди, для него – все равно что блохи, поэтому нам он обычно не страшен. Такое чудище нас проглотит и даже не заметит. И все равно временами оно нас калечит, когда мы его щекочем и оно чешется. Но ты настолько же больше меня, насколько я больше птички, что сидит у меня на голове. А судя по шуму, море очень, очень голодное.
Тут зверь увидел молнию, точно сверкание белых клыков в пасти океана, вскочил и с воем убежал прочь. И больше о нем никто никогда не слышал.
Когда люди, прятавшиеся в лесу, вернулись в свое селение, они спросили у Беги:
– Разве ты не могучий воин, если прогнал такого страшного зверя?
Тогда Беги показал им свое тупое копье и дырявый щит, которые всегда носил с собой, и они спросили:
– Что это значит?
– Это значит, – объяснил он, – что копьем нельзя убить блоху, которая тебя кусает, и щит бесполезен против зверя, который мог бы сожрать тебя вместе с этим щитом. Есть только один способ победить разом и блоху, и зверя: вы должны быть умнее любого из них.

БЕГИ И ДУХ ПРЕДКА

Однажды селение стал сильно донимать тлеле-ки (дух предка), который пугал ходивших за водой женщин и насылал на детей дурные сны.
Отец Беги, вождь племени, созвал котланга (совет взрослых), и Этлези (букв. «колдун», «знахарь») сказал ему:
– Это дух твоего отца, деда Беги.
Вождь сильно расстроился. Он спросил у Беги:
– Чего может хотеть от нас дух твоего деда?
Беги сказал:
– Есть только один способ узнать, чего хочет дух. Мы пойдем и спросим его. Но если ты не хочешь, я пойду один.
Он выспросил у Этлези, как полагается говорить с умершими, и ночью пошел в темное пустынное место, где видели духа. Он сказал:
– Дедушка, я принес тебе пальмовое вино и кровь козла. Поешь, если желаешь, только поговори со мной.
Дух пришел и выпил вино и кровь, чтобы стать сильным. Он сказал:
– Беги, вот он я.
– Чего ты от нас хочешь? – спросил Беги.
– Я хранитель этого селения. Я вижу, что дела у вас пошли худо. Суд вершится не так, как вершил его я. Молодежь не уважает старших. Девушки ходят спать с юношами, за которых не собираются замуж. Еды слишком много, поэтому мужчины становятся толстыми и ленивыми, и пальмового вина столько, что они напиваются и спят, а не охотятся, как им положено.
– Мой отец, нынешний вождь, вершит суд по-другому, потому что к нему приходят другие люди, – сказал Беги. – Молодые люди научились, как говорить со старыми, от своих родителей, которых учил ты. Девушки теперь сами выбирают себе мужей, и когда выходят замуж, то живут счастливее своих матерей. А что до лени и сна, мы можем спать спокойно, раз знаем, что такие духи, как ты, хранят наше селение.
На это дух не нашелся, что ответить, и ушел прочь.

БЕГИ И ЗЛОЙ КОЛДУН

Однажды Беги пришел в селение, где все боялись колдуна по имени Тгу. Он мог заставить коров и женщин выкинуть плод. Он мог поджечь хижины, даже близко к ним не подходя. Он умел изготавливать колдовские куклы, а если он особым ножом колол след, оставленный кем-нибудь на илистой тропе, этот человек заболевал или умирал.
Беги сказал Тгу:
– Я хочу, чтобы ты помог мне убить человека, чье имя я не могу тебе назвать.
Колдун ответил:
– Сначала заплати. А потом ты принеси мне что-нибудь от него: волос, или обрезок ногтя, или что-нибудь из одежды, которую он носил.
– Я принесу тебе что-нибудь его, – сказал Беги.
Он ушел и вернулся с комом экскрементов. Еще он дал колдуну зеркало и ценные травы, которые сам собрал.
Колдун изготовил глиняную колдовскую куклу и поджарил ее на костре, распевая при этом могучие заклинания. На рассвете жители селенья пришли посмотреть, так как они боялись выходить ночью, ведь колдовство было слишком сильное.
– Этот человек умрет, – сказал колдун.
– Теперь я могу назвать тебе его имя, – сказал Беги. – Тгу.
Колдун упал наземь в судорогах, визжа, что его обманули. Он сказал, что теперь уверен, что сейчас же умрет.
Беги отвел в сторону старейшину селения и сказал:
– Подождите еще час. Потом можете сказать ему, что экскременты принадлежали одному моему другу по имени Тгу, который живет в другом селении. А я уйду, и мы с моим другом посмеемся над глупым колдуном.

БЕГИ И ПАРОВОЙ КОРАБЛЬ

(Примечание автора: это, по всей видимости, очень позднее добавление к мифологическому циклу. )
Однажды Беги пришел на берег моря и увидел большой корабль, из которого шел дым. Навстречу ему вышел белый человек и заговорил с ним.
Беги сказал:
– Добро пожаловать. Будь моим гостем, пока ты тут.
Белый человек сказал:
– Это глупое предложение. Я собираюсь тут жить.
Беги сказал:
– Тогда я помогу тебе построить хижину.
Белый человек сказал:
– Я не стану жить в хижине. Я буду жить в доме из железа, и из самой его верхушки будет идти дым, и я стану очень богат.
Беги сказал:
– Почему ты захотел прийти сюда?
Белый человек сказал:
– Я собираюсь над вами править.
Беги сказал:
– Здесь жить лучше, чем в том месте, откуда ты пришел?
Белый человек сказал:
– Тут слишком жарко, идет дождь, кругом грязь, мне не нравится еда, и здесь нет ни одной женщины моего народа.
Беги сказал:
– Но если ты захотел прийти жить здесь, то, наверное, тут все же лучше. Если тебе не нравится погода, еда или женщины, ты, наверное, думаешь, что правление здесь лучше, чем в твоей стране. Нами правит вождь, мой отец.
Белый человек сказал:
– Я собираюсь вами править.
Беги сказал:
– Если ты покинул свой хороший дом, то значит, тебя отослали. Как может человек, высланный из дома, править лучше, чем мой отец, вождь?
Белый человек сказал:
– У меня есть большой паровой корабль, а на нем много мощных пушек.
Беги сказал:
– Давай посмотрим, сумеешь ли ты построить второй.
Белый человек сказал:
– Я не могу.
Беги сказал:
– Теперь мне понятно. Ты умеешь только пользоваться тем, что сделали другие, и ничего больше. (Примечание автора: для шинка сказать, что кто-то не способен ничего сделать, является оскорблением, поскольку считается, что уважающий себя взрослый мужчина сам строит себе дом и вырезает себе мебель. )
Но белый человек был слишком глуп, чтобы понять, о чем говорит Беги, и все равно пришел сюда жить.
Однако сто лет спустя он понял, как ошибался, и уехал домой.

Режиссерский сценарий (29)
Честь имею доложить

Лечащий врач хотел оставить Дональда в клинике на ночь. Дональду пришлось целый час спорить и даже пригрозить сообщить в свое агентство, что его заточили в больнице, прежде чем его неохотно отправили назад в гостиницу на правительственной машине с эскортом. К тому времени по городу уже разошлись десятки слухов о том, как был спасен от мокера великий Сугайгунтунг. Ну и что, если «АнглоСлуСпуТра» получит репортаж про это от Дейрдре Ква-Луп? Дональду было все равно. В первый же день на задании он преуспел так, как и не мечталось тем, кто его послал, не говоря уже о нем самом. В счет шел не отправленный через спутник репортаж, а его открытие, что человек, на котором зиждилась вся ятакангская программа оптимизации, равно страшится как ее возможного успеха, так и ее вероятного провала.
Из страха, что его роль в спасении Сугайгунтунга стала широко известна, он настоял, чтобы в номер его провели через черный ход, минуя главный вестибюль. Для него открыли грузовой лифт, и никто, помимо нелюбопытного лифтера, его не видел. Избавившись от своего эскорта, он проверил, заперта ли дверь между его номером и номером Бранвен, задвинул засов и открыл коммуникомплект.
Переключением тумблера одна из плат перенастраивалась на обнаружение подслушивающих устройств. Одно такое он нашел в деревянной обшивке шкафа. Махнув рукой на шпионские тонкости, он на пару минут поднес к «жучку» огонек зажигалки. Осторожному репортеру, рассудил он, положено позаботиться о том, чтобы придержать эксклюзивный репортаж для себя одного. Еще один «жучок» оказался в телефоне, но об этом не стоило волноваться: подслушивающее устройство активировалось, когда набирали телефонный номер.
С немалым трудом он составил два сообщения, одно письменное, чтобы прочесть его по телефону в коммуникомплекте, другое устное: его он нашептал в потайной микрофон устройства, которое уже зашифрованным наложит текст как модуляцию-паразит на телефонный сигнал. В первом довольно бессвязно рассказывалось, как на Сугайгунтунга напал мокер и как он, Дональд, с мокером расправился. Во втором до сведения заинтересованных лиц доводилось, что ученый созрел и его следует вывезти из страны.
Он заказал звонок через ближайший доступный спутник и услышал, что ему придется подождать. Он подождал. Наконец связь была установлена, и он послал свое двойное сообщение. Отправляя его, он услышал, как открылась и закрылась дверь Бранвен и как кто-то очень осторожно потянул на себя дверь между номерами.
Покончив с работой, он выключил телефон и сложил коммуникомплект. В клинике его перед выпиской покормили, есть ему не хотелось. Он подумал о выпивке или косяке и не нашел в себе для этого сил. Он разделся и забрался в кровать.
В темноте снов, словно в засаде, его поджидал молодой человек, из горла которого текла красная река.
Очень скоро он встал. Из-под двери в номер Бранвен пробивалась полоска света. Отодвинув задвижку, он толкнул дверь. Бранвен сидела голой на кровати в позе лотоса, настолько сосредоточенная, словно ждала его.
– Прости меня, – сказала она. – Я была очень груба с тобой утром. – Она распрямила ноги – словно цветок раскрывал лепестки навстречу солнцу. – Ты, наверное, почувствовал, что нужен в другом месте.
Дональд непонимающе замотал головой. Но она, уже соскользнув с кровати, подходила к нему, слегка покачивая бедрами.
– Это правда, что мне сказали… что ты спас доктора Сугайгунтунга от мокера?
– Да, правда.
– Ты ведь почувствовал, что нужен там для великого дела, да? Вот почему ты меня ни с того ни с сего бросил. У тебя есть способность, которую мы называем… – Он не разобрал слово, которое было длинным и содержало множество ассонантных слогов, – скорее на санскрите, чем на современном хинди.
– Нет, – сказал Дональд.
Стоя без одежды посреди комнаты, он вдруг начал всем телом трястись. Он-то думал, что ночь выдалась жаркая, но сейчас холод пробрал его до костей, и он не мог унять дрожь.
– Нет, – повторил он. – Единственная сила, какая у меня есть, это умение убивать, и мне оно не нужно. Не нужно! Мне от него ужасно страшно. – Последнее слово он даже не произнес, а словно бы укусил, и у него начали стучать зубы.
– Так всегда бывает, когда ты становишься проводником божественной силы, – сказала Бранвен, как будто всю жизнь посвятила изучению этого вопроса. – Это перегружает тело и разум. Но тебе повезло. Оно могло бы выжечь тебя.
Не выжгло, а заморозило. Не лучше ли было бы, если бы мокер убил Сугайгунтунга и, может быть, меня заодно? На что я его толкаю? 
Но это было уже не в его власти.
С профессиональной отстраненностью Бранвен положила ладонь ему на макушку, потом легонько коснулась лба, горла, сердца, пупка, лобка и копчика: всех семи чакр.
– Сила поднялась из твоего живота к голове, – сказала она. – Ты думаешь о том, чего никогда не случалось. Позволь мне оттянуть ее назад.
Грациозно опустившись на одно колено, она оттянула ее ртом.

Некоторое время спустя жужжание телефона, которое он сперва не распознал, поскольку оно было более кратким и визгливым, чем дома, выдернуло его из сна, в который его погрузила бурная акробатика, какой обернулся секс с Бранвен. Выкарабкавшись из кровати, он проковылял в собственный номер, нашарил переключатель.
В темноте перед ним расплывчато маячил телефон: Дональд все ждал, когда зажжется экран. Прошло несколько минут, прежде чем он сообразил, что никакого экрана тут нет, что нужно что-нибудь сказать, дать знать, что соединение установлено.
– Э… Хоган, – пробормотал он.
– Делаганти! – воскликнул ликующий голос. – Поздравляю, Хоган! «АнглоСлуСпуТра» даже не надеялась на такую сенсацию!
– Господи, это все, зачем вы звоните? Здесь половина третьего антиматерия.
– Да, это я понимаю. Извините. Но я подумал, вы заслужили немедленно узнать, как мы вами довольны. Разумеется, присланное вами потребует редактуры…
Он помедлил. Дональд пассивно ждал, когда он закончит.
– Вы это поняли? Я сказал, оно потребует редактуры!
Ах да. 
Протянув руку, Дональд подтащил к себе поближе коммуникомплект и запараллелил его с телефоном. Через трубку пройдет порциями шифрованный сигнал, который его устройство затем проиграет заново на вразумительном английском. Но после смерти мокера такие мелочи, как кодовые слова, которым его научили, казались детскими и ненужными.
– Усек, – сказал он. – Простите. Я совсем вымотан.
– Неудивительно, – сказал Делаганти. – Один на один схватиться с мокером… это невероятно! И, разумеется, для нас это истинная удача, поскольку сегодняшние правительственные релизы об этом умолчали. Решение, вероятно, принимали на самом высшем уровне. До вашего репортажа у нас и был-то только слух из третьих рук. Мы крутим его на всю катушку… и вас тоже, конечно, продвигаем.
– Я попросил о приватном интервью, – рассеянно сказал Дональд.
– Великолепно! Позаботьтесь, чтобы была и видеозапись тоже. Уверен, наш постоянный внештатник вам это устроит.
И Делаганти снова ударился в чрезмерные сумбурные похвалы, пока наконец не оборвал связь.
Вздохнув с облегчением, Дональд щелкнул тумблерами на коммуникомплекте и прослушал внятную версию, которую прибор автоматически расшифровал из поступающего сигнала.
Едва узнаваемый из-за обрубающей частоты бип-трансляции, голос Делаганти произнес:
– Хоган, я передал ваш рапорт в Вашингтон на компьютерную обработку, и вердикт таков: его нужно вытащить как можно скорее. Мы впервые хоть что-то услышали про его разочарование, и он может передумать. Доставьте его в лагерь Джога-Джонга. Мы пришлем в залив Шонгао подводную лодку. Именно так мы сперва вытащили, а потом снова заслали самого Джога-Джонга. На данный момент активность морских пиратов на самом пике, но через несколько дней пойдет на спад. Мы полагаемся на вас. Хотите ордена – будут ордена. Удачи… И кстати! Эксперты говорят, если вы смогли справиться с мокером, сможете справиться с чем угодно!
Слабый шепот стих. Дональд сидел в темной комнате, уставившись в пустоту и думая о Сугайгунтунге, о том, как, возможно, придется выкрасть и переправить ученого через пролив на тайную базу в джунглях, где под самым носом у тех, кто жаждет его расстрелять, затаился Джога-Джонг, потом бежать на подводной лодке, которую будут преследовать китайские охотники за головами…
Я хочу выбраться отсюда. Я хочу выбраться отсюда. Я хочу ВЫБРАТЬСЯ! 
Его плеча коснулись мягкие пальцы. Вскочив, он резко обернулся, но это была только Бранвен, которая пришла посмотреть, что его задержало. Она двигалась так тихо, что он ее не услышал.
– Это из головного офиса, – сказал Дональд. – Довольны моей работой.
Слова оставили на языке привкус грязи.

Контекст (23)
Ни в коем случае

Расшифровка стенограммы – СЕКРЕТНО – в засекреченное досье 

Доктор Корнинг (Государство):  Шифрование по классу А включено, так? Хорошо, да, включено. Дик, прости, что тебя беспокою.

Мистер Ричард Рьюз (АнглоСлуСпуТра):  Ничего страшного, Рафаэль. Чем еще можем вам помочь?

Др. Корнинг:  Мы слишком уж много сейчас от вас требуем, правда? Но боюсь, мне нужно просить еще кое о чем. Вы транслируете репортаж от парня, которого послали в Гонгилунг, Дональда Хогана…

Мр. Рьюз:  Замечательно, правда? Мы крайне вам благодарны, что вы нам его посоветовали… Мы-то ничего путного от него не ждали, и кто бы подумал, такая сенсация!

Др. Корнинг:  Прости, я не совсем понял. На моем конце расшифровалось как что-то о том, что мы его вам посоветовали, но думаю, это…

Мр. Рьюз:  То есть ничего об этом не знаешь?

Др. Корнинг: (неразборчиво). 

Мр. Рьюз:  Он же один из ваших людей. Мы создали ему легенду для поездки… наняли его как специального корреспондента. Я думал, ты это имел в виду, говоря, что мы многое для вас делаем…

Др. Корнинг:  Нет, Дик, я совсем не это имел в виду. Наверное, нынешняя работа для меня все заслонила. Ладно, послушай, тебе, возможно, покажется, что я на тебя давлю, но…

Мр. Рьюз:  Дави-дави, Рафаэль. У нас пока такая прибыль от репортажа Хогана, что можем и расщедриться.

Др. Корнинг:  Тогда перейду прямо к делу. Ты знаешь, что мы проводим исследования тенденций во всех крупных средствах массовой информации. Наши компьютеры говорят, что вы, вероятно, скоро задействуете в ятакангских материалах мистера и миссис Повсюду… (пауза на 8 сек.)  Ладно, ты не сказал да, но в прошлый раз мы были правы и в позапрошлый – тоже.

Мр. Рьюз:  Ты этого не хочешь. Объясни почему.

Др. Корнинг:  Для аудитории Ятаканг в настоящее время означает только одно, а нам бы не хотелось форсировать эту тему.

Мр. Рьюз:  У меня зарезервировано время Салманасара для СКАНАЛИЗАТОРА через час или около того. Я пошлю ятакангские репортажи на анализ. Как ты думаешь, даст он мне какие-нибудь подробности?

Др. Корнинг:  Если ты не против, мне бы хотелось взглянуть на результаты, проверить, совпадает ли он с моими собственными данными.

Мр. Рьюз:  Которые показывают, что…

Др. Корнинг:  Шестьдесят четыре процента удачи, когда мы просчитывали в первый раз. Мы ввели кое-какие новые данные о человеческих ресурсах Ятаканга, и шансы упали до пятьдесят на пятьдесят. С тех пор мы проводим перерасчеты каждые сорок восемь часов, и в настоящее время получается семьдесят три к двадцати семи против… (пауза на 11 сек.) 

Мр. Рьюз:  Понятно. Ты думаешь, это может подать пустую надежду?

Др. Корнинг:  Воздействие мистера и миссис Повсюду почти автоматически придаст заявлению достоверность. Вы себя избавите от неловкой ситуации в будущем, а нас от множества проблем, если…

Мр. Рьюз:  Ладно, ладно. Наверное, снова сможем послать их на ПРИМА… Кстати, Рафаэль, когда ты попросил нас сделать на это упор, ты намекнул, что вскоре ожидается большой прорыв. Время идет, а где обещанное?

Др. Корнинг:  Ах, это… У нас восемьдесят два к восемнадцати за. Когда перевалит за девяносто, вся история выплеснется наружу.

Мр. Рьюз:  Будем надеяться, ожидание того стоит.

Др. Корнинг:  Голову даю. Ладно, спасибо, Дик… Рад, что ты понял, к чему я клоню.

Мр. Рьюз:  Уж я-то тебя всегда пойму. Позвоню, когда будут результаты от Сала. До скорого.

Др. Корнинг:  До скорого.

Режиссерский сценарий (30)
Только запустите, дальше само покатится

В зале заседания кабинета министров на втором этаже довольно убогого и нуждающегося в ремонте здания парламента президент Обоми силился сфокусировать единственный глаз на сидящих за длинным столом. В поле зрения маячило размытое пятно, в котором все расплывалось бессмысленными завитками и точками: доктора говорили о травме сетчатки, о пересадке глазного нерва, извинялись, что в случае операции на восстановление потребуется месяц. Сейчас у него, возможно, такой лишний месяц будет. Он очень на это надеялся.
По левую руку от него сидели Рам Ибуса и Леон Элаи, за ними – Китти Гбе и Гидеон Хорсфолл. С противоположного конца стола на него смотрел Элиу Мастерс. По правую руку сидели представители «Джи-Ти» во главе с Норманом Хаусом.
– Итак? – произнес наконец президент.
Нервно облизнув губы, Норман толкнул к нему через стол толстую пачку зеленых распечаток от Салманасара.
– Сработает, – сказал он, а про себя задумался, что делал бы, если бы не мог произнести эту простую фразу.
– У вас есть какие-то сомнения, Норман? – осведомился Элиу.
– У меня… нет. Никаких. И думаю, у всех остальных тоже.
Теренс, Уорти и Консуэла покачали головами. На их лицах было одинаковое потрясенное выражение, будто они никак не могли принять на веру свои же выводы.
– Итак, мы считаем, что это выполнимо, – сказал президент. – Следует ли это делать? Леон?
Доктор Леон Элаи теребил собственную папку с распечатками Салманасара.
– Мне никогда раньше не приходилось работать с таким материалом, Зэд, – сказал он. – У меня едва хватило времени его прочитать, столько тут всего! Но я составил что-то вроде конспекта, и…
– Тогда давай его послушаем. Пожалуйста, начинай.
– М-да… Во-первых, проблема соседей. – Доктор Элаи вынул из зеленой пачки белый исписанный от руки лист. – Высока вероятность того, что через приблизительно два года в наш адрес будут выдвинуты обвинения в пособничестве неоколониализму. Тогда же в нашем регионе сформируются экономические тенденции в сторону экономического сотрудничества с нами в сопутствующих аспектах проекта, как то размещение контрактов на производство, которое к тому времени по всем показателям будет дешевле здесь, чем где-либо на континенте, а это заставит наших соседей сбавить тон. Также у соседних стран появится возможность покупать у нас дешевую электроэнергию. Как следует из материала, – он указал на папку, – максимум через десять лет они с проектом смирятся. Реакция и вмешательство Китая и Египта, вероятно, будут более острыми и более продолжительными. Однако мы можем рассчитывать на поддержку Южной Африки, Кении, Танзании… Мне зачитать список?
– Скажи, что выйдет в конечном итоге.
– Как будто нет шансов на интервенцию извне, которая остановила бы проект, разве что какая-то страна решит подвергнуть нас массированному ракетному удару. И вероятность ответной акции Объединенных Наций на этот удар – девяносто один процент. – В голос Элая вкралось благоговение, словно ему и в голову не приходило, что когда-нибудь он сможет так рассуждать об интересах своей страны на международной арене.
– Прекрасно. Значит, мы можем рассчитывать, что зависть других народов не выльется в военное нападение. – Взгляд Обоми сместился на Рама Ибусу. – Рам, меня заботит, как скажется приток таких денежных сумм на нашей и без того рискованной экономике. Пострадаем мы от инфляции, несправедливого распределения доходов, структуры завышенных налогов?
Ибуса энергично помотал головой.
– Пока я не увидел, на что способен Салманасар, я тоже этого боялся. Однако теперь считаю, нам под силу справиться со всеми этими проблемами, но при условии, что мы и впредь сможем полагаться на помощь «Дженерал Текникс» в обработке информации. Все сводится к тому, что впервые в мировой практике у нас появляется шанс напрямую контролировать экономику страны. Налоги в традиционном смысле вообще перестанут существовать!
Он полистал свою пачку распечаток.
– Сначала выйдет заем, доля в котором американского правительства составит пятьдесят один процент. Из него мы возьмем серию собственных займов, часть которых пойдет на инвестиционные фонды. С процентов этих фондов будут наполняться следующие статьи бюджета: минимальные рационы продовольствия, выдача одежды для всех работающих взрослых и детей школьного возраста, повышение уровня медицинского обслуживания. Также главам семей будут выданы пособия на строительство, которые они, по закону, обязаны будут истратить на улучшение жилищных условий, к примеру, ремонт зданий. Однако с первых же месяцев расходы по проекту в три раза превысят наш нынешний валовой национальный продукт. Просто управляя тем, что обещает нам компьютер, мы напрямую будем контролировать большую, чем где-либо в мире, часть денежного оборота страны.
При наилучшем раскладе учитываемых факторов Бениния выиграет, обеспечив себе устранение голода и оздоровление как отдельных граждан, так и климата в обществе в целом. И это даже в том случае, если дивиденды с рынков, на которые мы намереваемся выйти, не превысят процент, который мы обязуемся выплачивать по первоначальному займу.
Весьма вероятно, что мы также получим очень высокий уровень образования и технической квалификации, также не замедлят сказаться плоды улучшения жилищных условий, частного и общественного транспорта, переоборудования гавани, школьных зданий и так далее. В частности, впервые за всю историю у нас будет электричество в каждом доме.
Его голос упал до шепота, а взгляд стал далеким, словно он всматривался в мечту.
– Говоря про уничтожение налогов… Рам! – вернул его на землю Обоми. – Итак, говоря про уничтожение налогов, ты имел в виду, что придется ввести фиксированные цены и удержание из дохода при выплатах? Для этого потребуется немалая доля принуждения, а мне всегда было неприятно навязывать моему народу всякие предписания.
– Э… в этом не будет необходимости, – пробормотал Ибуса.
– Как так?
– Предположим, инфляция действительно не превысит прогнозируемого уровня пяти процентов за первый год, – сказал Ибуса. – Мы удержим объем покупательной способности, соответствующий тому, какой вызвал бы десятипроцентный рост цен. Реальное повышение уровня жизни все равно будет иметь место вследствие бесплатных раздач продовольствия и одежды, а также пособий и кредитов, иными словами, внезапного повышения курса валюты не произойдет, тяготы будут не столь ощутимы. Таким образом у нас появится излишек покупательной способности, который мы сможем высвободить на следующий год, когда люди привыкнут к своему новому благосостоянию. Но тем временем мы уже выдадим займами деньги, которые удержали и сумма которых за истекший период возросла, а это даст нам возможность удержать следующую часть, и так далее. По истечении двадцати лет, когда основа проекта будет заложена и завершится первая стадия, этот фонд резервной покупательной способности будет использован для выкупа того, что еще будет заложено и что будет сочтено наиболее важным для независимого развития страны. Это может быть новое переоборудование порта, это может быть система электроснабжения, что угодно, но у нас хватит средств, чтобы мы могли сделать правильный выбор.
Он внезапно широко улыбнулся.
– Китти? – сказал Обоми.
Пухлая министр образования медлила.
– Я исходила из самых минимальных потребностей, – после паузы сказала она, – рассчитывая, что понадобится, чтобы превратить наш народ в такую квалифицированную рабочую силу, о какой говорят наши американские друзья, и попросила их показать мои выкладки своему компьютеру. Машина говорит, мы можем иметь все, о чем я просила, и втрое быстрее, а я не совсем понимаю как!
– Насколько мне помнится, – подал голос Норман, – вы предлагали утроить число учителей, поднять уровень школьных помещений до современного стандарта и превратить местную школу экономики в государственный университет с десятитысячным составом учащихся. Остальное обучение, в частности по приобретению специальности, ляжет на плечи инструкторов с рабочих мест. Так вот, насколько я понял из доклада Салманасара, вы сами до конца не понимаете, что затеяли. Вы совершенно упустили из виду элемент обратной связи. Если в среднем из общего уровня будет выделяться один ребенок из десяти, то на класс из сорока человек у вас появятся четыре ученика, способные облегчить нагрузку учителя по работе с детьми во всех младших классах, кроме первого. Ваши тринадцатилетки вполне могут потратить час в день, чтобы помочь учиться детям десяти или одиннадцати лет. Только вчера я познакомился с мальчиком по имени Саймон Бетакази из селения на дороге в Лаленди. Я столкнулся с ним случайно… Помнишь его, Гидеон?
– Ага, он еще задал мне каверзный вопрос о китайцах в Калифорнии, – кивнул Гидеон.
– Верно. Дайте ему шанс, и через три года у этого мальчишки будет собственный класс из сорока второклашек, а поскольку учить он их будет тому, что сам изучил вдоль и поперек, то сможет продолжать учиться сам. Возможно, медленнее, чем в Европе или Америке, но это только добавит один год к стандартному трехгодичному курсу, но он тем не менее сможет изучать выбранный им предмет на уровне колледжа. В дополнение мы намереваемся привлечь иностранных советников и преподавателей, которые будут получать весьма щедрый оклад и которые не будут стоить вашим налогоплательщикам ни цента, их наймет «Джи-Ти». Согласно их контракту, эти советники должны будут сочетать работу по проекту с ведением занятий по предложенному им или выбранному ими самими предмету. Тех, кому это не понравится, мы быстро вычислим и отправим назад. Остальные будут всецело «за», так как им уже нет места дома, где образование все больше автоматизируется, и они ухватятся за шанс передать свои знания преемникам. В Салманасар заложили результаты обзоров, которые мы провели в Великобритании, и по его оценкам, можно рассчитывать как минимум на две с половиной тысячи подходящих под наш стандарт сотрудников. И есть еще одно, что вы не учли в своих расчетах, Китти. – Норман помялся. – Думаю, все дело в скромности, но бывают ситуации, когда скромность вредит делу. Господин президент, можно сделать вам комплимент, который, вероятно, покажется лестью, но, заверяю вас, совершенно искренний?
– Элиу скажет вам, что я не менее тщеславен, чем любой другой человек, – хмыкнул Обоми.
– Ну, когда он впервые рассказал мне про вашу страну, я отнесся к его словам довольно скептически, – продолжал Норман. – Я не понимал, как в такой нищей дыре, как Бениния, может быть так хорошо, как он утверждает! И я все еще не понимаю как! Знаю только одно: это место, где нет убийств, где нет мокеров, где люди не выходят из себя, где нет межплеменных распрей, нет восстаний или беспорядков, ничего, что привыкли принимать как должное граждане тех стран, которые считаются благополучными. Тем не менее ваши люди бедны, иногда голодны, часто болеют, живут в хибарах с протекающими крышами и ковыряются в земле деревянными плугами, которые тащат худые быки… Борода Пророка, да произнося эти слова, я сам понимаю, какая это нелепость! Но понемногу я начал почти жалеть о том, что работорговцы держались подальше от Бенинии. Потому что я бы гордился, если бы мои собственные африканские предки были народности шинка.
Ну вот, он выплеснул наболевшее. Тяжело дыша, Норман огляделся, пытаясь понять, как отнеслись к услышанному собравшиеся. Элиу кивал как милостивый Будда, словно и не ожидал ничего иного, а члены кабинета министров обменивались смущенными улыбками. Из своей собственной команды Норман, не поворачивая головы, мог видеть только Дерека Кимби, последнего по его сторону стола, и пузатый лингвист энергично кивал в знак согласия – от европеоидов в Бенинии такой реакции обычно не ждешь.
– Спасибо, Норман, – наконец сказал Обоми. – Я очень ценю ваши слова. Именно так я всегда воспринимал моих соотечественников, и приятно слышать, что и гости соглашаются с тем, что я иначе мог бы по ошибке принять за местечковость. Ну, мы решились?
Все кивнули.
– Великолепно. Тогда нужно как можно скорее представить проект на ратификацию в парламент, а потом вы сразу же начнете работать с займом и развернете кампанию по набору иностранных советников. Верно, Норман?
– Да, господин президент, – сказал Норман.

Когда все выходили из конференц-зала, Гидеон Хорсфолл с заговорщицким видом отвел его в сторону.
– Ну, что я тебе говорил? – сказал он. – Про то, что Бениния и тебя переварит? И вот тебе пожалуйста – уже переварила.

В гуще событий (13)
Резюме

Салманасар – микриориогенный® компьютер, погруженный в жидкий гелий, а Терезы нет и в помине.

Когда Эрик Эллерман попытался проникнуть в отсек предприятия «Хайтрип Калифорния», где выращивали новый штамм, ему пришлось ответить на уйму неприятных вопросов.

После криотоскопии ее эмбриона Мак Шелтон дали «зеленый свет», и, чтобы отпраздновать, она устроила вечеринку. Роджер поймал одного паршивца, который пытался подсунуть ей жвачку с ягинолом, и едва не переломал ему все кости.

Норман Ниблок Хаус практически единолично возглавляет Бенинский проект.

Гвиневра Стил ломает голову, как бы ей совместить свое нынешнее, слишком уж стальное имя с тенденцией «назад к природе», которая весной будет доминировать в мире моды.

Фрэнк считает, что Шина совсем взбесилась. В конце концов, скоро ребенка уже будет видно, и к тому же он просто незаконный.

Артур Иди-с-Миром нашел кое-что, о существовании чего совсем позабыл.

Дональд Хоган оказался самым подходящим человеком для задания, как, собственно, и обещал компьютерный центр в Вашингтоне.

Жер Лукас принял решение относительно терки, которую предположительно поимел в Эллее Эрик Эллерман. Ее звали Элен, и она была блондинкой пяти футов пяти дюймов росту.

Филип Питерсон только что лишился очередной подружки.

Саша Питерсон сочла, что она совершенно ей с сыном не подходит.

Виктор и Мэри Уотмог поссорились после вечеринки у Харрингэмов, но им это не впервой.

Элиу Мастерс счастлив, что смог оказать своему другу нужную услугу.

За первым нарушением Джерри Линдта последовало второе. И третье. И…

Профессор Сугайгунтунг страшится за свою страну.

Грейс Роули мертва.

Достопочтенному Задкиилу Ф. Обоми врачи вынесли смертный приговор.

У Оливы Алмейро серьезные неприятности с испанскими властями из-за рекламы выброшенных в продажу подлинно кастильских яйцеклеток.

Чад С. Маллиган, в конце концов, не смог бросить социологию, но поскольку сама мысль о ней ему ненавистна, то в нынешние времена он чаще пьян, чем трезв.

Джога-Джонг затаился с группкой верных последователей в ожидании, когда стихнет волна бурного энтузиазма в поддержку режима Солукарты.

Пьер подумывает, не развестись ли со своей женой Розали, но пока упомянул об этом только своей сестре Жанин.

Джефф Янг продал партию алюминофага «Джи-Ти», и она причинила весьма удовлетворительный ущерб.

Генри Мясник в тюрьме.

Появилась новая легенда о Беги. Никто не знает, как она возникла. Она называется «Беги и американец».

Мистер и миссис Повсюду еще не были в Ятаканге. Если они поедут, начнется настоящее светопреставление.

Время от времени Бенни Ноукс говорит: «Ну и воображение у меня, мать твою!»

Тем временем на планете Земля уже невозможно поставить всех на острове Занзибар так, чтобы кто-нибудь не оказался по колено в воде Индийского океана.

(ДЕМОГРАФИЧЕСКИЙ ВЗРЫВ. Уникальное в истории человечества событие, которое случилось вчера, но все клянутся, что оно произойдет в лучшем случае завтра.
«Словарь гиперпреступности» Чада С. Маллигана) 

Прослеживая крупным планом (22)
На пике всей жизни

Дурной выдался день для Джорджетты Толлон Бакфаст. Началось все с еженедельного осмотра, и врач сказал, что она снова переутомляется. Она обозвала его лжецом, а когда он указал на безмолвные свидетельства ее тела – высокий уровень кенотоксинов и повышенное давление, – она обругала и его, и свое тело.
– У меня на носу сделка, размах которой вы и представить себе не можете! – рявкнула она. – С такой крупной никто на свете не сталкивался! От вас требуется только, чтобы мое тело меня не подвело!
Тело же становилось обузой. Она с удовольствием обменяла бы его на новую модель. Но эксперты от медицины могли только прибавлять к нему, дополнять его, увешивать новыми протезами.
Она никак не могла смириться, что, обладая капиталом, которого с лихвой хватает на приобретение целой страны, не может купить здоровье.
Я же не жадная. Я же не прошу молодости и красоты? 
Да и зачем? Красивой она никогда не была и понемногу пришла к мысли, что красота была бы помехой, тормозила бы ее честолюбие. Что до молодости, ее называли «Старушка Джи-Ти», и это ей льстило. Это ставило ее детище, с которым у нее были общие инициалы, на одну доску со «старыми» понятиями: Старый Свет, Старый Ник, Старушка Земля…
А сегодня, когда близился к развязке самый рискованный гамбит ее жизни, логично было ознаменовать победу какой-нибудь церемонией. Если бы только не пришлось спускаться сюда, в этот промозглый компьютерный храм…
Бдительный младший референт тут же позаботился, чтобы укутать ее потеплее, и раздражение спало. В ожидании заветного, назначенного срока она погрузилась в задумчивость.
Я тревожилась из-за рекомендации Элиу, никогда не была высокого мнения о молодом Хаусе, но в свое время научилась распознавать, когда оппонент упирается. И, если бы понадобилось, в любой момент можно было бы его отозвать. А он-то, ох как живо он скрутил бенинское правительство. С завтрашнего дня я буду заправлять не просто корпорацией, а целой страной, которой никогда не видела! 
– Все готово, мадам, – уведомил ее тихий голос, и она перевела взгляд на загадочный силуэт Салманасара, которому она дала возможность появиться на свет и которого совсем не понимала.
Интересно, не это ли временами испытывает по отношению к Своим тварям Господь Бог? 
Она любила произносить речи на банкетах и презентациях, поскольку упивалась похвалами и воздаваемой ей данью, но в настоящей ситуации это явно неуместно. Сама она на похвалы скупилась, бдительно их нормировала и одаривала ими только тех, кто мог бы их оценить: на совещаниях акционеров, которым нравилось ощущать величие и торжественность мультимиллионной корпорации. Сейчас же ожидалось собрание персонала, большинство из которого были учеными, как нельзя более далекими от реального мира, где вершились большие дела. Мужчина в белом халате щелкал переключателями, а за ним внимательно наблюдали его коллеги и собравшиеся члены совета директоров. Все как будто ужасающе затягивалось.
Но в каком-то отчете ведь говорилось, что Салманасар реагирует за наносекунды! 
– Что происходит? – потребовала ответа Старушка Джи-Ти.
Ее референт отправился на разведку и провел еще несколько долгих минут за дискуссией шепотом, но наконец вернулся вместе с мужчиной в белом халате, вид у которого был крайне обеспокоенный.
– Мне крайне неприятно говорить это вам, мадам, – сообщил он Старушке Джи-Ти. – Но похоже, где-то возникла мелкая неполадка. Полагаю, мы скоро ее уладим, но потребуется немного поработать.
– Что там?
– Э… мадам… – Вид у мужчины стал откровенно несчастный. – Как вам известно, в связи с Бенинским проектом мы прогнали через Салманасара десятки программ, и на всех он функционировал безупречно. А сегодня случайно…
– Переходите к делу, кретин…
– Да, мадам. – Мужчина отер лицо лоб тыльной стороной ладони. – Все программы прогонялись на гипотетической основе, исходные данные принадлежали к категории «допущения», и это неизменно были результаты наших корпоративных исследований. Теперь же мы переключились на оптимальную программу, на которую решили перейти совсем недавно, поскольку она опирается на реальные данные, способна встроиться в актуальное сознание Салманасара и взаимодействовать со всем прочим, что он знает о реальном мире.
– И?..
– Он тут же ее отверг, мадам. Говорит, это полный абсурд.
Черная ярость волной поднялась из подсознания Старушки Джи-Ти, затопила сперва ее живот, где завязала и затянула узлом внутренности, потом легкие, хватавшие воздух и силившиеся наполниться кислородом, который внезапно превратился в тягучую смолу, потом сердце, которое грохотало и билось о ребра, словно желало вырваться из своей клетки, горло и язык, который окоченел, треснул, будто очень старая сухая бумага, и наконец мозг, в котором сложилась мысль:
– !!!!!

– Врача! – крикнул кто-то.
– Хх ххх ххх, – произнес кто-то другой.
–.
– …
–.

Режиссерский сценарий (31)
Подготовка

Снова зажужжал телефон. Чертыхаясь, Дональд доковылял до тумблера. Поначалу слышался только громкий фоновый шум, словно взад-вперед сновало множество людей. И вдруг из трубки заревел разгневанный женский голос.
– Хоган? Вы здесь? Это Дейрдре Ква-Луп! Мне только что позвонили из штаб-квартиры головного офиса «АнглоСлуСпуТры». У нас же с вами был договор, помните? Четыре часа зазора до наводки!
Дональд ошарашенно уставился на телефон, словно, несмотря на отсутствие экрана, по кабелю мог видеть лицо звонящей.
– Что, язык проглотили? Чего удивляться! Надо было знать, что вам, паршивцам, нельзя доверять! Ну, я-то в этих кругах пообтерлась. Уж я-то устрою так, чтобы вы никогда…
– Хватит!! – оборвал ее Дональд.
– Ну уж нет! Слушай, бледножопый…
– Где ты была, когда я разбирался с мокером? – взревел Дональд. В зеркале над телефоном он увидел отблеск света из номера Бранвен, розовато-персиковое свечение.
– А это, мать твою, тут при чем?
– Сотня человек видели, как мокер едва не убил Сугайгунтунга! Что я, по-твоему, должен был сделать? Отсчитать четыре часа по циркониевым часам и позвонить тебе! Да уже через пять минут об этом знал весь пресс-клуб!
Тяжелое дыхание. Наконец неохотно:
– Ну, после четырех папа-мама здесь обычно затишье, и…
– И что ты сделала, поехала погулять за город, а?
Молчание.
– Ага, ясно, – с едким сарказмом сказал Дональд. – Ты думала, я найму бригаду посыльных и скажу им: «Я пообещал кое-что одной женщине, которая не способна сама разрабатывать свою тему. У вас четыре часа, чтобы найти, где она прячется!» Знаешь, где я был через четыре часа после того, как это случилось? В университетской клинике, накачанный транками до коматозного состояния! Это тебе как, сойдет в качестве оправдания?
Молчание.
– Катись ты знаешь куда… а я пойду снова лягу!
Он оборвал связь. Почти сразу телефон загудел снова.
– Черт бы все побрал! В чем дело?
– Это управляющий, мистер Хоган, – очень нервно сказал молодой голос. – Тут много важных персон желают с вами поговорить. Говорят, это очень срочно, сэр.
Дональд перешел на ятакангский и повысил голос так, чтобы его слова – если у трубки не узконаправленный динамик – донеслись бы до стоящих у телефона на том конце.
– Скажите им, пусть идут торговать мочой своей бабушки. Если до девяти утра по этому номеру еще хоть кто-нибудь позвонит, я вас, лично вас, закатаю в шкуру помершей от гангрены коровы и подвешу на прокорм канюкам, поняли вы меня?
Одно я смог оценить только по приезде сюда: ятакангский прекрасно подходит для того, чтобы изобретать на нем всевозможные ругательства. 
Он ненадолго задумался. Потом собрал одежду, коммуникомплект и все, что, как ему показалось, может потребоваться утром, перенес вещи в номер Бранвен и, задвинув засов с ее стороны двери, забрался к ней в кровать.
Но на сей раз заснуть ему не удалось. Казалось, после звонка Делаганти и событий предшествующего дня его мозг разослал поступившую в него неприятную информацию на всех мыслимых радиочастотах, а теперь она эхом вернулась к нему обратно.
Лишь смутно он отметил то, чего почти ожидал: шаги в коридоре, громовой стук в дверь его номера, щелканье и скрежет, когда кто-то попытался вставить в замок отмычку. Но ведь он для того и задвинул щеколду. Разочарованный взломщик выругался и ушел, вероятно, сожалея о взятке, которую дал портье, чтобы узнать номер комнаты.
Это, однако, было менее важно, чем противоречивые мысли и образы, мечущиеся в его черепушке. Десять лет он вел себя как губка, ничего не делал, только впитывал полученную из вторых рук информацию, и это никак не подготовило его к таким действиям, каких сейчас от него ожидают. Даже новая его версия, модель, появившаяся на свет после опустошения, не удовлетворяла новым требованиям.
Бранвен рядом прошептала что-то, соблазняя потеряться в животных ощущениях, но он не нашел в себе сил среагировать, только велел ей, чтобы лежала тихо и дала ему подумать. И тут же пожалел об этом, так как из тьмы возникло тупое лицо с дурацким провалом на месте рта и, как отражение ему, не менее нелепой дырой на месте горла. Подавив стон, он перекатился на бок, его захлестнул ужас.
Должен же быть какой-то выход… думай, думай! 
Постепенно из потенциальных возможностей сложились планы. Лицо мокера поблекло, забрав с собой ощущение тошнотворной тревоги, и сменилось смутной гордостью за возложенное на него – поступок, способный изменить ход истории.
Я знаю, на что подцепить Сугайгунтунга. Я знаю, как связаться с Джога-Джонгом. Чтобы все сложилось, надо только… 
Его тело расслабилось и отдыхало, а неуемный разум переваривал и упорядочивал события минувшего дня.

В восемь утра он заказал завтрак и перепробовал, что мог, с маленьких тарелочек, полных жареных и маринованных деликатесов: рыба, фрукты, овощи. Запил еду обжигающе горячим чаем. Бранвен, голая, как была всю ночь, подавала ему молча и удостоверилась, что он насытился, прежде чем сама взяла еду.
Он обнаружил, что ему это нравится. Было в этом что-то от восточной роскоши, непривычной и достаточно чуждой, чтобы соответствовать странной стране, в которую его занесло.
Невозможно представить в такой роли Дженнис… 
– Мне нужно уйти, – наконец сказал он. – Может быть, мы еще увидимся сегодня вечером.
Улыбнувшись, она обняла его, а он подумал, что если они увидятся снова, значит, произошла катастрофа. Но воображать катастрофы вредно. Он оделся, собрался, повесил на плечо сумку-коммуникомплект и, решив идти напролом, спустился в главный вестибюль.
Там царила утренняя суета, но помимо постояльцев и обычной обслуги тут были люди всех возможных цветов кожи, которые праздно сидели тут и там, пока не заметили его. А тогда они надвинулись, как акулы, приближающиеся к раненому пловцу, подняли камеры, микрофоны и голоса.
– Мистер Хоган, вы, наверное… Мистер Хоган, позвольте мне… Послушайте, и я…
Толстая арабка, среагировавшая быстрее остальных, подсунула камеру практически ему под нос. Вырвав, он швырнул ее в лицо японцу справа от себя. Когда дорогу ему загородил плотный сикх в тюрбане, он ударил его в бок кулаком и перешагнул через падающее тело. Возле главных дверей стояла пальма в кадке, через которую он перепрыгнул, а затем повалил, задержав тем самым всех репортеров, кроме навязчивого африканца, которого пришлось ударить ногой в голень. Споткнувшись, африканец опрокинул человека за ним, что дало Дональду время выскочить на улицу и подозвать пустое такси.
За ним последовала машина с двумя бесстрастными мужчинами: доказательство того, что Тотилунг сдержала свое обещание, догадался Дональд. Он посулил водителю пятьдесят талов, если тот сумеет стряхнуть «хвост», и таксист провез его по череде узких переулков, наполовину перекрытых ларьками и козлами. Наконец ему удалось проскочить перед стадом овец, которое задержало вторую машину.
Довольный Дональд сразу расплатился и подозвал первого же риксу, мимо которого они проезжали. Учитывая цвет кожи и внешность, он ни за что не смог бы совершенно потеряться, но, по крайней мере, пока никто не знал наверняка, где он.
Три риксы спустя он оказался неподалеку от дома Сугайгунтунга. Он не рассчитывал застать профессора у себя, разве что врачи настояли, чтобы ученый отдохнул после нападения мокера. Однако Дональд приехал не затем, чтобы воспользоваться обещанием профессора дать ему интервью.
Пешая прогулка по кварталу подтвердила его догадки, возникшие, пока он рассматривал карту улиц. Это был тихий зажиточный квартал, вдалеке от шумной суеты в центре и с отличным видом на пролив Шонгао. Тут стояли частные, а не многоквартирные дома, каждый был отделен от улицы стеной и стоял в собственном саду – или с клумбами и кустарниками на западный лад, или мощеном, посыпанном гравием и украшенном выглаженными водой булыжниками в традиционной манере. Квартал пересекали только три широкие улицы, по которым, вероятно, подъезжали такси и грузовички доставки. Квартал полого спускался к берегу, и дорожки между домов на склоне складывались в настоящий лабиринт, который Дональд обследовал, прислушиваясь к шагам вокруг, не подойдет ли любопытный местный житель.
К счастью, время он выбрал тихое. Главы семей – на работе, дети – в школе, слуги убирают дом или ушли на рынок.
Дом Сугайгунтунга стоял в пятиугольном садике и по виду напоминал букву «Т» с обрубленными «ногами», самая короткая его стена выходила на улицу. Дональд обошел дом кругом, оставив без внимания только эту короткую сторону, где стоял, помахивая дубинкой, скучающий полицейский. Гуляя, Дональд обнаружил два любопытных факта: во‑первых, над боковой стеной нависло чахлое деревце, и, во‑вторых, в доме ученого кто-то был. Присмотревшись к силуэту, маячившему за огромным, во всю стену окном, он решил, что это коренастая женщина, занятая какой-то домашней работой.
Жена, экономка? Скорее последнее. Дональду вспомнился старый репортаж, где говорилось, что жена Сугайгунтунга, которая была старше его и на которой он был женат почти два десятилетия, утонула, катаясь на лодке, пять или шесть лет назад, но о втором браке там не упоминалось.
Он уже собирался совершить второй обход, когда тишину утра нарушило появление группы решительного вида юношей и девушек, которые строем поднимались по главной улице и несли плакаты с лозунгами, прославляющими Сугайгунтунга и Солукарту. Они явно намеревались устроить митинг у дома великого человека. Хотя этим они отвлекли полицейского, который побежал к ним навстречу и завел яростный спор с вожаками, их появление означало, что в сторону Дональда смотрели тридцать или сорок пар любопытных глаз. Держась как можно ближе к стенам садиков, он начал пробираться к берегу, чтобы разведать путь, которым ему придется повести профессора, если он уговорит его уехать.
Ланч он съел на веранде крытого соломой постоялого двора, наблюдая за жонглером с дрессированной обезьянкой, а остальные постояльцы, которые видели намного больше обезьян, чем европеоидов, наблюдали за ним. Постепенно он начал тревожиться, даже оставил недопитым последний стакан местного рисового пива, решив, что владелец слишком уж долго его рассматривает.
Он снова побродил по путанице проулков, прежде чем вернуться на набережную как раз во время сиесты. Помимо рыбаков, дремавших в тени вытащенных на берег проа, людей тут почти никого не было, но он все равно прошел до совершенно пустынного участка пляжа и лишь там незаметно достал компас, входивший в оснащение коммуникомплекта. С помощью компаса он определил, какая из шести или семи темных выемок-бухточек, едва различимых в зеленой стене на дальнем берегу у подножия Дедушки Лоа, ведет к тайному лагерю Джога-Джонга.
Тут снова пошел дождь, и, вернувшись в город, он направился в контору человека, который должен был обеспечить им переправу через пролив, мелкого репортеришку-внештатника Зульфикара Халяля. Последнего он нашел на третьем этаже ветхого дома, над складом импортера ковров. Халяль крепко спал, в комнате витал резкий запах гашиша.
Господи, это и есть мой связник с Джога-Джонгом?! 
Сам Халяль был небритым и потасканным, его комната – заваленной старыми газетами, видеокассетами без наклеек и конвертами с пачками голографических фотографий. По всей видимости, она служила не только конторой, но и спальней, так как даже ширма не могла скрыть гору сваленной в углу одежды и обуви. Тем не менее…
Дональд не без труда его добудился. Вырванный из сна, Халяль с трудом сфокусировал взгляд и уставился на него с недоумением, которое вскоре сменилось испугом. С трудом поднявшись поскорей на ноги, он прохрипел:
– Хазур! Ваша честь репортер, американский репортер?
– Верно.
Халяль облизнул губы.
– Хазур, простите меня, я не ожидал, что вы вот так запросто ко мне придете. Мне сказали… – Он взял себя в руки и, метнувшись к двери, осторожно выглянул наружу. Удостоверившись, что никто не подслушивает, он все равно продолжил шепотом: – Я думал, вашей чести не полагается выходить со мной на связь до много более позднего времени, до…
– Более позднего времени не будет, – отрезал Дональд. – Садись и слушай внимательно.
Он вкратце обрисовал, что и когда ему потребуется, а Халяль в ответ закатил глаза.
– Хазур! Это рискованно, это трудно, это дорого!
– Да мне-то какое дело? Ты это можешь устроить? – Вынув свернутые в трубочку пятидесятиталовые банкноты, он перелистнул их большим пальцем.
– Ваша честь, – залебезил Халяль, привлеченный видом денег, – я сделаю все, что смогу! Могилой мамы клянусь!
Дональду стало немного страшно. Сколько бы Делаганти ни ручался за этого пакистанца, внешне Халяль никак не походил на надежного агента, да и вел себя несообразно. Тем не менее другого в Гонгилунге не было. Либо придется довериться Халялю, либо самому украсть лодку, чтобы пересечь пролив.
Надеясь нагнать на пакистанца страху, Дональд грубо сказал:
– Мне не нужно, чтобы ты сделал все, что можешь. Я хочу, чтобы ты сделал как сказано, понял? Если ты меня подведешь… Ну, ты слышал, как я завалил того мокера в университете?
Рот Халяля открылся от изумления.
– Так это правда? Я думал, это базарные россказни!
– Голыми руками, – сказал Дональд. – И если ты меня подведешь, я выжму из тебя кровь, как воду из половой тряпки. В этом я тебе клянусь могилой моей мамы.

Час спустя он вернулся в базарный квартал, где утром его таксист избавился от преследователей. Оставалось позаботиться еще об одном, пока город не проснулся от своей сиесты и еще нет нужды в спешке.
Он долго пробирался между рядов лавочек и киосков, закрытых, пока их владельцы спали, и наконец в маленьком проулке нашел незаметную с улицы телефонную будку. Кто-то опустошил на полу свой кишечник, но это было лишь досадной неприятностью. Составляя два сообщения на коммуникомплекте, он внимательно оглядывался по сторонам, а в руке прятал газовый пистолет. Он ясно, более чем ясно сознавал, что, стоит ему запросить связь с ближайшим спутником «АнглоСлуСпуТры», найдется полицейский, который сообразит, кто звонит.
Но ему казалось, что удача на его стороне, пока, собрав свое снаряжение и уже готовясь толкнуть дверь будки, он не увидел Тотилунг, стоящую под стеной дома напротив.

Прослеживая крупным планом (23)
Беги и оракул

Однажды Беги пришел в селение, где люди верили в приметы, предзнаменования и знаки. Он их спросил:
– Зачем вам это?
Они сказали:
– Мы платим одной старухе, и она говорит нам, какой день лучше всего, чтобы охотиться, или чтобы ухаживать за будущей женой, или строить новый дом, или хоронить мертвецов, чтобы их призраки не вернулись на старое место.
– Как она это делает? – спросил Беги.
Они сказали:
– Она очень старая и очень мудрая, и, наверное, она права, раз стала такой богатой.
Поэтому Беги пошел к дому мудрой женщины и сказал:
– Я завтра пойду на охоту. Скажи, будет ли этот день удачным?
Женщина сказала:
– Пообещай мне половину всего, что ты принесешь домой.
Беги пообещал, и старуха взяла в руки кости и бросила их на землю. А еще она разожгла небольшой костер из перьев и трав.
– Завтра будет удачный день для охоты, – сказала она.
На следующий день Беги пошел в лес, взяв с собой щит и копье, а также немного мяса и тыквы, пальмового вина и пригоршню вареного риса, завернутого в большой лист, а на себя он надел свою лучшую леопардовую шкуру. Вечером он вернулся назад голый, без еды и добычи и пошел в дом мудрой женщины.
Он сломал о стену копье, а острием разрубил напополам щит, который там был, и раздал людям половину мяса и половину риса, которые у нее были, и вылил на землю половину ее пальмового вина.
Старуха сказала:
– Это мое! Что ты делаешь?
– Я отдаю тебе половину того, что принес с охоты, – сказал Беги.
Потом он оторвал половину мантии старухи, накинул ее себе на плечи и ушел.
С тех пор люди жили своим умом и ничего старухе не платили.

Режиссерский сценарий (32)
Не казните гонца

Заспанный, поскольку его вытащили из постели, Норман уставился на лицо в экране телефона. Принадлежало оно Э. Просперу Рэнкину, секретарю корпорации «Джи-Ти».
– Норман, я решил, что будет лучше позвонить тебе сразу и рассказать новости прежде, чем они появятся на телевидении. Тебе, возможно, придется срочно принять кое-какие меры предосторожности. У Старушки Джи-Ти случилось кровоизлияние в мозг, и врачи считают, что она не протянет до вечера.
Из-за совпадения инициалов создателя и созданного перед мысленным взором Нормана на несколько секунд возникла картина: схлопываясь, обрушиваются верхние этажи небоскреба корпорации «Джи-Ти», из окон льется темно-красная кровь…
– Ну и что нам делать тут? – помолчав, спросил он. – Сбавить темп?
– Как раз наоборот, – хмыкнул Рэнкин. Из его манеры следовало, что он не ожидает от Нормана обычных сожалений или соболезнований. Всю свою жизнь Джорджетта Толлон Бакфаст вызывала восхищение, но не любовь. – Первым следствием неизбежно будет волна паники и падение цен, когда все начнут сбрасывать акции «Джи-Ти» и ее дочерних компаний. По нашим оценкам, что бы мы ни предприняли, за сегодняшний день мы потеряем от тридцати до сорока миллионов. Нам отчаянно требуется что-то, что снова подтолкнуло бы акции вверх, и как можно скорее.
– И вы рассчитываете, что Бенинский проект способен дать такой обратный эффект. – Норман нахмурился. – А впрочем, почему бы и нет? Вчера, точно по графику, мы получили ратификацию парламента, и доктор Рам Ибуса как раз готовится вылететь вместе со мной в Нью-Йорк, чтобы от имени правительства подписать контракт.
– Почему бы и нет, – мрачно повторил его слова Рэнкин. – Только я вам не сказал, что доконало Старушку Джи-Ти.
В предчувствии дурного в голове у Нормана завыли тревожные сирены, перед глазами все закачалось, как при землетрясении.
– Когда мы переключили Салманасара с «гипотетической» программы на «актуальную», он Бенинский проект отверг. И техники не могут понять почему.
– Но… – Норман отчаянно искал слова. – Но у Сала должны же быть хоть какие-то основания для отказа.
– Э-э, его первым делом спросили в лоб, почему. А он выплюнул им все, что в него пихали о Бенинии и ее народе, и объявил, что это противоречит большинству данных, уже содержащихся в банках памяти. – Рэнкин ударил кулаком по ладони. – И это абсурд! Все до последней малости было проверено и перепроверено на месте вами и вашей командой… Есть идеи?
Норман оглушенно покачал головой.
– Ну так начинайте думать, и побыстрей. У меня такое чувство, что нам все равно придется запускать проект и молиться о чуде, которое спасло бы нас от катастрофы. Если в ближайшие сорок восемь часов мы не раздуем большую шумиху во всех средствах массовой информации, нас, без сомнения, ждет какая-нибудь еще катастрофа. Я вчера просматривал выжимку по Бенинии, так вот, из нее следует, что соседи бенинцев считают их довольно компетентными колдунами. Вы – на месте, вот и посмотрите, не могут ли они сотворить нужное нам чудо.
Он отключился, экран медленно погас, и комната погрузилась во тьму.

В гуще событий (14)
Плакаты рекрутеров

БЕНИНСКИЙ КОНСОРЦИУМ
(«Дженерал-Текникс Инк.»
«Дженерал-Текникс (Соединенное Королевство Великобритания и доминионы) Ltd.»
«Дженерал-Текникс (Австралазия) Pty»
«Дженерал-Текникс (Франция) SA»
«Дженерал-Текникс (Германия) GmbH»
«Дженерал-Текникс (Скандинавия) Aktienbolaget»
«Дженерал-Текникс (Латинская Америка) SA»
«Дженерал-Текникс (Йоганнесбург) Pty»
«Разработка Ископаемых Минералов в Атлантическом океане, Инк.»
и все дочерние компании и корпорации вышеперечисленных)
ВМЕСТЕ С ПРАВИТЕЛЬСТВОМ И НАРОДОМ БЕНИНИИ
объявляют о размещении крупного ФОНДА ОТКРЫТОГО ЗАЙМА, дающего гарантированные ПЯТЬ ПРОЦЕНТОВ ГОДОВЫХ с перспективой дохода до ВОСЬМИ ПРОЦЕНТОВ (рассчитано и подтверждено компьютером Салманасар корпорации «Дженерал-Текникс»)

Срок займа 20 ЛЕТ с правом аннулирования или продления на следующие 30 ЛЕТ, что дает СУММАРНЫЕ 50 ЛЕТ.

Информация о выпуске акций и заверенных сертифицированных копий вышеназванного компьютерного анализа по требованию в…

БЕНИНСКИЙ КОНСОРЦИУМ
принимает заявления на собеседование с последующим заключением контрактов на работу в стране Бениния от лиц с опытом проживания в условиях Западной Африки, в особенности на территории бывших колоний. Солидный оклад, стабильный заработок. Условия найма будут зависеть от результатов собеседования и ряда прочих обстоятельств, предполагаемый срок контракта – пять лет. Пособие на проезд туда и обратно. Один месяц отпуска дома и два месяца отпуска в стране на каждый двухгодичный период. Оплата издержек на переезд и обустройство на новом месте. Щедрая надбавка за условия проживания ниже европейского стандарта. Кандидатам просьба указывать, сколько времени они провели в Западной Африке, и прилагать описание занимаемых должностей. Заявления высылать на адрес…

* * *

БЕНИНСКОМУ КОНСОРЦИУМУ
требуются сотрудники предпочтительно, но необязательно, с опытом работы в Западной Африке, по следующим специальностям:

и буквально ВСЕМ ПРОЧИМ ДИСЦИПЛИНАМ, необходимым народу двадцать первого века! Заявления отсылать на имя…

ХОТИТЕ ПОСМОТРЕТЬ МИР ПРЕЖДЕ, ЧЕМ ОСЕСТЬ НА ОДНОМ МЕСТЕ?
ХОТИТЕ ПОМОЧЬ ДРУГИМ ЛЮДЯМ?
ХОТИТЕ ПОЛУЧАТЬ НАИЛУЧШУЮ ЗАРПЛАТУ И ПОЛУЧИТЬ УНИКАЛЬНЫЙ ОПЫТ?
Бенинский проект – самая удивительная из когда-либо возникавших идей, и ВЫ можете принять в нем участие!
Звоните нам по телефонам…

Сигнал заставки ВИДЕО : Белый юноша прибл. 17 лет поднимает на руках ребенка-негра, показывая ему красивый белый небоскреб под голубым небом.
Сигнал заставки АУДИО : «Думаете о… Бенинии?»
Сигнал заставки ВИДЕО : Крупным планом удивленное лицо ребенка.
Сигнал заставки АУДИО : Это уголок большого мира, где будут происходить все новые и новые события… твориться все новые и новые чудеса!
Сигнал монтажа ВИДЕО : Клип-монтаж, многооконный экран: животные в джунглях, строящееся здание, играющие дети, река с лодками и т. д.
Сигнал монтажа АУДИО : Музыкальная «Бенинская тема», специально записанная каналом «Эм Тридцать один».
Сигнал монтажа ВИДЕО : Мистер и миссис Повсюду, ведя за собой ручную антилопу, идут через главную площадь деревни (панорамные кадры) к растянувшимся у горизонта белым зданиям (панорамные кадры), за ними следуют жители деревни, дети играют с антилопой и, желая прокатиться, пытаются забраться ей на спину.
Сигнал монтажа АУДИО : «Бенинская тема» звучит тише, поверх нее – голос: «И вы тоже можете принять участие в фантастическом, величественном, беспрецедентном проекте двадцать первого века! Запомните телефон ближайшего агентства по найму добровольцев!»
Сигнал живого звука АУДИО : Местная станция зачитывает код своего региона.

* * *

– Мэри, дорогая, я тут думал о рекламе Бенинского проекта…
– Да, Виктор, знаю, что думал. Но сам понимаешь, там, наверное, многое изменилось.
– Ведь жизнь и тут меняется, правда? Гораздо быстрее и только к худшему! Я решился. Пошлю им заявление.

* * *

– T’avais raison, Jeannin. T’as parlè au sujet des Américains qui allaient s’intéresser à la Béninie, et voici une réclame que je viens de trouver dans le journal. Tu l’as vu?
– Montre-le-moi… Ah, Pierre! C’est épatant! Moi, je vais y écrire ser le champ! Toi?
– Je leur ai déjà donné un coup téléphone.
– Mais… qu’est-ce que pense Rosalie de tout cela?
– Sais pas.
– Tu n’as pas demandé à ta femme si elle veut?..
– Heu! Je n’en fiche, Jeannine. Je te dis franchement: je m’en fiche!

– Фрэнк, как по-твоему, в такой отсталой стране, как Бениния, есть евгеническое законодательство?
– Что?
– «Джи-Ти» нанимает людей на работу туда. И они открыли контору для собеседования с кандидатами прямо здесь, в городе.

Преподавать : математику, английский, французский, географию, экономику, право…
Готовить : учителей, врачей, медсестер, инженеров, метеорологов, механиков, агрономов…
Строить : дома, школы, больницы, дороги, доки, электростанции, заводы…
Перерабатывать : железо, алюминий, вольфрам, германий, уран, воду, полиэтилен, стекло…
Продавать : электричество, ножи, обувь, телевизоры, бычью сперму, спиртные напитки…
Жить : быстрее, дольше, не считая затрат…

БЕНИНСКИЙ КОНСОРЦИУМ ИЩЕТ… ИЩЕТ… ИЩЕТ!

Режиссерский сценарий (33)
Сцапать и сделать ноги

Пока Дональд звонил, дождь перестал, но вода еще бежала по желобам. На краткую вечность ему показалось, будто журчание, с которым она исчезала в водостоках, единственный звук во вселенной.
Наконец суперинтендант Тотилунг произнесла:
– Полагаю, профессор Сугайгунтунг ожидал сегодня вашего визита, мистер Хоган. Он сказал, что предложил вам приватное интервью.
– Верно, – ответил Дональд, его голос скрипнул, как старая кованая калитка.
Одной ногой он еще стоял в телефонной будке, в руке держал газовый пистолет, коммуникомплект висел у него на плече. Дональд скосил глаза в сторону улицы – путь к отступлению преграждал полицейский с тазером наголо.
– И экскурсию в его сопровождении по его лабораториям.
– И это тоже верно.
– Вы полны противоречий, мистер Хоган. Любой иностранный репортер душу бы отдал, лишь бы оказаться на вашем месте. А вы не удосужились даже позвонить профессору. Вы уверены, что завтра ваши хозяева будут довольны вами так же, как сегодня утром?
Глаза Тотилунг, яркие, проницательные, темные, как изюмины в сдобной булке, пригвоздили его к месту. Первое потрясение начало уступать место неподдельному страху. Дональд почувствовал мучительное покалывание пота под одеждой.
– Я предполагал заехать к профессору Сугайгунтунгу домой сегодня вечером.
– Вы рассчитываете найти там всю нужную вам информацию: его подопытных животных, его таблицы и графики, данные компьютерного анализа, видеозаписи, инструменты? – язвительно поинтересовалась Тотилунг.
– Позвольте мне самому планировать мою работу, и я с радостью предоставлю вам выполнять вашу, – сухо ответил Дональд.
– Значит, вы упустили свой шанс, – пожала плечами Тотилунг. – У меня ордер на ваш арест по обвинению в нападении, членовредительстве и порче камеры – собственности мисс Фатимы Сауд, – и по-ятакангски добавила своему спутнику: – Принеси сюда наручники, но держи пушку наготове! Этот человек – тренированный убийца.
Не спуская с Дональда настороженного взгляда, полицейский вытащил из кармана наручники и приблизился к Тотилунг.
Меня одурачили. Обвели вокруг пальца. Зажали в тупике. Но откуда мне было знать, что я стану зверем, загнанным в угол? Что придется выбирать, убить или быть убитым? Я бы все бы отдал, лишь бы вернуться к прежней жизни – скучной, пустой, обычной! Все, что угодно! 
Но он не мог позволить, чтобы его арестовали, продержали где-то, потом, вероятно, депортировали. Сегодня нужно сорвать куш, схватить свой пропуск домой и бежать.
Сделав несколько глубоких, контролированных вздохов, он принудил себя успокоиться. Предположим, Тотилунг разыскивала его, когда пришел рапорт, что он связывается со спутником «АнглоСлуСпуТры» из этой будки, и она поспешила прямиком сюда. Улица, в которую выходит проулок, слишком узкая, патрульной машине в нее не заехать, значит, водитель ждет в конце квартала. Если повезет, он сможет ограничиться только Тотилунг и ее единственным подчиненным.
Он обреченно обмяк, опустил плечи, когда она взяла наручники и подошла к нему, держась так, чтобы своим телом не блокировать поле обстрела своему подчиненному. Последний с пистолетом наготове последовал за ней по пятам. Дональд протянул руки, словно собираясь покорно дать себя заковать, и выстрелил из газового пистолета – но не в Тотилунг, а в ее подчиненного.
Струя газа опалила ему щеку, ослепила на один глаз, полилась ему в рот, когда он охнул, ошпарила легкие, от чего он, задыхаясь, согнулся пополам. Рефлекторно полицейский нажал на курок, но разряд ушел в землю, зашипела груда мусора в двадцати футах дальше. Но Дональд не стал тратить на него время. Выпрямив напряженные безымянный и мизинец той же руки, в которой держал газовый пистолет, он с силой ткнул пальцами в мясистый подбородок Тотилунг. Отвлекшись на наручники, она не успела закрыть лицо. Он ударил ее по ноге пониже коленной чашечки, и когда она отшатнулась от боли, он, отбросив газовый пистолет, толкнул в плечо и опрокинул наземь.
Суперинтендант упала навзничь, рот ее открылся для крика, и Дональд обеими ногами прыгнул ей на живот, выбив из легких воздух. Тем временем начал приходить в себя ее подчиненный: задыхаясь и плача, он водил пистолетом, словно смертельно боялся попасть в начальницу вместо Дональда.
Спрыгнув с Тотилунг, Дональд отбросил полицейского к дальней стене переулка. Мягкая шапочка не защитила голову, с глухим стуком ударившуюся о камень. Взвыв, полицейский выронил пистолет.
Дональд подхватил оружие еще прежде, чем оно коснулось земли, отступил на шаг, переворачивая его в руке, и застрелил сперва полицейского, потом Тотилунг.
Это самое лучшее, что мы способны дать ближнему. Мы в этом изумительны, великолепны, не имеем себе равных. 
Не оглядываясь по сторонам, он подтянул друг к другу трупы, руки у него стали липкими от жира, проступившего на коже, которая от жара тазера запеклась точно шкурка жареного поросенка – на ней проступила пленка расплавившегося жира. Вытерев их о неопаленный тазером рукав полицейского, Дональд снял с плеча коммуникомплект и затолкал коробок спичек под крышку, как его научили. Держа руку на рычажке громкости, он заставил себя мысленно нарисовать план соседних улиц и пришел к выводу, что патрульная машина, на которой Тотилунг подвезли как можно ближе к засвеченной телефонной будке, должна стоять справа от проулка. Квартал как будто просыпался – заканчивалась сиеста.
Сдвинув рычажок на последнюю, немаркированную отметку, он бросился бежать.
Выскочив из проулка и увидев перед собой людей, он перешел на шаг, заставляя себя двигаться как можно медленнее. Правую руку он держал в боковом кармане ветровки, чтобы спрятать выпирающий пистолет. Пройдя так шагов двадцать, он услышал за спиной глухой вибрирующий гул, какой бывает при землетрясении. Люди вокруг вздрагивали, оглядывались по сторонам, тыкали куда-то вправо пальцами. Он скопировал их движения из страха выделиться из толпы чем-то еще, помимо внешности, и увидел, что целых два здания справа от переулка стали вдруг крениться, повалили клубы дыма и пыли. Улица взорвалась криками.
Вскоре крики перекрыл грохот рушащихся зданий, которые сложились как сырой картон, обвалились щебнем и трупами.
С этого момента и до заката время было нарезано на бессвязные картинки, и он сам не мог бы сказать, внешняя ли это реальность или отражение его внутреннего состояния. То он вдруг стоял на перекрестке двух проходов между трущобами, выблевывая ланч, который съел на веранде постоялого двора у набережной, и с отстраненным любопытством отметил, что его желудок изменил цвет еды. А то вдруг он стоял, прислонившись к прилавку одного из вездесущих уличных киосков, делая вид, что торгуется с владельцем, поскольку мимо проезжала патрульная машина. Но в этих впечатлениях отсутствовала последовательность. Был только фиксированный, приближающийся час, в который он обязан возобновить контакт с внешним миром, а до тех пор он предпочитал его не воспринимать.
Сгустились сумерки и активировали приказ, который он отдал самому себе. Дрожа от слабости, вызванной отвращением, ужасом и тошнотой, он точно во сне добрался до района, где жил Сугайгунтунг.
К половине восьмого до дома ученого оставался всего квартал, и Дональд вновь взял себя в руки. Укрывшись от патрульной машины за разросшимся душистым кустом, он чувствовал, что его сознание заново впитывает и упорядочивает внешние события. Он заново научился, как формулировать связные мысли.
Слишком тут оживленно. Неужели уже откопали труп Тотилунг? Не нужно быть гением, чтобы сообразить, как был устроен взрыв. 
Он опустил руку в карман, почувствовал холод стали. В картридже пистолета оставался почти полный заряд, с каким его выдали из арсенала полицейского участка. Дональд попытался утешить себя: к нему применили самые передовые методы обучения, чтобы натаскать пользоваться как раз таким оружием и побеждать. Единственный выход – перейти в наступление.
Наступление – смятение – помрачение – дробление. Я теперь меньше, чем человек. 
Он осторожно двинулся дальше. Несколько шагов спустя ему пришлось прижаться к стене в тени декоративной изгороди, чтобы его не заметил пеший патрульный с тазером.
Меня ждут. Может, Сугайгунтунг раскаялся в своем признании, передумал и уже не желает уезжать? Я ему не позволю. Не смею. 
Еще полчаса у него ушло на то, чтобы определить, как именно охраняется территория. Помимо патрульных машин, которые тихонько курсировали по каждой из трех главных улиц, семь полицейских стояли на посту вокруг пятиугольного сада Сугайгунтунга: по одному на каждую глухую сторону, пара на воротах, пара у задней калитки. В остальном, как он с облегчением обнаружил, жизнь в квартале, похоже, шла своим чередом. До него доносились обрывки телепрограмм. В доме неподалеку собравшиеся как будто репетировали сцену из традиционной оперы: мужчины пели натужно высокими голосами и били в гонги.
Ну, значит, ему хотя бы не грозит иметь дело не только с охранниками, но и с любопытными соседями.
Уходя сегодня утром из гостиницы, он попросил таблетку транка, подумав, что она станет отличным подспорьем на последнем критическом этапе. Сейчас он проглотил ее, молясь, чтобы его не вывернуло прежде, чем она растворится.
Когда транк подействовал и можно было не бояться, что в самый неподходящий момент у него начнут стучать зубы, он пробрался к декоративно деформированному деревцу, которое заметил сегодня утром и которое нависло над стеной сада Сугайгунтунга. Полицейский, охраняющий эту сторону дома, по-видимому, неизменно проходил именно под ним.
Вот он прошел снова, но на сей раз в основание шеи ему ударили сведенные стопы Дональда. За ними рухнуло все тело, и охранник упал лицом в раскисшую от дождя землю. Он трепыхался всего несколько минут, потом потерял сознание – нос и рот у него забились глиной.
Избавившись от его тазера (бросив в лужу, где оружие разрядилось в облаке шипящего пара), Дональд снова залез на дерево. Там он осторожно прополз по самому крепкому нависавшему над стеной суку и спрыгнул по другую сторону, где его падение смягчил цветущий кустарник. Эта часть сада просматривалась от главных ворот, где под фонарем стояли бок о бок двое полицейских, но они смотрели в противоположную сторону.
Дональд заметил только одно светящееся окно, закрытое деревянными ставнями. Стараясь не попасть в круг света, отбрасываемого фонарем над входной дверью, он подобрался к дому и заглянул внутрь. Сугайгунтунг был один, сидел на низеньком табурете перед столом, заставленным пустыми тарелками и мисками: очевидно, только что закончил ужинать. Открылась дверь, и вошла женщина, которую он видел сегодня утром, чтобы спросить, не пора ли убрать со стола.
Завернув за ближайший угол дома, Дональд зашел с противоположной стороны, спеша воспользоваться тишиной, ведь полицейские очень скоро заметят отсутствие своего коллеги. В задней части дома имелись раздвижные двери, выходившие в сад. Заглянув внутрь, он не увидел ничего, так как в комнате царила кромешная тьма, но стоило ему тронуть дверь, в лицо ему ударил сноп ослепительного света.
На мгновение он застыл, слишком пораженный, чтобы пошевелиться. Потом измученные глаза определили, что свет зажег сам Сугайгунтунг, что ученый узнал его и идет открывать ему дверь.
Сжимая рукоять пистолета, он отступил на шаг, отчаянно надеясь, что никто не смотрит из-за стены в эту сторону.
– Мистер Хоган! – воскликнул Сугайгунтунг. – Что вы тут делаете?
– Вы сами предложили к вам зайти, – сухо отозвался Дональд, кратковременный шок быстро прошел благодаря проглоченному транку.
– Да! Но полиция сказала, что собирается вас арестовать, и…
– Знаю. Я сегодня ударил одного репортера камерой, а Тотилунг жаждет меня депортировать, вот и ухватилась за этот предлог. Более того, у нее появится такая возможность, если вы не погасите свет!
– Входите, – пробормотал Сугайгунтунг, отодвигаясь в сторону. – В доме нет никого, кроме моей экономки, а она почти глухая.
Дональд поспешил протиснуться мимо него внутрь.
Закрыв дверь, Сугайгунтунг опустил деревянные жалюзи, закрывающие комнату от любопытных взглядов.
– Профессор, вы еще хотите того, чего, по вашим словам, хотели вчера? – Тревожно дожидаясь ответа, Дональд держал руку на рукояти пистолета.
Сугайгунтунг поглядел на него недоуменно.
– Вы хотите получить шанс перестать быть ширмой для политиков? – резко спросил Дональд. – Я сказал, что смогу вам это устроить. Для этого я рискнул жизнью. Ну?
– Я весь день об этом думал, – помолчав, сказал Сугайгунтунг. – Наверное, да… Наверное, это как если бы сбылась мечта…
Вдалеке раздался крик, за ним послышался топот бегущих ног. Дональд внезапно почувствовал, что обмяк, как тряпичная кукла.
– Слава богу! Тогда вы должны сделать так, как я скажу. Немедленно. Боюсь, даже сейчас уже слишком поздно, но будем надеяться, что проскочим.
Сугайгунтунг бежал по дорожке, ведущей к задней калитке, у которой стояли еще два охранника, Дональд двигался бесшумно – параллельно ему по мягкой земле. Обернувшись на звук шагов, охранники включили ручной фонарь.
– Скорей, – задыхаясь, протараторил Сугайгунтунг. – Ваш сержант хочет, чтобы вы пошли к той части дома! – Он указал налево. – Кто-то оглушил человека, который охранял там стену!
Полицейские поглядели в указанном направлении: там метались лучи фонариков, чей-то голос пролаял приказ. Оба сразу поверили, что Сугайгунтунг говорит правду, и рванули туда.
Стоило им завернуть за угол, Дональд распахнул калитку и пропустил Сугайгунтунга вперед. Калитка выходила в лабиринт петляющих дорожек, который он разведал сегодня утром. Теперь – направо и вниз к морю.
Что мне делать, если этот паршивец Халяль меня подвел? 
Но пока слишком рано думать про такие ужасы. Дональд, насколько смел, торопил Сугайгунтунга, прислушиваясь, стараясь отвлечься от свиста собственного дыхания и разобрать, нет ли за ними погони. Ничего. Вот они уже выскочили на тихую жилую улочку. Теперь им нужно идти не спеша, время от времени переходить на другую сторону, чтобы их не узнал кто-нибудь из местных жителей, вышедший прогуляться перед сном.
После бесконечного ожидания на перекрестке они увидели впереди такси, которое смогли подозвать. На нем они добрались до набережной и вышли на туристическом пятачке площади, где стояло несколько ресторанов, специализирующихся на жареной рыбе и ятакангских народных песнях. Стараясь идти с толпой, но при этом держаться в тени навесов и ширм, не подходить к мостовой на перекрестках, чтобы не привлекать к себе внимания, Дональд повел Сугайгунтунга в конец набережной, а оттуда – на берег, где днем видел тридцать-сорок рыбацких лодок.
На последнем участке пути сердце билось у него прямо в горле. Он едва не упал в обморок от облегчения, когда увидел, что хотя многие проа уже вышли в море и их огни подпрыгивали на волнах на фоне темной массы Дедушки Лоа, несколько еще стояли, уткнувшись носом в песок, их матросы медленно подтягивались, пересмеивались, передавали друг другу бутылки арака и сигареты. Именно это и обещал Халяль.
– Мой человек должен был договориться, чтобы одно из судов перевезло нас через пролив, – понизив голос, объяснил Дональд Сугайгунтунгу. – Подождите здесь, я пойду его поищу.
Сугайгунтунг кивнул. Его лицо застыло, превратившись в неподвижную маску, словно у него пока еще не было времени осознать последствия своего решения. Дональду не хотелось оставлять его одного, но иного выхода не было: лицо ученого было слишком хорошо известно, и он не мог показаться на глаза дюжине рыбаков.
Халяль пообещал, что на мачте зафрахтованной для них лодки вывесят синий фонарь. Не найдя ни одного такого огонька, Дональд снова занервничал. Впрочем, была одна лодка с фонарем на мачте, хотя он и не был синим. С растущим отчаянием он попытался убедить себя, будто цвет не имеет значения, – может, рыбакам не удалось найти требуемое синее стекло.
Трое мужчин готовили лодку к выходу в море, сворачивали на носовой банке типично ятакангские рыболовные сети и обливали их водой, чтобы они, как только их перебросят за борт, сразу ушли под воду.
Поставив все на слепую догадку, Дональд окликнул мужчину, которого счел шкипером.
– Я ищу пакистанца, Зульфикара Халяля!
Если этот трусливый нарик провалил задание, я его… Но ведь у меня и шанса не будет. Я буду в тюрьме или мертв! 
Шкипер отвлекся от сетей и повернул голову. Долгое время он смотрел на окликнувшего его. Потом поднял с палубы фонарь и посветил прямо в лицо Дональду.
– Вы американец? Хоган? – спросил он.
В первую минуту Дональд даже не понял вопроса: его фамилию шкипер произнес с ятакангским акцентом. Но как только до него дошел смысл слов, мир снова перевернулся с ног на голову. Думая, что в любую минуту из трюма проа может выскочить полиция, он отпрыгнул, одновременно выхватывая из кармана пистолет.
– Это ни к чему! – резко сказал шкипер и рассмеялся. – Я вас знаю. Я знаю, куда вы хотите плыть. К Джога-Джонгу. У него много сторонников среди таких, как я, среди рыбаков. Сегодня одна птичка просвистела, что, если вы попросите о помощи, нам следует ее оказать. Поднимайтесь на борт.

Контекст (24)
Одна из многих идентичных распечаток Салманасара

ПРОГРАММА ОТВЕРГНУТА

Запрос: причина отказа

АНОМАЛИИ В БАЗОВЫХ ДАННЫХ

Запрос: конкретизировать

НЕПРИЕМЛЕМЫЕ ДАННЫЕ В СЛЕДУЮЩИХ КАТЕГОРИЯХ: ИСТОРИЯ, ТОРГОВЛЯ, СОЦИАЛЬНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ, КУЛЬТУРА

Запрос: принять введенные данные

ВОПРОС НЕ ИМЕЕТ СМЫСЛА И НЕ ГОДЕН К ОБРАБОТКЕ

Режиссерский сценарий (34)
В искреннем сомнении больше веры

Норману полагалось присутствовать на грандиозной официальной церемонии, где Рам Ибуса будет подписывать контракты с Бенинским консорциумом, на последовавшей за тем пресс-конференции и на торжественном банкете вечером. А он сдал Ибусу с рук на руки подразделению приема гостей «Джи-Ти» и сбежал.
Он видел, слышал и чувствовал слишком многое. Невзирая на отрадные новости о положении дел на бирже, где акции «Джи-Ти» уже вернулись на уровень, с которого упали после смерти основательницы, и, похоже, продолжали подниматься, невзирая на напускную веселость и ликующие пресс-релизы, невзирая на несущуюся из громкоговорителей специально заказанную «Бенинскую тему» – он не смог вынести атмосферы в небоскребе «Джи-Ти». Слишком много кругом серых лиц, слишком много беспечных масок соскальзывало, когда сотрудники считали, что их никто не видит.
Атмосфера была почти такой же, как в еврейском лагере в тот день, когда Иегова отказался – по собственным неисповедимым причинам – сотворить чудо и уничтожить верховного жреца Дагона.
И это не сравнение, рассудил Норман, а определение. Всеведущий Салманасар подвел своих преданных приверженцев, и они уже почти боялись, что это, возможно, не его вина, а их.
Будь прокляты шайтанские трюки компьютеров! И надо же было Салманасару подвести нас как раз сейчас, когда мои жизнь и надежды вверены его решению! 
Купив по дороге пачку «Бэй Голд», он пошел домой.

Ключ «Спаси и Сохрани Инк.» гладко повернулся в замке. Дверь отворилась, открывая гостиную: не убрано, кое-что из мебели переставлено, вокруг робобара – пустые бутылки вперемежку с грязными стаканами, но в остальном ничего не изменилось.
Сперва он подумал, что тут никого нет. Заглянув к себе в спальню, он увидел, что постель смята, но лишь потому, что кто-то лежал поверх покрывала, а не потому, что в ней спали. Пожав плечами, он закурил только что купленный косяк и вернулся в гостиную.
Тут до него донеслось слабое похрапывание.
Пройдя в бывшую комнату Дональда, он распахнул дверь. Чад Маллиган спал поверх покрывала, борода и волосы у него были спутаны, на нем – ровным счетом ничего, кроме ботинок.
Было чуть больше четырех папа-мама. И как, скажите на милость, можно спать в такое время дня?
– Чад? – окликнул он. А потом повторил громче: – Чад!
– Что… – Веки моргнули и открылись, закрылись, открылись снова и на сей раз остались открытыми. – Норман! Ну, мать твою, вот уж не ожидал увидеть тебя в Нью-Йорке! Э… а который час?
– Больше четырех.
Чад сел, с трудом перебросив ноги через край кровати, потирая глаза и пытаясь подавить чудовищный зевок.
– Оуэау! Извини, Норман – уоуф! Добро пожаловать домой. Прошу прощения, пока я не приму душ, собеседник из меня никакой.
– С каких это пор ты стал спать днем?
Чад кое-как оттолкнулся от кровати, а после продолжал подниматься, пока не стал на цыпочки, распрямил над головой руки, чтобы потянуть онемевшие мускулы.
– Это не привычка, – сказал он. – Просто прошлой ночью я все думал и думал, а потом опять думал и никак не мог заснуть, поэтому к завтраку я надрался. Вот и все.
– О чем же ты думал? И разве ты не знал, что в подушке есть индуктор сна? Он бы тебя убаюкал.
– От индукторов я сны вижу, – сказал Чад. – От спиртного нет.
Норман пожал плечами: ни на него, ни на Дональда индуктор сна так не действовал, но он вспомнил, что одна или две терки, какие у них зависали, жаловались на те же проблемы – вероятность кошмаров.
– Давай вали в душ, – сказал он. – Только ненадолго. Мне нужно с тобой поговорить.
Норману внезапно пришла в голову одна мысль, которая, вероятно, была пустой надеждой, но в настоящем кризисе следовало хвататься за любую соломинку.
– Конечно, – пробормотал Чад. – Но сделай мне одолжение… Закажи кофе.

Пять минут спустя, одетый, с волосами и бородой еще влажными, но расчесанными более-менее аккуратно, Чад забрал дожидающуюся его чашку и сел в кресло Дональда, Норман устроился в своем любимом алюминиевом.
– Завидую я твоему старомодному креслу, – рассеянно сказал Чад. – Если честно, пожалуй, единственное, чему я тут завидую. Удобное. И знаешь, оно и останется креслом, и не превратится вдруг во что-то другое, как какой-нибудь трансформер… Ладно, говори!
– Чад, тебя можно считать самым проницательным на сегодняшний день социологом…
– Дерьмо китовое. Меня можно считать горьким пьяницей. Я достиг той стадии, когда напиваюсь так быстро, что уже не удосуживаюсь идти искать терок, а мне ведь чертовски нравятся женщины. – Одним глотком выпив кофе, он отер тыльной стороной ладони усы.
– Я хочу тебя нанять, – с каменной миной сказал Норман.
– Нанять меня? У тебя, верно, крыша съехала. С одной стороны, я слишком богат, и мне не нужно работать. Я решил, что смогу доконать свой организм вдвое быстрее, чем банковские счета. Я пытаюсь снизить его сопротивляемость до пятидесяти процентов, а если я начну работать, все пойдет насмарку. С другой стороны, я никого не могу заставить меня слушать, и какой тогда толк от моей работы? Будем надеяться, с этим покончено. Выпей, нет, лучше подкурись. Пойдем со мной, снимем пару терок, отпразднуем твое возвращение. Да что угодно отпразднуем!
– У меня практически полная свобода действий по Бенинскому проекту. Ты мне нужен. Оклад сам себе назови.
– Да зачем, мать твою? – Удивление Чада казалось искренним.
Норман помедлил.
– Ну… ты ведь слышал, как Элиу расхваливал Бенинию, да?
– Ты сам тогда здесь был. С его слов выходило, там прямо рай на земле.
– Как по-твоему, я такой чувак, которого легко убедить?
– Ты спрашиваешь, считаю ли я тебя крепким орешком? М-да… Ты им хочешь казаться. К чему ты ведешь? Собираешься продублировать похвалы Элиу?
– Вот именно. Чад, это страна, которая тихонько себе живет посреди всевозможного хаоса. Были другие такие, но они рухнули под напором извне – Непал, Таити, Самоа, – их сожрали или превратили в парки аттракционов.
– А чего еще ты ожидал? Как я все твержу людям, мы – отвратительные существа с ужасными манерами и решительно не приспособлены к выживанию, – процитировал сам себя Чад и невпопад добавил: – Ты получил мое письмо?
– Да, конечно, получил. Я не ответил только потому, что был чертовски занят. А теперь послушай меня, ладно? Вмешательство извне – вмешательством извне, но за пятнадцать лет в Бенинии не было ни одного убийства. У них никогда не было мокеров, ни одного. Они говорят на языке, на котором нельзя сказать, что кто-то вышел из себя, можно только назвать его временно потерявшим рассудок. Всего поколение назад тысячи беженцев иноко и кпала хлынули к ним через границу, но ни одного разногласия на этнической почве между ними и коренным населением не было. Страной управляет президент… Миллионное население – по современным меркам пустяк, но все же довольно много людей, если считать их по головам… а он управляет им как домом, семьей, а не как народом. Это тебе ясно? Боюсь, я не смогу объяснить, в чем тут разница, но я видел, как это происходит.
Похоже, ему удалось достучаться. Лицо Чада – та его часть, которая была видна за бородой и усами – выражало сосредоточенность.
– Одна большая счастливая семья, говоришь? Ладно, верю, но от меня-то ты чего хочешь? С твоих слов выходит, что они и сами неплохо справляются.
– Ты разве не видел ни одного выпуска новостей, где объясняется, зачем нужен Бенинский проект? В небоскребе «Джи-Ти» я видел ролик, который крутит «АнглоСлуСпуТра», и они опустили только вероятность того, что Дагомалия и РЕНГ передерутся над могилой Обоми.
– Ну конечно, я смотрел новости. Но скорее следил за приключениями твоего бывшего жильца Дональда.
Ответом ему было полное непонимание.
– А при чем тут Дональд? – вопросил Норман.
– Это же было в том же выпуске, что и про Бенинский проект!
– Думаю, я весь выпуск не смотрел, только выжимку, которую гоняли в «Джи-Ти». А что такого он сделал?
– Спас Сугайгунтунга от мокера, ни больше ни меньше. Голыми руками убил человека.
– Дональд?!! Чад, ты что, обкурился? И за миллион лет Дональд не смог бы…
– Все гомо сапиенс – дикие звери, и им нельзя давать воли. – Встав, Чад направился к робобару. – Я, пожалуй, выпью пару-тройку коктейлей.
Норман потрясенно тряхнул головой. Дональд? Справился с мокером? Это казалось настолько фантастичным, что он совершенно выбросил Дональда из головы и переключился на собственные проблемы.
– Я ведь буду тебя доставать, Чад, пока ты не поддашься, понимаешь?
– Чтобы я поехал в Бенинию? – Отмерив себе щедрую порцию водки, Чад начал вручную смешивать коктейль, словно не доверял запрограммированным инструкциям. – Зачем? Если тебе нужен консультант-социолог, найди себе кого-нибудь с подходящим образованием. Что я знаю о Западной Африке? Только то, что прочел и видел на экранах. Найми себе специалистов.
– Специалисты у меня уже есть. Мне нужен ты. Повторяю по буквам: Т-Ы.
– Чтобы сделать то, на что они, по-твоему, не способны?
– Перевернуть Бенинию с ног на голову и основательно встряхнуть.
Чад критически попробовал коктейль и добавил еще ложечку ангостуры.
– Слушай, Норман, будь паинькой, оставь меня допиваться до смерти. А я обещаю утешать себя в преждевременной старости, что на каменистой поверхности Матушки-Земли еще есть где-то место, где люди не убивают друг друга и не сходят с ума от жажды крови и вообще ведут себя так, как положено порядочным людям. Я не хочу туда ехать, потому что в глубине души опасаюсь, что просто в такое не верю.
– Вот и Салманасар тоже, – сказал Норман.
– Что?
– Салманасар отверг все до единой попытки, какие мы делали, чтобы интегрировать факты о Бенинии в его представления о реальном мире. Он отказывается принимать то, что мы ему рассказываем о тамошних истории, торговле, культуре, взаимодействии в обществе. Утверждает, что в данных есть аномалии, и поэтому выплевывает нам их назад.
– А вы не можете приказать ему принять данные?
– Если он отказывается, его нельзя заставить проанализировать ситуацию, опираясь на аномальные данные, как нельзя заставить считать, что предметы падают вверх. Мы дошли до ручки, Чад. Весь Бенинский проект основывался на том, что мы сможем просчитывать на Салманасаре каждый его шаг – не только материальное обеспечение, но и образовательные программы, возможные дипломатические кризисы, всю экономику страны вплоть до карманных денег бэбиков на полстолетия вперед. А Сал уперся в эти аномалии – и ни в какую. Но я же по собственному опыту знаю, что никаких аномалий не существует!
Чад смотрел на него во все глаза. Несколько минут спустя он начал хмыкать.
– Конечно они существуют, – сказал он. – Ты только что мне о них рассказывал. Что, не врубаешься? Похоже, у тебя мозги сгнили, Норман. Ладно, ты победил, пусть никто не говорит, что я отказался помочь другу в беде. Потерпи, вот допью, а потом пойду с тобой, и мы вместе навестим Салманасара.
Все еще недоумевая, но убежденный поведением Чада, что тот отыскал трансцендентно очевидное решение, Норман уже собирался ответить, когда зазвонил телефон. Повернувшись с креслом, он нажал на кнопку.
Зажегся экран, на котором возникла взволнованная физиономия Рекса Фостера-Стерна.
– Норман! – взорвался руководитель подразделения проектов и планирования. – Что, мать твою, ты там делаешь? Проспер волосы на себе рвет от страха! Когда тебя не смогли найти для пресс-конференции, он едва в обморок не упал!
– Не страшно, – сказал Норман. – Скажи ему, я нанял особого консультанта.
Он поглядел на Чада, который пожал плечами и развел руками – и свободной, и той, которой держал стакан.
– Ты что, лучшего времени не нашел думать о наборе персонала, черт бы тебя драл? – взвился Рекс. – И вообще, что это за консультант?
– Чад Маллиган. Я сейчас его привезу поговорить с Салманасаром. Организуй ему доступ к прямому голосовому вводу через полчаса, ладно?
– Через полчаса? Норман, да ты, наверное…
– Через полчаса, – твердо повторил Норман и оборвал связь.
– А знаешь что? – сказал Чад. – Все может обернуться довольно любопытно. Я часто думал, что мне стоит познакомиться с Салом.

Прослеживая крупным планом (24)
Ни смысла, ни цели, ни оправдания

Сержант мариновал рядового 019 262 587 355 Линдта Джеральда до последнего, а передавая ему пропуск, сопроводил его угрюмым взглядом.
– Надеюсь, мать твою, в увольнении ты будешь вести себя лучше, чем на базе, Линдт!
– Есть, сержант, – сказал Джерри, который, невзирая на гражданское платье, стоял, деревянно вытянувшись по стойке смирно и устремив взгляд в пространство над плечом сержанта. За время подготовки новобранцев он потерял пять фунтов, и ему пришлось пробить еще одну дырку в ремне слаксов.
– Неудивительно, – презрительно фыркнул сержант. – В душе ты мягкозадый, да?
– Да, сержант.
– Но хотя бы кое-чему ты в армии научился, гм? Ну, не считай это аксиомой. Прежде чем с тобой покончить, мы еще душонку из тебя повытянем и переделаем как надо. Ладно, вали отсюда.
– Разрешите идти, сержант?
– Кругом, марш!

Увольнительную в Лос-Анджелес он получил на неделю позже остальных в своем призыве. В прошлый раз вместо увольнения ему достались тридцать шесть часов исправительной муштры. Он понемногу получил представление о методах армейского воспитания: любой рекрут, «замочивший ботинки» (такое в последнюю неделю было любимое выражение), сразу по прибытии становится козлом отпущения. Это избавляло унтеров от необходимости выбирать такого на свой страх и риск. Считалось, что, видя, как достается бедняге, остальной взвод будет дрожать от страха и соблюдать дисциплину.
При каждых инструктаже и тестировании он получал оценки выше среднего, поскольку был сообразительнее среднего и в лучшей физической форме. Большинство ребят в его взводе были афроамериканцами из штатов, где из-за цвета кожи не могли получить приличной работы, и им не хватало ни средств, ни смекалки, чтобы избежать призыва. Еще была горстка белых из тех же штатов и немало пуэрториканцев, которых также похватал компьютер. Линдт подозревал, что унтера выделили его сообразно негласной директиве сверху, какую издал какой-нибудь расстаравшийся чиновник, чтобы подбодрить остальной взвод: выберите высокого, красивого голубоглазого блондина и возьмите его в оборот, поскольку он не сможет пожаловаться на предубеждение.
Он был единственным блондином на весь взвод.
То, что он был лучше других, не спасло его от худшего обращения.
Тезис и антитезис дают в сумме синтез.
Вместе с остальными он поднялся на борт катера на воздушной подушке, перевозившего солдат с Плавучей базы в увольнительную на берег. Он не испытывал особого энтузиазма, что ему дали немного свободы. Он не испытывал особого энтузиазма вообще не из-за чего, только стремился держаться подальше от неприятностей. Если бы не риск показаться странным, он, наверное, предпочел бы отсидеться в бараке и писать домой.

В том месте, где катеру полагалось подняться по бетонному пандусу на трассу, какие-то ловкачи умудрились натянуть между двух столбов одну-единственную мононить производства «Джи-Ти». Штурман спешил, ведь сегодня вечером ему предстояло еще семь ходок, прежде чем он сам может уйти в увольнение, а потому налетел на мононить со скоростью почти сорок миль в час. Без малейшего усилия нить прорезала кабину, разрубила кристаллические и прочие, не такие крепкие молекулярные связи, едва оставив след в металле и пластике, поскольку они заново слиплись в соответствии с принципом Йохансена еще до того, как воздух попал на поверхность среза и свел на нет естественное сцепление.
Однако привычные нам принципы вселенной с их тягой к разделению частей нередко противятся подобному воссоединению.
По чистой случайности Джерри Линдт обернулся посмотреть на соседа, задавшего ему пустячный вопрос. Мононить прошла настолько быстро, что кожа, мускулы и позвонки в его шее не смогли воссоединиться. Может, это было и к лучшему: он мог бы остаться парализованным из-за повреждений спинного мозга. Но вид собственного тела в привычных ветровке и слаксах (а это было последнее, что с ужасом увидели глаза Джерри, когда его голова покатилась на пол) был куда страшнее адских мук, какие желал ему сержант.
По всей видимости, это было делом рук партизан, а не просто актом случайного саботажа. Немедленно организовали массированную облаву на подозреваемых, и среди двух с чем-то сотен арестованных оказалось не менее четырех подрывников на жалованье у китайцев.
Джерри Линдту это особого утешения не принесло.

Режиссерский сценарий (35)
Ждать, когда вывезут

Уже подведя Сугайгунтунга к лодке, Дональд вдруг испугался, что ученый в последний момент заупрямится. Слишком мало он знал об этом человеке, в чью жизнь ворвался будто стихийная сила. Боится ли он воды? Нет ли у него клаустрофобии, из-за которой его нельзя будет спрятать в трюме?
Но причина заминки Сугайгунтунга стала ясна с первой же его фразой:
– Вы сказали… Джога-Джонг?
– Вот именно! – рявкнул Дональд. – А кто еще сможет спрятать вас от банды, которая сейчас у власти?
– Я… я не сознавал… – Сугайгунтунг облизнул губы. – Я редко в подобные дела вмешиваюсь. Все так странно… такое потрясение. Капитан!
Шкипер поглядел на него внимательно.
– Вы действительно доверяете этому человеку?
О Господи, сейчас они ввяжутся в политические дебаты! 
Дональд напряг слух, не раздастся ли жужжание полицейского вертолета или пыхтение патрульного катера.
– Да, сэр, – ответил шкипер.
– Почему?
– Посмотрите на меня, сэр, и на моих друзей вон там – мы оборванцы. Посмотрите на мою лодку, которой нужна покраска и новый мотор. Маршал Солукарта твердит, что мы, рыбаки, соль нашей страны, ведь мы поставляем драгоценное пропитание, а еще фосфор, без которого наш народ не может быть здоровым и который улучшает наши мозги. А потом он устанавливает бросовую цену на рыбу по двадцать талов за корзину, а когда мы жалуемся, заявляет, что это государственная измена. Нам даже не разрешают оставить лодки и попытаться заработать больше денег на суше. При всем моем уважении к вам – вы ведь доктор Сугайгунтунг, правда? – нашей стране нужны не лучшие дети, а лучшие взрослые, которые смогли бы вырастить лучших детей.
Пожав плечами, Сугайгунтунг подошел к борту лодки. Он поискал, как бы ему забраться на планшир, но там не было ни трапа, ни ступеньки. Бросив последний нервный взгляд через плечо, Дональд убрал пистолет и помог шкиперу втащить ученого на борт.
– Вам придется спрятаться в трюме для рыбы, – сказал шкипер. – Там темно и вонь страшная. Но если мы пойдем к дальнему берегу, нас хотя бы один раз обязательно остановит патруль. Плыть придется очень медленно, и прежде чем мы рискнем подвергнуться обыску, в трюме должно быть достаточно рыбы, чтобы их обмануть.
Шкипер, очевидно, проделывал уже такое раньше, догадался Дональд, когда двое матросов принесли куски старого брезента и быстро и умело завернули в них его с Сугайгунтунгом, чтобы уберечь от воды одежду. Им велели лечь у дальней стенки трюма, где через вентиляционное отверстие поступал свежий воздух. Потом матросы предоставили их самим себе и ушли спускать на воду лодку. Вскоре ее остов завибрировал от неравномерного пыхтения турбин.
В темноте, рассеиваемой только серой полоской, где через решетку вентиляционного отверстия падал свет фонаря на мачте, Сугайгунтунг слабо заскулил.
– Не тревожьтесь, – сказал Дональд, не в силах придать своему голосу хоть сколько-нибудь убедительности.
– Я не знаю, правильно ли я поступаю, мистер Хоган. Я… я, наверное, давно попал в колею… положился на привычку и перестал сам принимать решения.
– Не понимаю, о чем вы… – Тут память подбросила ему обрывок антропологической статьи, прочитанной много лет назад. – Нет… кажется, понял. Вы говорите об обычае. Тот, кто спасает вам жизнь, берет ее взаймы на время.
– Этому меня учили в детстве, а ведь в современных людях осталось еще много иррационального. Я никогда не был близок к смерти, разве что когда подхватил вирус. А это случилось, когда я был еще ребенком. Предполагается, что свое право на свободную волю можно выкупить, сделав что-то, что прикажет тебе спаситель, так?
– Отлично сформулировано. Может, несколько вычурно и старомодно, но на прекрасном английском. – Дональд ответил рассеянно: до него только что донесся плеск сброшенных в воду сетей. В любую минуту трюм начнет наполняться рыбой, которую на них станут сваливать бог знает сколько раз, пока лодка не сможет взять курс на дальний берег пролива.
Сугайгунтунг механически, точно магнитофонная запись, продолжал:
– Я же ученый, я знаю, что, сжигая вулканчик благовоний, никак не можешь умилостивить настоящий вулкан, и все же, когда моя жена зажигала такой для Дедушки Лоа, комнаты наполнялись ароматом, и почему-то я… мне становилось от этого лучше на душе. Это вам понятно?
Дональд вспомнил, как Норман раз за разом выбрасывал деньги, подписываясь на бюллетень ловкачей из Бюро генеалогических изысканий, и кисло усмехнулся.
– Пожалуй, да, – признал он.
– Но видите ли, я все думал и думал… Убей меня мокер, за что бы меня вспоминали? Не за то, чем я горжусь, не за каучуковые деревья и не за бактерии, которые я вывел, чтобы одни одевали, а другие кормили людей. Меня запомнили бы за то, чего я сам не обещал, чего я сам не мог бы сделать! Обо мне стали бы вспоминать как о самозванце, правда? – В его голосе прозвучала мольба, словно Сугайгунтунг отчаянно искал оправдание своему решению.
– Весьма вероятно, – согласился Дональд. – И это было бы нечестно.
– Вот именно, это было бы нечестно. – Сугайгунтунг повторил фразу с каким-то странным пылом. – Никто не имеет права красть чужую репутацию и использовать ее, чтобы поддержать лживое заявление. Это факт. А теперь у меня ведь появится шанс рассказать правду, да?
– У вас будут все возможности, о каких вы только пожелаете.
Внезапно с визгом петель откинулся люк, и в трюм хлынул первый улов мерзко бьющихся рыбин, которые вот-вот умрут в чуждой среде. Последовал второй, потом еще и еще, пока не выросла гора, закрывшая двух беглецов от любого, кто просто заглянул бы в люк.
А перевернуло – неожиданно – желудок Дональду то, что умирали они не беззвучно.
Мир понемногу превратился в темное вонючее ничто.

Он, наверное, задремал, ведь только так возможно было бежать от реальности, поскольку не сразу отозвался на приглушенный оклик шкипера:
– Мистер Хоган! – А потом так же тихо из люка донеслось: – Нам повезло, патрульный катер, который сегодня в наряде, направляется в противоположную сторону, нам видны их огни. Поспешите, мы сейчас сможем высадить вас на берег.
Дональд, все мышцы которого затекли от долгого лежания в неудобной позе, с трудом пробрался через горы склизкой рыбы. К его рукам и ногам льнула чешуя, поэтому он местами фосфоресцировал, как ятакангский призрак на храмовой росписи. Перебросив тело на палубу – ощупью, поскольку шкипер погасил фонарь на мачте, – он развернулся и помог выбраться Сугайгунтунгу. Несмотря на парусину, они промокли до нитки, так как вода, стекая с рыбы, скапливалась на дне трюма, и теперь, дрожа, оба стояли на непрочной палубе.
– Я дал сигнал часовым, которые прячутся среди деревьев, – прошептал шкипер. – Они знают, что мы друзья, и не станут в нас стрелять.
– Что делает ваша команда? – спросил Дональд, увидев, как двое матросов, перегнувшись через борт, нашаривают что-то в темноте.
– На дне есть трос, – сказал шкипер. – Нельзя поднимать шум, включая мотор, а ветер слишком слабый, быстро он нас не понесет… Ага!
Раздался слабый всплеск, – это рыбаки вытащили трос. К тросу они прикрепили крюк, а потом, напрягая мускулы, начали подтягивать корабль к берегу. Небо над головой было затянуто густыми облаками, но Дональд все равно сумел различить границу между черным небом и черной землей. Слева от них, на склонах Дедушки Лоа, будто насмехаясь, перемигивалось несколько огней.
Лодка дернулась, и Сугайгунтунг схватил его за руку, едва не лишив равновесия обоих.
– На берег, быстрее! – приказал шкипер. – Вон уже огни патрульного катера возвращаются.
Дональд никак не смог бы отыскать патрульные огни во множестве огней с рыболовецких судов, усеявших пролив. Однако глупо спорить со знатоком.
– Как вы объясните, что приплыли сюда, если вас остановят? – спросил он.
– Скажем, что хотели избавиться от рыбы-собачки.
– Что это такое?
– Маленькая круглая рыбка, но вся утыкана шипами. От яда в них можно сойти с ума, если о них уколоться. Они не посмеют сойти на берег и искать ее в темноте, потому что она даже мертвая опасна. – Шкипер тронул его за плечо, подталкивая вперед. – Скорей. Если они подойдут поговорить с нами, то неминуемо спросят, почему нам понадобилось столько времени, чтобы бросить в кусты рыбешку!
По совету шкипера, Дональд перебрался через дальний от патрульных огней борт. По колено утопая в мягком песке, он помог спуститься Сугайгунтунгу. Едва коснувшись его, он почувствовал, что ученого бьет безудержная нервная дрожь.
– Прямо в джунгли! – прошептал шкипер. – Вас там встретят. Не бойтесь, не призрак!
И с этой горькой ятакангской шуткой он рывком высвободил из песка и развернул лодку.
Стараясь по возможности не шуметь, не выдать себя плеском, Дональд вывел Сугайгунтунга на сухой берег. Кромка песка оказалась очень узкой, и вскоре за их штанины стали цепляться плети травы, а после и ветки низкого кустарника. Оглянувшись по сторонам, Дональд нашел подобие тропинки и двинулся по ней, Сугайгунтунг следовал в двух шагах позади.
– Стой! – сказали очень тихо по-ятакангски из темноты.
Дональд подчинился так быстро, что Сугайгунтунг налетел на него сзади и вцепился ему в плечи. Теперь Дональд ясно слышал, как у ученого стучат зубы.
И почему он не может воспринимать все спокойнее? Это же, по крайней мере, его собственная страна. Его ведь не схватили и не забросили в другое полушарие, он же дома! 
Но дом, как выяснилось, не менее враждебен, чем джунгли.
Из укрытия вышли один… двое… трое часовых. В темноте можно было едва-едва различить неправильной формы силуэты голов: на часовых были шлемы с инфракрасными визорами. Двое с пистолетами остались настороженно стоять поодаль, а третий с инфракрасным фонарем подошел поближе, чтобы внимательно рассмотреть Дональда и его спутника. Удостоверившись, что это те самые, кого он ждет, он приказал:
– Следуйте за нами! Постарайтесь не шуметь!
Потом они шли вслепую по туннелю из листвы, который петлял и извивался, точно внутренности змеи. Вероятно, это была просека, которую расчистили, а потом подставили подпорки под нависшие ветки деревьев. Свод из лиан и веток и, возможно, натянутого под ними брезента был сооружен так умело, что Дональд ни разу не увидел ни одного проблеска неба. Наконец тропа пошла вверх.
Сугайгунтунг всхлипывал от усталости, и старший в группе несколько сбавил темп, чему Дональд был весьма благодарен. До сих пор он мог кое-как ориентироваться в пространстве, полагаясь на интуицию, но и она уже начинала отказывать: здесь не было ничего, что свидетельствовало бы о внешнем мире и подкрепило бы его догадки. Насколько он мог судить, они двигались в сторону Дедушки Лоа. Может, уже взбираются на склон? Склон поднимался на девять тысяч футов, и было бы нелепо заставлять Сугайгунтунга карабкаться на такую высоту.
Внезапно мужчина впереди жестом приказал им остановиться. Тяжело дыша, они подчинились. Дональд едва различил обмен паролями с еще одним замаскированным часовым. Получив возможность занять мысли чем-то другим, помимо того, что они слишком быстро поднимаются в гору, Дональд сообразил, что хотя по сравнению с полуденным зноем температура резко упала, воздух тем не менее не был холодным – он ощущал теплое дуновение на лице.
– Проходите, – приказал мужчина, ответивший на окрик часового.
Дональд и Сугайгунтунг повиновались.
Еще через несколько ярдов они очутились на небольшой, также укрытой сводом прогалине, одной стороной упиравшейся в крутой склон. В дальнем ее конце чернела дыра, вероятно, вход в пещеру, высотой не более четырех футов. Дональд с первого взгляда определил то, чего ни за что не увидеть наблюдателям с воздуха: стволы срубленных при расчистке деревьев привязали к оставленным, создав не просто искусственный свод, а своего рода маскировочный экран. На пнях сидели восемь или девять мужчин и женщин в камуфляжной военной форме, вооруженных автоматами. Теплый воздух, который коснулся его лица, исходил от печурки в середине искусственной поляны.
Один из боевиков поднялся.
– Мистер Хоган? – спросил он на хорошем английском. – Меня зовут Джога-Джонг. Добро пожаловать в мою ставку. Сегодня вы нанесли великий удар по врагам свободы в Ятаканге. Доктор Сугайгунтунг, ваше присутствие для нас большая честь.
Ученый что-то пробормотал, но Дональд не разобрал слов.
– И хотя у нас тут не роскошный отель, – продолжал Джога-Джонг, – думаю, мы можем предложить вам даже некоторые удобства, учитывая, что вы проведете у нас несколько дней, пока будете ждать подводную лодку, которая вас заберет. Не бойтесь, печурку инфракрасные детекторы не засекут: вон в той пещере иногда выходит на поверхность горячий источник, от которого поднимается теплый газ. Ближайшее крестьянское поселение почти в километре отсюда. На подступах у меня более сотни верных часовых. И, учитывая, как вас сюда доставили, надо думать, вы уже поняли, что у меня много друзей среди простого народа. Садитесь, пожалуйста. Вы голодны, хотите что-нибудь выпить? Сигарету?
Дональд потянул носом воздух. Словно слова Джога-Джонга напомнили источнику о его обязанностях, из пещеры вылетело облачко газа с запахом серы, наводя на мысли об аде.
Но было что-то успокаивающее в приветствии главаря повстанцев. Расслабившись, Дональд мысленно перебрал все, случившееся за последние часы, и, вспомнив вдруг про упущенную мелкую деталь, испугался даже больше, чем когда Сугайгунтунг зажег свет и посветил ему в лицо из-за стеклянной двери.
– Что случилось с Зульфикаром Халялем? – спросил он.
Возникла пауза. Джога-Джонг только пожал плечами.
– Он сказал, что переправа через пролив будет стоить очень дорого! – упорствовал Дональд, в его голос вкрались визгливые нотки. – Я дал ему тысячу талов, а паршивец так и не появился.
– Он солгал, – без тени эмоции сказал Джога-Джонг. – У нас налажен отличный канал связи с вашими соотечественниками, и как только мы узнали о ваших планах, то сами приняли меры. Шесть лодок специально задержались сегодня с выходом в море, и любая из них доставила бы вас ко мне – не потому что экипажи подкупили, а потому что я их об этом попросил.
– Вы хотите сказать, что вообще не было нужды ему платить?
– Верно.
Дональд сжал кулаки.
– Вот сволочной…
– Да, он слабое звено в моей цепи, – кивнул Джога-Джонг. – Я всегда предпочитаю полагаться на моих соотечественников. Но, разумеется, ваши люди считают, что шпионаж грязное дело и что всю грязную работу лучше делать чужими руками. Я доложу о случившемся. У него не будет возможности обмануть кого-то еще.
– Что вы собираетесь сделать? – Дональд был в ярости, ему хотелось услышать про пытки, про медленный огонь, про вырываемые с корнем ногти.
– Достаточно замолвить слово в нужном месте, и его арестуют, – пробормотал Джога-Джонг. – А гонгилунгские тюрьмы далеко не райский уголок… Об этом не тревожьтесь. Вы сделали вполне достаточно, и в конечном итоге его предательство не означает, что ваше мужество пропало втуне.
Дональд со вздохом расслабился, главарь повстанцев, по всей видимости, говорил правду. Он снова оглядел поляну.
– Сколько нам придется ждать? Вам сказали?
– Пока уровень активности морских пиратов не упадет настолько, что у подводной лодки появится шанс зайти сюда беспрепятственно.
– Полковник Делаганти что-то об этом упоминал. Сколько?
– По моим прикидкам, от трех до пяти дней, – невозмутимо ответил Джога-Джонг. – Исчезновение такой заметной личности, как профессор Сугайгунтунг, в любом случае доставит режиму Солукарты массу неприятностей. Надеюсь, им не удастся скрыть правду: одно только подозрение, что он мог уехать по собственной воле, неизмеримо поможет моему делу.
Дональд потер подбородок.
– Гм! Вы уверены, что будет лучше, если новость просочится?
– Определенно, сэр.
– Могли бы вы доставить анонимное сообщение кое-кому в гонгилунгском пресс-клубе?
– Не составит труда. Если уж на то пошло, я сам об этом подумывал, но мне понадобятся имена людей, которые воспримут эту информацию всерьез, а не отмахнутся от нее как от пустого слуха.
– Одну фамилию я вам могу назвать, – сказал Дональд.
– Великолепно! – воскликнул Джога-Джонг, потом помялся и оглядел безмолвно застывших на пнях людей. – Но в данный момент прошу меня извинить. Мне нужно закончить совещание штаба. Позже мы поговорим подробнее, хорошо?
Дональд хмуро кивнул.
Совещание штаба? Почему бы и нет? Так обстояли дела в большем числе стран, чем я мог бы назвать: в России, в Китае, на Кубе, в Южной Африке… Горстка мужчин и женщин собираются в тайном убежище, а потом вдруг выходят на свет и словно по волшебству из подпольщиков превращаются в кабинет министров! Кому, как не мне, знать, как легко и быстро случаются такие трансформации! 
А планировать будущую ятакангскую революцию на пороге вулкана казалось абсолютно, неизъяснимо уместным.

Прослеживая крупным планом (25)
Человек без убеждений

Когда Джефф Янг прочел о западне, в которую попала группа солдат, прибывших на берег с Плавучей базы, он сложил два и два. Партизан, купивший у него алюминофаг, попросил о мононитевой проволоке как раз того типа, какой по случаю имелся на складе при механическом цехе. Очевидно, к нему недавно попала «желтая» газетка, где рассказывалось про ловушки из различных материалов, в частности о том, как маки во Второй мировой войне «спешивали» курьеров-мотоциклистов. Только в те дни использовали фортепьянные струны, а так как струны были толще и разглядеть их было проще, применение их обычно ограничивалось сумерками.
Ему было немного жаль одиннадцать погибших и тридцать одного тяжело раненного солдата. Он предпочитал саботаж, который только расшевеливал людей, как муравьев, чью кучу пнули ногой. Шутка, по сути, не больше.
Правда, в происшествии, из-за которого он охромел, ничего смешного не было…
Прелесть этой нити, представляющей собой одну бесконечно растянутую молекулу, заключалась, разумеется, в том, что почти любой материал она прорезала, как сыр, а ее разрушающая деформация приближалась к теоретическому максимуму. Конечно, она сложна в обращении: нужно надевать рукавицы из мононитевой сетки, иначе попытка потянуть за нее разрежет кожу и мышцы, как бритва.
Размышляя об этом, он придумал совершенно новый способ выводить из строя скоропоезда, метод взрыва коммунальных газовых труб с расстояния, не превышающего двух миль, и устройство, которое позднее обрушило разгонотуннель в Норт-Рокисе.

Контекст (25)
Любимый анекдот Чада Маллигана

Один выдающийся профессор философии вышел на сцену перед своими студентами, взял кусок мела и нацарапал на доске теорему символической логики. Потом он повернулся к аудитории и сказал:
– А теперь, дамы и господа, думаю, все согласятся, что это совершенно очевидно?
Потом он снова посмотрел на доску, почесал в затылке и, помолчав, со временем пробормотал:
– Прошу прощения!
И убежал.
Полчаса спустя он вернулся, улыбаясь до ушей, и победно объявил:
– Да, я был прав. Это и впрямь очевидно!

Режиссерский сценарий (36)
Сдвиг парадигмы

Стоило Норману и Чаду появиться в вестибюле небоскреба «Джи-Ти», навстречу им бросился безымянный сотрудник и затараторил, дескать, их хочет видеть Рекс Фостер-Стерн. Подбежал второй и сказал, что Проспер Рэнкин повсюду ищет Нормана, потом его заметил третий и прибежал сказать, что Гамилькар Уотерфорд спрашивает, куда он подевался.
Рэнкин и Уотерфорд могут и подождать, но Рекс – совсем другое дело.
– Где он? – спросил Норман.
– В бункере Салманасара.
– Мы туда и идем.
– Э… – Сотрудник был явно взволнован. – Кто этот джентльмен с вами, сэр?
– Чад Маллиган, – бросил Норман и оттолкнул его в сторону.
Мальчики подразделения по связям с общественностью сбивались с ног, но Норман улавливал мельчайшие признаки того, что знаменитый имидж корпорации пошел трещинами. Не важно, что в огромном вестибюле ждали своей экскурсии по зданию две группы посетителей – а значит, слухи о том, что корпорация на грани катастрофы, пока терялись за шумихой вокруг Бенинского проекта. Не важно, что бригада «АнглоСлуСпутТры» волокла за собой тележки на воздушной подушке с камерами и прочим оборудованием, чтобы заснять парадный банкет, назначенный на сегодняшний вечер. Не важно, что по вестибюлю, время от времени поглядывая на экран новостей в дальней стене, слонялись репортеры всех мыслимых возрастов и оттенков кожи.
Реальную ситуацию можно было распознать по тому, как перешептывались по углам сотрудники, по тому, как отказался хотя бы улыбнуться иностранному журналисту направлявшийся к выходу член совета директоров, по общей атмосфере напряженности, которую Норман мог практически потрогать руками.
Лифт шел вниз, прямиком на самый последний уровень подземного бункера Салманасара.
Кто-то, наверное, позвонил предупредить Рекса о прибытии Нормана, поскольку, стоило дверям лифта раздвинуться, за ними возникло возбужденное лицо главы проектов и планирования.
– Норман! Ты хотя бы понимаешь, какие проблемы…
– Ты сделал, как я просил? – оборвал его Норман.
– Что? Ну да… Но каких это потребовало трудов и денег! Господи, да нам по твоей милости пришлось отложить уже оплаченное время стоимостью в полмиллиона!
– Лучше уж мелкие проблемы, чем полная катастрофа, правда? И опять же, сколько оттягивает на себя Бенинский проект?
Рекс отер тыльной стороной ладони лоб.
– Я знаю, что ты его возглавляешь, Норман, но…
– Черт побери! Я действительно его возглавляю, Рекс, и выиграть или потерять могу намного больше любого, кроме, пожалуй, самих бенинцев и, может быть, Элиу Мастерса. Что ты нам устроил?
Сглотнув, Рекс уронил руку.
– У вас будет доступ к прямому голосовому вводу команд через… э… шесть минут. Но четверть часа – это максимум, какой я вам выбил, потом пойдет обычное предоплаченное время СКАНАЛИЗАТОРА, а туда я не посмею сунуться.
– И вижу, ты позаботился, чтобы убрать отсюда туристов.
– Твое бывшее подразделение от этого на стену лезет, но что мне было делать? Я-то ведь не знаю, о каких тайнах компании вы тут будете болтать, правда?
– Чад! – Норман повернулся. – Пятнадцати минут тебе хватит, или хочешь, чтобы я пошел к Рэнкину и отменил время СКАНАЛИЗАТОРА?
Чад, любопытный не меньше любого зеваки с улицы, тем временем обходил устройства Салманасара. Кое-кому из сотрудников за пультами от его пристального интереса было явно не по себе.
– Что? А! Да, если я не смогу уломать его за четверть часа, то значит, я не те выводы сделал.
– Мистер Маллиган, вы утверждаете, будто за пятнадцать минут способны решить проблему, которая уже неделю не дается нашим лучшим программистам? – Судя по голосу Рекса, от утвердительного ответа он, пожалуй, взорвется от ярости.
Чад закончил изучать внешние устройства Салманасара и лениво повернулся к Рексу.
– А вы кто такой? – поинтересовался он.
– Фостер-Стерн, вице-президент, отвечающий за проекты и планирование. Этот бункер – в ведении моего подразделения.
– Ага. В таком случае вы можете сэкономить часть оставшихся пяти минут, чтобы проверить для меня информацию, которую дал мне Норман, и выяснить, не упустил ли он чего-нибудь важного.
Это новый, совсем другой Чад Маллиган, с удивлением осознал Норман. Он и раньше слышал в голосе Чада презрение, но оно всегда было жгучим, едким от разочарования и неудач. Теперь же это холодное презрение било прямо в цель: так способен говорить человек, распоряжающийся подчиненными, управлять которыми возможно только с помощью сарказма и оскорблений. Подтекст был совершенно очевиден: «Я лучше тебя».
Даже осанка Чада изменилась. Исчезла понурость человека, смирившегося с поражением, пообещавшего допиться до смерти и отказаться от своих амбиций. Его тело будто звенело от напряжения, а глаза горели, словно он изготовился к потрясающему поединку и на пятьдесят один процент уверен, что выйдет из него победителем.
Как будто с тех самых пор, как мы познакомились, он вечно выделывался и притворялся, а теперь об этом забыл и снова стал самим собой. 
А Чад Маллиган, когда был самим собой, производил впечатление намного более сильное. Презрительная складка губ, пальцы, пронзающие воздух, словно высекая материал для отрывистых приказов, аура властности, собирающаяся вокруг него, когда один за другим к его аудитории присоединялись все новые сотрудники. Вопрос – ответ. Вопрос не понят, ответ оборван свирепым взглядом. Сотрудники запинаются и заикаются в желании поскорей помочь…
Норман едва слушал. Его недоумение было тем более полным, что совершенно неожиданным. Он рискнул все свои чаяния возложить на человека, которого, оказывается, совсем не знал, и теперь мысль о том, что у него в руках выигрышный билет, никак не укладывалась в голове.
Где же я видел подобную трансформацию раньше?.. 
Сочетание слов «оказывается, совсем его не знаю» породило цепь ассоциаций, а та привела к ответу, на первый взгляд нелепому: Дональд Хоган.
Но факт оставался фактом. Ведь Дональд случайно и на короткое время тоже раскрылся: когда проявил вдруг лихорадочный интерес к забавной и потенциально важной детали, которую можно потом подставить – как недостающий кусочек головоломки – в поразительную новую картину событий. Вот так Дональд вдребезги разнес представление о нем Нормана, словно реальный человек протянул вдруг руку из-за его спины и разбил кривое зеркало, в которое он до того предпочитал смотреть.
Голыми руками убил мокера? Только не Дональд. Только не это безмятежное ничтожество, которого я десятки раз подзуживал и пытался вывести из себя в бытовых перебранках! 
Его передернуло от представшей перед его мысленным взором картины: он раздразнил своего квартиранта, и вот его тело лежит на полу в луже крови. Усилием воли он заставил себя вернуться к настоящему.
– Осталась одна минута, да? – говорил Чад. – Тогда прокрутим еще раз всю процедуру. Я произношу ключевое слово «вопрос», и это включает устройство конвертирования ответа Салманасара. Если это не срабатывает или ответ меня не устраивает, я должен дать команду «остановить» или «отменить» в зависимости от того, хочу ли я вернуться к прежней теме или перейти к другой, верно?
Слушатели разом кивнули.
– Что мне сказать, если я хочу, чтобы он принял новые данные?
Полное недоумение на лицах. Наконец Рекс сказал:
– Ну, мистер Маллиган, думаю, вам на самом деле не следует…
– Заткнитесь. Что я должен сказать?!!
– Вы должны сказать «постулировать», – неохотно ответил Рекс.
– Это для гипотезы! Что я должен сказать, чтобы действительно заставить его принять их?
– Ну, понимаете, программирование его свежим материалом на вербальном уровне не предусмотрено, поэтому…
– Мистер Фостер-Стерн! Будете ставить мне палки в колеса, я сию минуту скажу Норману, пусть идет договаривается об отмене времени СКАНАЛИЗАТОРА, а вы ведь этого не хотите, правда?
Рекс сглотнул так, что подпрыгнуло адамово яблоко у него на шее.
– Вам надо будет сказать: «Повторено трижды подряд», – слабо выдавил он.
Чад было воззрился на него недоуменно, потом расплылся в улыбке.
– Черт! Похоже, в этом чудовищном зиккурате у кого-то все-таки было чувство юмора! Но готов поспорить, что тот, кто это придумал, долго тут не продержался.
Техник, стоявший у печатного устройства Салманасара, крикнул:
– Допуск, эр… Время голосового ввода команд пошло!

Знайте – истина в том, 
Что повторено трижды подряд! 

Этот дурацкий отрывок из «Охоты за снарком» вертелся в голове Нормана, пока он наблюдал, как Чад со сводящей с ума медлительностью подходит к микрофону. Тут он сообразил, что сравнение Чада с готовящимся к поединку чемпионом было верным. Для Чада это был уникальный случай, единственная, по сути, трудность, попытка преодолеть которую могла бы заставить его отказаться от навязанной самому себе роли растерявшего иллюзии циника.
– Салманасар? – сказал он в микрофон. – Привет, Сал. Меня зовут Чад Маллиган.
Норман и раньше слышал голос Салманасара, но при этих звуках его всегда пробирала дрожь, и не потому, что он принадлежал существу, кардинально отличному от человека, а потому, что пробуждал слишком много ассоциаций. Этот голос был синтезирован на основе модуляций речи известного оперного баритона и обладал довольно приятными интонациями.
Но певец был мертв, покончил жизнь самоубийством, и как раз поэтому слушать бестелесный голос было почти невыносимо.
– Я знаю ваши книги, мистер Маллиган, – сказал Салманасар. – У меня в памяти также есть несколько ваших телеинтервью. Я узнаю ваши голос и внешность.
– Весьма польщен. – Чад рухнул в кресло перед микрофоном и направленной на него батареей камер. – Ну, полагаю, у тебя нет времени на пустую болтовню, поэтому перейду прямо к делу. Вопрос: В чем проблема с Бенинским проектом?
– Он неосуществим, – ответил Салманасар.
Норман скосил глаза на Рекса. На взгляд невозможно было определить, вызвано ли его лихорадочное беспокойство небрежностью Чада или сознанием того, что использование Салманасара таким образом замедляет молниеносную реакцию компьютера до уровня, близкого к человеческому, и потому теряется драгоценное время. Наделить машину способностью говорить на обычном английском означало, что речь прогоняется через периферийные устройства, которые работали со скоростью в тысячу раз меньшей, чем лазерный светописец.
– Вопрос: Почему?
– Предложенные мне данные содержат неприемлемые аномалии.
– Вопрос: Прав ли я, говоря, что ты не веришь тому, что тебе до сих пор говорили о Бенинии?
Повисла минутная пауза. Рекс сделал полшага вперед, начал уже что-то говорить о антропоцентрических концепциях, которые заставят Салманасара искать ответ по всем банкам памяти.
– Да. Я этому не верю, – объявил искусственный голос.
– Гм… – Чад дернул себя за бороду. – Вопрос: Какие элементы данных неприемлемы? Будь максимально конкретным.
Еще одна, более длительная пауза, в которую Салманасар пересматривал все, что в него когда-либо закладывали по данной теме, и отбрасывал все, кроме самого существенного.
– Человеческий фактор, затрагивающий социальное взаимодействие, – наконец, сказал он. – Затем…
– Остановить, – отрезал Чад. Он снова запустил пальцы в бороду и потянул за нее. – Вопрос: Тебя научили языку шинка?
– Да.
– Вопрос: Представленный тебе словарный запас этого языка принадлежит к числу аномалий, заставивших тебя отвергнуть данные?
– Да.
Программисты и техники начали обмениваться изумленными взглядами. Один или два даже рискнули поднять уголки губ.
– Вопрос: Условия жизни, описанные тебе как наличествующие в Бенинии, относятся к тому типу, который заставляет ожидать от ее населения поведения иного, чем то, о котором тебе рассказывали?
– Да.
– Вопрос: Являются ли политические отношения Бенинии и соседних с ней стран еще одной аномалией?
– Да. – Ответ последовал без тени задержки.
– Вопрос: Является ли политическая структура страны также аномалией?
– Да.
– Вопрос: Максимально конкретно опиши свое использование термина «аномальный».
– Антоним: сообразный, согласующийся. Синоним: не согласующийся, несообразный. Смежные понятия: соответствие, сообразность, конгруэнтность, тождество…
– Остановить! – Чад закусил губу. – Черт бы все побрал, это был неудачный подход… Ага, кажется, я понимаю как… Сал, вопрос: Являются ли аномалией предложенные тебе данные о непосредственно Бенинии или эта аномалия становится очевидной, когда ты рассматриваешь Бенинию в сравнении с другими странами?
– Последнее. В первом случае аномалия того порядка, который мне позволено принимать как аргумент в споре.
– Что это вообще за чувак? – спросил кто-то в нескольких шагах от Нормана.
– Чад Маллиган, – прошептали ему в ответ, и у спрашивающего глаза вылезли из орбит.
– Тогда проанализируй следующее, – сказал, чудовищно хмурясь и уставившись в пустоту, Чад. – Постулировать: Заложенные в тебя данные о Бенинии верны. Вопрос: Что понадобится для того, чтобы согласовать их с остальным массивом известной тебе информации? Иными словами, какие дополнительные предположения ты должен сделать, чтобы принять данные и поверить в Бенинию?
Разинув рот, Рекс дернулся, как марионетка, сделал еще полшага вперед. Норман увидел, как во всем бункере, в котором теперь царила мертвая тишина, нарушаемая лишь эхом голоса Чада и гудением мыслительных процессов Салманасара, по лицам расплылось изумление.
Совершенно очевидно! 
Пауза, однако, все тянулась, тянулась и тянулась, пока не стала невыносимой. Еще секунда, подумал Норман, и он закричит. И…
– Что на население воздействует сила неизвестной природы, заставляя его отклоняться от известных моделей человеческого поведения в сходных обстоятельствах в ином месте.
– Сал, – вполголоса сказал Чад, – такая сила существует, и в настоящее время ее изучают эксперты, чтобы установить ее природу. Повторено трижды подряд!
Он повернулся вместе с креслом на сто восемьдесят градусов и встал на ноги. Только тут Норман увидел, что, несмотря на холод в бункере, с его лба градом катится пот и на бороде образуются сверкающие капли.
– Ладно, – устало сказал Чад. – Попробуйте спросить у него теперь.
Напряжение разом спало. Незнакомый Норману программист метнулся к освобожденному Чадом креслу и протараторил в микрофон вопрос. Раздался ответ:
– Прогнозируемые дивиденды по Бенинскому проекту будут равняться…
– Остановить.
Программист поднял глаза на Рекса.
– Думаю, ему удалось, сэр! – воскликнул он.
– Кто-нибудь, принесите мне выпить! – крикнул Чад Маллиган.

Прослеживая крупным планом (26)
Всему свое время

На расставленных друг над другом рядами мониторах снова и снова гоняли пленки с записью рапортов различных патрульных машин лондонской полиции. Записи крутили ради компьютера, отвечающего за предотвращение преступлений, который отметил одну пленку и, снабдив ее кодовым номером, отправил сержанту-детективу аналитического подразделения.
Код был следующий: 95 (нарушение евгенического законодательства) – 16 (торговля наркотиками) – 01 (женщина) – 22 (вероятный возраст) – 01 (применимо к отдельному индивидууму).
Насмешливо скривив губы при мысли, что нарушение евгенического законодательства может быть совершено отдельным индивидуумом, сержант прокрутил пленку с рапортом до соответствующего места, уже зная, чего ожидать: явно беременную терку засекли в состоянии наркотического опьянения, вызванного действием того или иного препарата, и на случай, если это ягинол, дело полагалось расследовать.
Сержанту показали – это входило в инструктаж – несколько эмбрионов после ягинола. При виде пары-тройки слайдов кое-кто из его курса побежал блевать в туалет. Ему самому удалось подавить позывы, но с тех пор его мучили кошмары, в которых он видел себя отцом такого вот монстра: без глаз или без рук или ног, или хуже того, без самого мозга. На одном учебном слайде – лобная кость черепа была удалена, чтобы показать, что внутри нет ничего, кроме воздуха.
Доктор сказал, что теперь ей нужно быть последовательной. Придется смириться с перепадами настроения из-за маниакально-депрессивного психоза, по которым обычно узнаешь, что с мозголома пора переходить на что-то другое: на ягинол для мужчины или небеременной терки, или на триптин для беременной. Триптин лучше мозголома, трип на нем не так зависит от исходного настроения, но мозголом достать гораздо проще. Самое главное – родить на свет ребенка, который никогда не увидит скучного, мерзкого города под названием Лондон, а только заветную страну чудес, где проводила свою жизнь Мак. Поэтому, когда доктор сказал, что ей нужно выбрать что-то одно и до родов его придерживаться, она решилась на мозголом из страха, что поставки триптина могут прерваться. Препарат был пока еще новым, и она не знала никого, кто варил бы его сам, на кухне.
Но в дни, когда обычный гормональный цикл загонял ее в депрессию, приходилось худо.
Когда полиция явилась в многоквартирный небоскреб, где они с Роджером делили квартиру с еще одной парой по имени Сью и Тед, она была в дауне.
Двум навестившим ее констеблям совсем не хотелось самим делать свою работу. Приблизительно это они и сказали открывшему дверь Теду – большинство людей ничего иного от них и не ждали. В худшем случае кровожадный фуззи-вуззи обыскал бы квартиру, забрал бы жильцов, потом пришлось бы платить штраф и аскать по знакомым на дозу. Но констеблей ломало заморачиваться: им хотелось только убедиться, что беременная терка, известная Комитету по евгенике и соответствующая описанию в рапорте патрульной машины, не сидит на ягиноле и не собирается подарить городу дефективного ребенка.
Мак услышала, как Тед говорит:
– Нет, разумеется, она этого не делает. Не такая уж она дура.
– Надо все-таки взять ее прокатиться, чувак. К доктору, не более того.
Мир был сосредоточием перекатывающихся эхом красок, по большей части тусклых – в цветовой гамме дерьма. Мир был сосредоточием щекочущих запахов, от которых у нее текло из носа и слезились глаза. Мир был сосредоточием неизвестных опасностей, покрывавших ее кожу ползучими поцелуями невидимых холодных улиток.
После полицейские пришли к выводу, что она, наверное, пыталась спрятаться, но открыла не дверь шкафа. А окно.
На двадцать седьмом этаже над неподатливым асфальтом скучного, мерзкого города под названием Лондон.

Режиссерский сценарий (37)
На базе

Дональда и Сугайгунтунга положили на надувных матрасах у входа в пещеру, служившую одновременно оружейным складом и коммуникационным центром. Спрятанные за выступом скалы, тут стояли телевизор и целая миниатюрная студия радио- и телефонного оборудования. Но включать его следовало осторожно: вулкан в состоянии замаскировать тепловое излучение, но не предательские сигналы электронного оборудования.
Ранним утром, когда Дональд очнулся от не принесшей ему отдыха дремы, Сугайгунтунг вертелся и метался на своем матрасе, зубы у него стучали. Встревожившись, Дональд пощупал ему лоб. Кожа у ученого была горячая и сухая, и он пожаловался, что его тошнит.
На его возглас откликнулась девушка в тускло-зеленом походном обмундировании, которая раздела Сугайгунтунга, налепила на него тестовые наклейки с микроорганизмами и измерила температуру.
– Мы это называем тропической лихорадкой, – наконец сказала она. – Все, кто сюда попадает, ею болеют. Она не опасна.
– Разве нельзя ему чего-нибудь дать? – спросил Дональд.
– Тут у нас нет больницы, только походный лазарет, – с оттенком грусти ответила девушка. – Я могу дать ему жаропонижающее и максимальную дозу аскорбиновой кислоты. Но здесь нужен специальный препарат, железистый гидрат хлора с каким-нибудь производным аспирина, а у нас ничего такого нет. Разумеется, я узнаю, нельзя ли получить его из Гонгилунга.
– Долго это продлится?
– Дня три, может, четыре. Но иммунитет потом установится надолго. – Девушка нисколько не собиралась щадить круглоглазого. – Иногда на второй день наступает бред.
К тому времени Джога-Джонгу уже сообщили, и вскоре заспанное лицо революционера возникло в отверстии пещеры. Рапорт девушки он выслушал, кивая.
– Укройте его потеплее, следите, чтобы ему было удобно. Пусть как можно больше пьет, – сказал он. – Даже к лучшему, что это случилось именно сейчас. Ему все равно отсюда некуда идти.

К вечеру первого дня Дональд уже жалел, что не привез с собой свой запас транков. Они бы помогли сейчас сохранять спокойствие. Если верить тестовым полоскам, которые налепила на него медсестра (впрочем, он и без них был в этом почти уверен), лихорадка, терзавшая сейчас Сугайгунтунга, обошла его стороной, однако его снедала другая – нетерпение. Джога-Джонг скорее всего это заметил, но даже в убежище среди джунглей у революционера было полно дел, поэтому было уже сильно за полдень, прежде чем, освободившись, он обратился к Дональду с чисто ятакангской вежливостью.
– Вы не привыкли к ожиданию, мистер Хоган, – это сразу видно!
– Сам не знаю, к чему я привык, – вздохнул Дональд. – До недавнего времени я занимался по большей части никчемной рутиной, которая до тошноты мне надоела. А потом вдруг меня подхватило и забросило в этот хаос. И происходит тут все в таком темпе, что за десять дней от новой работы меня стало тошнить больше, чем от моей прежней за десять лет.
В дальнем конце прогалины появился, но не посмел подойти ближе один из молодых лейтенантов Джога-Джонга, в руке у него был меч, на острие которого была насажена мертвая змея. Показав рептилию начальнику, он отсалютовал и получил в награду одобрительную улыбку.
– Это была очень ядовитая змея или что-то в таком духе? – рассеянно поинтересовался Дональд.
– Нет, не ядовитая. Напротив, деликатес. Мы не слишком роскошно тут живем.
– Деликатес! – Дональд едва не вскочил на ноги. – Ну, если вы так говорите, наверное… – Он отер лицо, ненавидя липкий серный запах из расщелины вулкана, который, как ему сказали, был сегодня особенно активен и приправлял неподвижный влажный воздух поляны испарениями. И ни дуновения ветерка.
– Жизнь у нас тут несколько однообразная, и прошу простить скуку, какую вам приходится тут терпеть, – цветисто извинился Джога-Джонг, и Дональд не смог определить, было это сказано с сарказмом или всерьез. – Я приготовил бы вам какое-нибудь развлечение, может, взял бы вас с собой в небольшую вылазку, но в настоящее время настроения в обществе нам не благоприятствуют, к тому же не следует рисковать таким ценным человеком, как вы.
Дональд задумался над его словами.
– Вы из-за… из-за настроений в обществе тут застряли? – спросил он наконец.
– Совершенно верно. Предполагалось, что я, сразу как высажусь, начну работать открыто. Мою революцию поддерживают многие среди простых людей, пусть и не среди состоятельных. Оппозиционная партия не имеет в Гонгилунге большого веса, хотя ряд групп – рыбаки, как вы уже знаете, ряд интеллектуалов и в особенности строительные рабочие – на моей стороне. На более отдаленных островах в наших руках администрация целых селений, и я надеялся развернуть масштабную освободительную борьбу и, если потребуется, объявить о независимости и выдержать осаду. К несчастью, заявление об оптимизации вынудило меня отложить эти акции. Конечно, благодаря тому, что сделали вы, ложь будет разоблачена, и последующее затем возмущение народа послужит искрой, которая разожжет пожар революции.
Он говорил так, словно его соображения подкреплялись компьютерным анализом Салманасара. Тут Дональд сообразил, что, возможно, так оно и есть: вашингтонские компьютеры должны были как минимум досконально проанализировать его шансы, прежде чем согласиться на его переброску сюда из Штатов.
– Скажите честно, если правительство Солукарты не вырыло бы себе яму, вы правда начали бы гражданскую войну?
Джога-Джонг пожал плечами:
– Уверен, моя работа продвигалась бы медленнее, растянулась бы на более долгий срок, и вероятно, пришлось бы заплатить дорогую цену. Но какова она, цена свободы?
– А какова она, цена жизни? – горько возразил Дональд.
– Я родом из страны, где человеческая жизнь веками не стоила ни гроша, – сказал Джога-Джонг. – Я знаю, какова цена моей. Но каждый должен сам устанавливать себе цену и заставлять других ее принять.
– Большинству такой возможности не представляется, – пробормотал Дональд.
– Я не совсем расслышал, что…
– Я сказал, большинству такой возможности не представляется! – огрызнулся Дональд. – С моего прибытия какие-нибудь новости из Гонгилунга были? Говорилось что-нибудь про взорванное здание?
– Взорванное здание? В сводках сообщалось, что несколько домов рухнули в результате взрыва, но было сказано, что в этом повинен газ в канализационных трубах. Мы часто находим там карманы метана, которые можно поджечь.
– Дерьмо китовое. Мне пришлось прибегнуть к бомбе, чтобы избавиться от назойливых полицейских. – Дональд уставился на свои руки. – Сколько человек погибло?
– Не много, – помолчав, ответил Джога-Джонг. – Семнадцать-восемнадцать, кажется, так мне доложили.
– Среди них женщины и дети? – Голос Дональда оцарапал его собственный слух.
– Только женщины и дети, – сказал Джога-Джонг. – Этого следовало ожидать. Мужчины были на работе. – Подавшись к Дональду, он ободряюще обнял его за плечи. – Не расстраивайтесь. Думайте, как я, думайте, что они умерли за дело освобождения своей страны.
– Они умерли не за мое дело. – Дональд стряхнул руку.
– За дело, которое у наших стран общее, – нажал Джога-Джонг.
– Это верно, – сказал Дональд. – У вашей страны, у моей, у любой другой в мире дело одно и то же. А делают они следующее: хватают по призыву людей, которым на данную страну наплевать, и посылают их убивать женщин и детей. Да, это дело каждой страны на Земле! И знаете, как я называю это дело? Я называю это вонючей алчностью чистой воды!
Повисло короткое молчание, которое наконец холодно прервал Джога-Джонг:
– Странно слышать такие слова от американского офицера!
– Я не американский офицер. Мне присвоили звание, потому что это было удобным средством шантажа, с помощью которого меня принуждают повиноваться. Если как «лейтенант Хоган» я откажусь выполнять приказы, меня можно арестовать и потихоньку отдать под трибунал. А в остальном я очень скучный, самый обыкновенный чувак, у которого была одна буржуазно скучная жизнь и которому дали другую, вбив ее в него такими методами, которые ему и в кошмарном сне бы не приснились. Первая, моя собственная жизнь мне со временем приелась, а в той, какую мне навязали, меня тошнит всякий раз, стоит мне взглянуть на себя в зеркало.
– В моей стране, – сказал Джога-Джонг, – мужчина, который думает как вы, рано или поздно воссоединяется со своими предками. Или воссоединялся в былые времена. Сейчас узурпатор Солукарта скопировал ваши христианские обычаи и закрыл такой путь к бегству. Думается, в этом – причина того, откуда у нас столько мокеров.
– Как скажете. – В прошлой жизни, всего месяц назад, такая гипотеза возможно заинтриговала бы Дональда, а сейчас он только пожал плечами. – Но я пока еще не дошел до суицида. По крайней мере, я могу утешать себя мыслью, мол, что бы я ни сделал, я помог разоблачить ложь, а я начинаю думать, что ложь – один из худших человеческих пороков. Хуже нее только убийство. И по моему опыту мы равно преуспели и в том, и в другом.
– Я убил многих, и еще большее число были убиты у меня на глазах по моему приказу, – сказал Джога-Джонг. – Такую цену приходится платить, дабы получить то, чего мы хотим.
– Это не мы хотим, нас просто убедили в этом лжецы, более умелые, чем мы.
На лице Джога-Джонга застыло неодобрение.
– Прошу простить меня, мистер Хоган, – сказал он, вставая. – Я больше не вижу смысла продолжать этот разговор.
– Значит, нас теперь двое, – согласился Дональд и отвернулся.
Следующий день походил на предыдущий, только, как и предупреждала медсестра, Сугайгунтунг на несколько часов погрузился в бред. Дональд сидел рядом с ним в пещере, слушая бессвязные фразы на ятакангском, и их гипнотический эффект то и дело наводил его на собственные размышления, а иногда убаюкивал. Однако вечером гонгилунгский рыбак, рискуя жизнью, привез из города необходимое лекарство, и к тому времени, когда Дональд решил, что готов уснуть, бред ученого прекратился.
Следующий день походил на первый.

И следующий тоже.

Прослеживая крупным планом (27)
Как становятся мокером

Филип Питерсон весь вечер мрачно слонялся по квартире. Его мать пригласили на одну эдакую вечеринку… ну, такие вечеринки, на ее взгляд, совсем не подходили для ее сына, который еще не успел пресытиться и очерстветь, как его старушка-мама. Поэтому он сам устроил вечеринку для одного себя: начал с трех «отверток», потом вскрыл коробку косяков. Трава уносила ввысь, алкоголь давил к земле, а столкновение в организме этих двух субстанций подарило ему приятное ощущение: казалось, и он тоже вот-вот полезет в драку или займется сексом или чем-то столь же важным.
Около одиннадцати папа-мама он позвонил знакомой девушке, но ее не было дома. Потом он поставил пару любимых зок-записей (из тех, какие Саша предпочитала в своей квартире не слышать) и сам с собой танцевал в гостиной.
Из-за темных окон стала подкрадываться летаргия, которая ему была совсем ни к чему, поэтому он принял Сашину таблетку «просыпайся», достав из заначки, которую она хранила в ящике стола у изголовья кровати, но стимулятор только помешал ему заснуть, но совсем не оживил. Филип сел в кресло и, погасив свет, снова стал слушать зок. В темноте игра красок казалась еще более живой и яркой, он чувствовал, как его затягивает в цветной водоворот. Одежда стала сковывать его движения, поэтому он стащил ее и раскидал по ковру, вышагивая по нему повторяющимися эллипсами. Наконец он проголодался и пошел посмотреть, что есть сегодня в меню, и вскоре выбрал свое любимое блюдо: холодное жаркое на ребрышках из настоящей говядины с салатом, которое заказывал обычно, когда Саша уходила из дома.
(Впоследствии обратили внимание на набранный им код «очень слабо прожаренное» и говорили всякие умные вещи о символике мужественности.)
Он сидел совсем один, нарезал маленькими кусочками мясо, накалывал на вилку салат, когда – приблизительно в пять минут четвертого антиматерии – замигала лампочка двери подъезда, показывая, что кто-то воспользовался ключом от фирмы «Спаси и Сохрани Инк.», закодированным на его квартиру. Поднявшись, он выключил запись, которую смотрел за едой, и встал у двери.
Когда открылась входная дверь, в коридоре зажглась люстра, осветив хихикающую Сашу: лиф ее платья был стянут до талии, и чудесные округлые груди подставлены жадному рту чужого мужчины, которому она все говорила: «Шшшш» и «Подожди минутку», а еще: «Давай не будем шуметь, мы же не хотим разбудить моего сына».
Шаг вперед он сделал после того, как открылась дверь гостиной, но перед тем, как в ней зажегся свет, тем же ножом, которым нарезал мясо, распорол платье Саши. Материал разошелся с приглушенным писком, а кожа вдоль спины от правой лопатки до ягодиц – с воплем. Свет. Чужак, уже отвлекшись от своего поклонения зрелой женственности, пробормотал: хватит, какого хрена…
Филип сказал:
– Что ты делаешь с моей матерью моей матерью моей матерью?
И с каждым повторенным словом раз за разом одинаково дергал правой рукой, в которой по чистой случайности держал очень острый нож для мяса. На третьем повторе чужак закатил глаза, выпучил их и лег на пол, обеими руками зажав истыканный живот.
Высокий визгливый голос звенел, метался между стенами и потолком. Филип выключил слух и задействовал глаза, которые теперь снова привыкали к свету. У двери стояла довольно красивая женщина, правда, уже не первой молодости, но совершенно голая, если не считать лоскутов, которые она к себе прижимала. Не в силах противиться влечению, он подошел к ней, выпустив то, что его рука, кажется, сжимала в этот момент, а когда женщина увернулась от его губ и упорно мерзко разевала рот, он насильно зажал его пальцами. Некоторое время спустя она перестала противиться и позволила ему делать, что он хочет, и сделал он это с большим энтузиазмом, потому что кто-то/когда-то/где-то снова и снова ему не давал по совершенно нелепой причине, дескать, он еще слишком маленький лапушка. Разумеется, я не маленький. Вот сейчас я ведь это делаю, правда?
Но после первого раза радости от нее не было уже никакой поэтому он пошел искать другую партнершу в которой было бы чуть больше жизни и нашел цветную терку которую сцапал в лифте и которая недостаточно громко кричала а потом он попытался заняться тем же с ее белой подружкой ключ от квартиры нашелся в кармане цветной но его застали когда он втаскивал белую обратно в квартиру и стоило ему выйти поискать следующую фузи-вузи его зафьюзили но было уже слишком поздно.

Контекст (26)
Самому себе по случаю моего двадцать первого века

Я создал себя в стерильной больничной палате.
Уверен, как и сам я, акт был опрятен и чист.
Кровь, боль или экскременты? Я, право, не помню.
Я предпочел оттуда свалить
И пошел в школу узнать, что я одобряю.
Потом я работу нашел, и заработал наличности чуть,
И девчонку нашел. Ночами мы занимались любовью.
Однажды, наверно, я в прах обращусь,
Но эту мысль я гоню от себя.
Заботясь о том, чтобы нравиться завтра себе,
Тщательно ныне блюду прочтенные мне предписанья:
Три свою кожу, чтоб ее запах унять,
Тальком присыпь, лосьоном помажь, коль сухая она…
Но стоит ее поцарапать – и, МАТЬ ВАШУ, мне больно,
кровь из меня идет!

Режиссерский сценарий (38)
За деньги не купишь, но, попросив, получишь даром

– Спасибо, – сказал Чад.
Норман едва поверил своим ушам.
– За что, черт побери? Борода Пророка, да это я должен ноги тебе целовать! Я тебе обязан…
Тут он внезапно умолк, слишком много людей стояло вокруг, чтобы сказать правду. Сказать, что Чад не гарантировал запланированные для Бенинии вложения, а спас проект, а вместе с ним все, что сам Норман вложил в эту идею, – вот за что ему хотелось поблагодарить Чада. Но президентский этаж небоскреба «Джи-Ти» кишел высокими гостями, включая представителей Государства, которое в лице Рафаэля Корнинга надзирало за ходом проекта. Нормана осаждали госчиновники, сотрудники корпорации и просто знакомые, пока он не почувствовал, что его рвет на части стая собак. Он даже не получил удовлетворения, рассказав добрые новости Элиу и Раму Ибусу, которым устроили специальную экскурсию по зданию, – Уотерфорду пришлось послать курьеров, чтобы их отыскать.
Уловив его настроение, Чад догадался и о причине.
– Что, не нравится тебе, во что твою жизнь превратили, а? – криво улыбнулся он. – Ты – венец творенья, чувак, и тебя от этого тошнит. Но, наверное, придется тебе научиться с этим жить.
– Я и забыл, что такое корпорация, пока не вернулся, – признался Норман.
– Меня тусклая бодяга корпоративности минула. Большую часть юности я провел в глухих кущах Академии. Может, это и ввело меня в заблуждение: я возомнил, что если буду кричать достаточно громко, кто-нибудь меня да услышит, ведь в прошлом мои студенты хотя бы делали вид, что слушают, пусть даже и не поступают в соответствии с услышанным… Но, полагаю, придется привыкать к подхалимам.
– Что?
– Ты сказал, что собираешься меня нанять.
– Но… – запнулся Норман. – Но ты же сделал то, ради чего я хотел тебя нанять! Ты вправил мозги Салманасару, и…
– Норман, они же тебя обработали, – оборвал его Чад. – Ты клевый парень, ты оказал мне несколько услуг и так далее, но ты контаминирован. Протри глаза, посмотри вокруг, шестерка!
Не поворачивая головы, он поставил пустой стакан на тележку, которую катил мимо официант, и схватил с нее другой.
– Что говорили все, кто ошивался вокруг Сала, пока мы с ним болтали?
– Хватит под скромника выделываться. Мне это очковтирательство надоело. Тебе оно не идет и удается плохо, – вне себя от злости огрызнулся Норман.
– Ты так взъелся из-за слова «болтали»? Да мать твою! – Чад залпом выпил свой коктейль. – Вбей ты наконец себе в башку. Это же чистая правда! Я никогда не выделывался под скромника, я неизлечимо тщеславен и давным-давно перестал пытаться излечиться. Но не это мне удается лучше всего. Меня просто не приучили думать, что правильный ответ не может быть самым простым. Когда я сказал тебе, что ты контаминирован, я имел в виду именно этот подход, распространенный, как обычный насморк, и настолько же мешающий думать своей головой. Разве никто не тыкал тебя носом в то, что единственная свобода, которую подразумевает свобода воли, это возможность ошибаться? Что, разжевать надо? Сал всего лишь реализовал заложенные в него возможности! Те, ради которых билась команда разработчиков, те самые, о которых они трубили как о колоссальном прорыве, а потом отказались узнавать их, когда воочию с ними столкнулись! Сал сделал в точности то, что делаешь в данный момент ты, и он ошибся так же, как ты. Он…
В этот поток слов гладко, как проволока из мононити, встрял голос Проспера Рэнкина – вкрадчивый, заискивающий и для Нормана противный.
– Мистер Маллиган… или мне, наверное, следует обращаться к вам доктор, да?
– Конечно, докторатов у меня больше, чем блох у собаки. – Чад, моргая, повернулся, и в душе Нормана шевельнулось дурное предчувствие. – Какие еще недомогания я мог бы для вас исцелить, помимо сегодняшней мелкой жалобы?
Рэнкин выдавил неискреннюю улыбку: «Это что, шутка?»
– Я не стал бы называть это мелочью, хотя нам бы не хотелось, чтобы журналисты узнали, как нас заставил поволноваться Салманасар. Мы в неоплатном долгу перед вами за вашу прозорливость и неоценимую помощь, и, чтобы не уходить от темы, мне пришло в голову поинтересоваться, приглашал ли вас кто-нибудь официально на банкет, который мы даем в честь успешного завершения переговоров с Бенинией. Норман, полагаю, вам об этом говорил?
– Нет, никто меня на вашу пивную вечеринку не звал. Да я не в обиде, поскольку тот, кто поставляет вам провизию, в крепких напитках толк знает.
Да заткнись же, дурак. 
Хмурясь, Норман попытался телепатически передать этот приказ Рэнкину, сожалея, что не может рявкнуть его вслух.
Я-то хочу одного: сбежать отсюда с Чадом и пойти с ним в бар. Пьян я или трезв, я бы с большим удовольствием послушал его, чем… 
– Спасибо, – ответил тем временем Рэнкин. – Заверяю вас, блюда у нас на том же высочайшем уровне. Но я собирался спросить вас, не согласитесь ли вы произнести пару слов в завершение банкета. Вместе с доктором Ибуса, доктором Мастерсом и доктором Корнингом.
Ну, давай, скажи же ему, куда он может катиться со своими речами. 
Но мимолетной безумной надежде Нормана не суждено было сбыться. Чад энергично закивал, и в его глазах зажегся огонек, который Норман уже научился распознавать как сигнал опасности.
– Конечно, конечно. Я с радостью скажу пару слов собравшимся. С превеликой радостью.
Если и была надежда от чистейшего облегчения, что все позади и порадоваться банкету, в это мгновение она развеялась. На протяжении всего застолья Норман мрачно сидел между дамой от Государства и женой Рекса. Это место предназначалось для кого-то другого, но он предложил поменяться с Чадом, чтобы тот мог сесть с Рэнкином и Уотерфордом, не нарушая всего плана размещения гостей. Он ковырял еду, смутно надеясь, что какая-нибудь частная беседа выльется в шумную ссору или что Чад напьется в стельку и тогда его увезут под предлогом болезни.
Но мало-помалу его настроение прояснилось. Ну и что, если Чад устроит скандал или кого-то чудовищно оскорбит? Среди присутствующих полно таких, кому головомойка только на пользу. А если выйдет так, что Чад среди всех прочих отчитает и нынешнего главу Бенинского проекта, некоего Нормана Ниблока Хауса…
Да пошло оно. Я это заслужил. Я ох как это заслужил. 
Но, как только позволила вежливость, он оттолкнул тарелку и закурил «Бэй Голд», чтобы смягчить неизбежный удар. В соответствии с древним шаблонным ритуалом Рэнкин, исполняющий обязанности председателя, махнул Рексу Фостер-Стерну, которого назначили провозглашать тосты, и мучение началось.
Рекс выразил сожаление об отсутствии Старушки Джи-Ти, чья прискорбная кончина глубоко потрясла всех ее друзей и подчиненных, и вызвал Рэнкина, который умерил горе по утрате Джи-Ти настоятельными заверениями, что ее кончина ни в коей мере не скажется на Бенинском проекте, которым руководят люди, прозорливость и преданность которых одобрила бы сама Джи-Ти, – дабы одно утверждение не противоречило другому. После этого Рам Ибуса от имени бенинского правительства выразил признательность за обещанный переворот в экономике его страны, которого так ждут его соотечественники, а доктор Корнинг официально благословил подписанные контракты, и Элиу – милосердно кратко – заверил всех, что это большая для Бенинии удача.
Наконец на подиум вернулся Рекс, и Норман спросил себя, почему в этом якобы стремительном новом веке столько часов тратится впустую на всякие празднования и юбилеи. Почему бы не запрограммировать Сала, чтобы он разработал ужатую версию, такую же ритуализированную, но укладывающуюся в пять минут?
– А теперь, к великому моему удовольствию, имею честь представить вам гостя, которого в данном – или в любом другом – собрании представлять требуется меньше, чем кого бы то ни было. Со всем уважением к мистеру Рэнкину или даже к доктору Мастерсу, чьи заслуги неоспоримы, я все же осмелюсь сказать, что имя этого человека известно больше, чем кого-либо из присутствующих. Его вклад помог сформироваться нашему обществу, его многочисленные книги, его бесчисленные статьи, его интервью…
– Вот уж вину за наше общество на меня не возлагайте! – довольно громко сказал Чад, и Рекс залился краской.
– Э… гм… не вдаваясь в детали, могу сказать, что его особое участие в реализации Бенинского проекта оказалось бесценным, и – помимо его высочайших личных заслуг – это еще одна причина, почему мы пригласили выступить сегодня перед нами… э… доктора Чада С. МАЛЛИГАНА!
Он сел, едва-едва успев спастись с подиума: Чад, как заметил Норман, большую часть времени провел, накачиваясь спиртным, и почти ничего не ел, поэтому вышел несколько нетвердым шагом и едва не столкнул Рекса со ступенек. Алкоголь, однако, никак не сказался на его голосе. Как только он открыл рот, техники, записывающие торжественные речи для СКАНАЛИЗАТОРА и собственных архивов компании, поморщились и поскорей сбавили в микрофонах громкость.
– Салманасар, господин председатель, господин посол, все вы, кто сумел пробраться на наш астральный уровень! Я не случайно начал с Салманасара, а не… Уверен, тут есть канал связи, по которому происходящее тут транслируется Салу? Да? Хорошо. Я познакомился с ним несколько часов назад, и это кардинально изменило мое мнение о нем. Раньше я считал, что он похож на все прочие компьютеры, с которыми мне доводилось иметь дело, что он идиот, да, конечно, с огромными возможностями, но все равно идиот, которому все нужно разжевывать и выдавать в час по чайной ложке. Я ошибался. Мои поздравления разработчикам, пообещавшим создать машину, которая сможет принимать сознательные волевые решения. Я страшно рад за доктора Ибусу, который сможет положиться на помощь такой машины – и, вероятно, сам еще не сознает своей удачи. Насколько мне известно, это первое публичное объявление о свершившемся, и то только потому, что я, кажется, первый, кто осознал, что произошло.
Сотрудники корпорации явно зашевелились, в основном ребята из подразделения Рекса. Испытав некоторое облегчение, что Чад взялся говорить по делу, а не выкрикивать оскорбления и не пердеть в микрофон, Норман сел на стуле прямее.
– Кстати, даже к лучшему, что Бенинским проектом руководит Сал, – продолжал Чад. – Не будь у вас кого-то, кто бы за ним присматривал и знал, во что ввязался, вы сами бы не заметили, как отправили целую страну по волнам Стикса в ад. Даже мой друг Норман Хаус, не удостоившийся заслуженных похвал за то, что больше думал о людях, которые там живут, чем о том, как проект набьет карманы акционеров, проглядел одну малость, о которой я только что упомянул, а именно: у Сала развилось свойство, каким обладают только разумные существа и которое известно как «упертость» или, как говорят в Англии, «твердолобость», что кажется мне идеальным термином.
Теперь заерзали члены уже совета директоров. Норман увидел, как Уотерфорд наклоняется к Рэнкину и что-то шепчет ему на ухо. И тут же решил, что, пожалуй, получит в конце концов удовольствие от тирады Чада. Он снова затянулся «Бэй Голд».
– Что делать с тем, кто говорит вам, что вы спятили? Раздражает, правда? Сбивает спесь и заставляет вернуться на землю. Сходное чувство испытываешь, когда какое-то устройство отказывается делать то, для чего оно предназначено.
Но механизм можно отправить в починку или обменять на более надежную модель. Невозможно обменять людей, которые вас раздражают, можно только их избегать, но и это иногда не удается. В Азии огромная масса народу, которая не соглашается с нами настолько упорно, что у нас мозги кипят, и мы по большей части стараемся делать вид, что этих людей не существует вовсе. И жизнь идет своим чередом, пока они не начинают убивать наших сыновей, или топить наши корабли, или делать еще что-то, чего мы не можем игнорировать.
Так, идем дальше. Салу рассказали о Бенинии, и его ответ свелся к следующему: «Я вам не верю!» И такой ответ был чертовски оправданным. Я сейчас скажу вам почему!
Мы живем в богатой, зажравшейся стране, и нам страшно. Мы боимся, что в любой момент, стоит нам свернуть за угол, мы наткнемся на мокера. Мы боимся, что, позвонив в Калифорнию, увидим на экране телефона лицо узкоглазого. Ни с того ни с сего мы можем оказаться в гуще уличных беспорядков, нас бросят в тюрьму без малейшего на то законного основания, помимо того, что мы там были. Кстати, не так давно это случилось с Норманом Хаусом.
Бениния – крохотная, нищая, обанкротившаяся страна, которая на первый взгляд и существовать-то не должна. Но если у них там нет войн, если за пятнадцать лет у них не было ни одного убийства, если в их языке нет слова, чтобы сказать «насилие» – можно только сказать «сумасшествие»… Ну, кто бы поверил в такое, если бы ему однажды упомянули про это в разговоре?
Я бы не поверил. Я сказал бы то же самое, что сказал бы узкоглазому коммуняке, начни он мне расписывать райские кущи в Китае.
Из-за этого – если до вас еще не дошли слухи – я и пришел познакомиться с Салманасаром. Я сейчас не раздаю комплименты, я уже дошел до забрасывания камнями и, уж поверьте, тут есть те, кто заслуживает, чтобы на них вылили ушат китового дерьма за то, что отреклись от своего долга мыслящих индивидуумов. Вы-то, вы сами, как и Сал, тоже сочли тех, кто поставляет сюда информацию о Бенинии, лжецами, вознамерившимися вас одурачить?
Коммунизм не способен построить рай на земле, но он превратил перенаселенный, малообеспеченный Китай в головную боль для подлинно богатых держав. Что-то там срабатывает, и, вероятно, совсем не то, что считают сами граждане этой страны… но не важно. Факты налицо.
Если факты говорят, что вы не правы, значит, ваша теория неверна. Можно изменить теорию, но не факты. Чуваки и терки, разве в школе никто вам этого не говорил?
Даже сейчас… Норман, ты меня слушаешь или заснул? – Чад вперился поверх перил подиума. – Ах да, вот ты где. Тебя трудно не заметить – у тебя генетические преимущества. Как я и говорил, даже сейчас такие номинально разумные личности, как Норман, еще не сделали неизбежного вывода из того, что потребовалось, дабы убедить Салманасара в правдивости докладов из Бенинии. Там что-то происходит, что-то воздействует на ее народ, и ни вы, ни я ничегошеньки об этом не знаем. Норман! Ты хотел меня нанять, а я послал тебя ко всем чертям, а потом ты сам передумал… Ну и что? Я тоже! Наняли вы меня или нет, я хочу знать, что там творится!
Он ударил по кафедре кулаком, и микрофон подпрыгнул.
– Когда следующий рейс в Бенинию, мать вашу растак? Доктор Ибуса, мне нужна виза или я могу поехать просто так? Мне нравится сама мысль о стране, где нет беспорядков, где нет мокеров, где нет войн, где нет еще много чего, из-за чего я отчаялся в человечестве! Пока мне не рассказали про Бенинию, я думал, все до единого такие народы стерли с лица Земли – как случилось с самоа и бушменами, – христианство, огненная вода и самая обычная алчность. Так, все, ненавижу длинные речи. К тому же я выпил лишку. Мне, пожалуй, надо присесть.
Повисло долгое молчание. Наконец по залу пронесся плеск жидких аплодисментов, но скоро затих. Госчиновник слева от Нормана повернулась к нему:
– Что ж, он сказал несколько теплых слов в ваш адрес, мистер Хаус. Уверена, вы их заслужили.
– Я заслужил, чтобы мне мозги прочистили, – резко сказал Норман, вставая.
– Что?
– Я тупица! – рявкнул Норман и ушел.

В гуще событий (15)
За и против

«Дорогой друг
Обращаюсь к вам, как человеку, уже поддержавшему ряд моих смелых начинаний, направленных на восстановление Справедливого, Правого и Естественного Закона Белого Супрематизма. Вы, без сомнения, слышали о том, как прокоммунистические дьяволы в Вашингтоне снова продали наши невосстановимые природные ресурсы банде паршивых черных попрошаек в Бенинии. Я предлагаю…»

«Кстати, об иностранной помощи: думаю, мы по праву можем сослаться на недавно объявленный Бенинский проект, который сочетает в себе высочайшую степень просвещенного своекорыстия с оказанием поддержки тем, кто ее заслуживает. Я сожалею лишь о том, что наша нынешняя администрация предпочла действовать через посредников, а не…»

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЮНГ НАС КРИТИКУЕТ
ОН ОКРЕСТИЛ БЕНИНСКИЙ ПРОЕКТ «НЕПРИКРЫТОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ АГРЕССИЕЙ»

«Ваш совет директоров с удовольствием сообщает, что после ряда мелких начальных затруднений Бенинский проект перешел в стадию активного развертывания. Нами получена полнейшая поддержка бенинского правительства, и по последней оценке Салманасара…»

– Черт побери! Я же на СКАНАЛИЗАТОРЕ видел, что они никогда не воевали… Ни разу. А если у них кишка тонка самим за себя постоять, то они, пожалуй, довольно бесхребетная компашка, и думаю, не следует отдавать…

АКЦИИ «ДЖИТИ» РВУТСЯ ВВЕРХ
ПОТОЛОК ЦЕН 2005 ГОДА ПРОБИТ

«Нечего и думать, это, конечно, затея белых, хотя они и прикрываются паройтройкой своих темнокожих лакеев. В Бенинии они плюют на тела наших отцов, погибших при Шапервиле, Блумфонтейне, в Дюрбан и Уитватерстрэнде…»

– Мои родители познакомились в миротворческих силах. Папа говорит, работа в Бенинии – вроде того, что они тогда делали. Если бы я пошел добровольцем, ты бы…

КАИР КЛЕЙМИТ БЕНИНСКИЙ ПРОЕКТ КАК «СИОНИСТСКИЙ ЗАГОВОР»
ПРАВИТЕЛЬСТВО СПОНСИРУЕТ БОЙКОТ ИМПОРТНЫХ ТОВАРОВ «ДЖИТИ»

«Дорогой президент Обоми,
по телевиденью сказали, что в вашей стране нет мокеров. Мой мальчик Энди был убит мокером, и у меня еще двое милых бэбиков, и я не хочу, чтобы их постигла та же судьба, поэтому, пожалуйста, напишите, как я могла бы…»
– Понять не могу, какого черта мы вмешиваемся в дела другого континента. Будь там все так плохо, мы бы давно уже…

БРИТАНСКИЙ ПРЕМЬЕРМИНИСТР ПРЕВОЗНОСИТ БЕНИНСКИЙ ПРОЕКТ,
В ОСТАЛЬНОМ РЕАКЦИЯ ЕВРОПЫ НАСТОРОЖЕННАЯ, ВРАЖДЕБНАЯ

(ЛОГИКА. Принцип, руководящий человеческим мышлением. Его природу можно вывести, рассмотрев два следующих суждения, каждое из которых люди, причем зачастую одни и те же индивидуумы, считают верными одновременно: «Я не могу, поэтому ты тоже не должен» и «Я могу, но ты не должен».
«Словарь гиперпреступности» Чада С. Маллигана) 

Прослеживая крупным планом (28)
Такая медленная смерть

Эрик Эллерман надеялся, что когда у них выйдет терпение, они хотя бы ему что-то скажут, как-то предупредят.
Не предупредили.
После той первой встречи Жер Лукас и его шестерки выждали три дня. Потом снова подстерегли в скоропоезде, когда он, предсказуемый, как восход солнца, ехал на работу, выслушали его оправдания и велели постараться.
Как? Экономическая безопасность шла в ногу с прогрессом шпионажа: буквально считала каждый листик нового штамма. Об этом заботились с десяток работающих круглые сутки видеокамер, подключенных к компьютеру возле огромных баков гидропоники. Он решил было украсть кусочек листа, выдав это за черенкование. Обрывок он уронил потом в ботинок и попытался пройти с ним мимо ищеек на воротах, но те уловили аромат, испускаемый свежим листом. Хотя охрана поверила его отговорке, дескать в ботинок к нему обрывок попал случайно, но так уж Эрику не повезло, что произошло это как раз в тот день, когда один из отвечающих за орошение техников оказался настолько глуп, что попытался вынести с фабрики целый ствол – по видимости, для личного пользования. После этого охрана некоторое время не верила ничему.
Он объяснил все Жеру, но центровой не стал слушать. Он сказал: «В то же время на следующей неделе, а не то…»
Скопировать генетическую структуру с высушенного листа? Невозможно без оборудования в его лаборатории, а ему не по карману держать молекулярный анализатор Джинс-Уитмена у себя на кухне. Как бы то ни было, каждую пачку с новым штаммом, которая выходила за периметр заграждения, специально облучали радиацией, чтобы она размазала ключевые гены. Пришлось бы купить тысячу косяков, пока не удостоверишься, что получил правильный набор.
С Ариадной он ругался хуже, чем когда-либо, а однажды даже ударил Пенелопу так сильно, что сам испугался. Она же не заплакала от оплеухи, а тихонько забилась в уголок нянчить ушибленное место. Когда он пошел следом и попытался извиниться и утешить ее, она от него убежала.
Он подумал, не обратиться ли за советом к другу, но у него не было друзей. На фабрике к нему и близко никто не подходил с тех пор, как прошел слух, что Ариадна снова беременна. Все настолько его сторонились, что он не мог даже разоблачить эту ложь.
За день до назначенного срока он твердо решил сообщить о случившемся властям и попросить о помощи. Он записался на прием к управляющему, отвечавшему за отдел тектогенетики. Утром управляющий, задумчиво кивая, выслушал его историю. После полудня он вызвал Эрика к себе и велел поговорить по телефону с лейтенантом полиции, который, судя по голосу, был убежден, что Эрик все выдумал, лишь бы привлечь к себе внимание.
– Нет, разумеется, я не видел, какие на них ботинки! Они подловили меня в переполненном вагоне скоропоезда! Нет, у меня нет возможности с ними связаться, они сказали, что сами меня найдут. Они знают, где я живу.
Вероятно, управляющий успел упомянуть о том, что этот сотрудник не получил ожидаемую надбавку, какую дали всем остальным после успешной разработки нового штамма; вероятно, он сказал, что у этого сотрудника три бэбика, к тому же все девочки. Антиобщественное поведение, не укладывается в сроки, работает спустя рукава, паранойя в начальной стадии…
Лейтенант полиции велел потянуть время, поводить Жера за нос, попытаться разузнать о нем что-нибудь, а потом, может быть, полиция примет меры. А пока он очень занят и не может выделить людей, которые присматривали бы за взрослым гражданином.
На следующее утро разговор состоял из двух фраз и одинакового пожатия четырех пар плечами.
– Принес, что мы просили, лапонька?
– Послушайте, если бы вы только позволили мне объяснить, то поняли бы, почему это так трудно!
Пожатие плечами.

Атмосфера сгущалась день ото дня: намеки и едва заметные признаки – словно температура падала перед бурей. Жилец из их блока, обычно вежливый, стал вдруг грубым. Пенелопа вернулась из школы в слезах, и ее никак нельзя было утешить. Ариадне намеренно недодавали сдачи в местном универмаге, и она никак не могла доказать свою правоту, так как люди в очереди пихали ее, и ей приходилось бежать, забрав покупки. Кто-то неизвестный плюнул в чашки Петри с культурой, с которой он работал в лаборатории. На двери его квартиры намалевали губной помадой красный крест.
Наконец он сказал Ариадне, что подаст заявление в «Джи-Ти» на пост в Бенинии, потому что, как говорят, там нужны люди всевозможных профессий, наверное, и квалифицированные генетики тоже. А она ответила, что не желает, чтобы ее дети росли в какой-то вшивой чужой стране. На первой стадии он проиграл. Спор выиграли за него другие – когда она застала мальчишку Гасденов и его шестерок, которые мучили Пенелопу, говоря, что заставят ее родить много детишек, а когда она умрет, то попадет в рай, потому что так полагается поступать всем правокатоликам; они успели стащить с нее трусы.
По наивности Эрик вообразил, что, как только его письмо с заявлением уйдет по почте, оно будет в безопасности: предполагалось, что прорезь в стене квартиры открывается в пневматическую трубу, а та – в запаянный почтовый ящик, который дважды в день увозит специальная машина. Он забыл, что многое, очень многое можно вычислить по адресу.
В субботу вечером он пошел купить выпивки и косяков, чтобы хоть как-то скоротать время ожидания. В магазинчике его кто-то толкнул и сказал громко:
– Ну и толкучка же тут! И могу назвать кое-кого, кто только под ногами путается!
Другой голос откликнулся:
– Не волнуйся, он от нас уезжает, и скатертью дорога.
– Да ну? Куда же?
– В Африку. Достаточно далеко
Я же никому не говорил! Даже Пенелопе из страха, что она… 
Расплатившись, он вышел со своими покупками. Двое пьяных последовали за ним. Их имен он не знал. А они начали окликать всех, кто проходил мимо, твердя:
– Эй, смотрите! Разве вы не знаете, кто это? Это специальный представитель папы Эглантина, их всеобщего папочки!!!
А поскольку была суббота, народу кругом было много.
– Вчера меня один чувак о нем спрашивал. Говорил что-то про женщину с двумя бэбиками, которых он бросил в Эллее?
– Что?
– Элен как-то там, сказал он. Элен… Джонс?
Все пялятся, все слушают, всем любопытно.
– А в нашем блоке у него еще трое. Всего получается пять.
– Пять?
– Пять?
У питьевого автомата кто-то вылил воду из пластикового стаканчика и бросил в него пустышку. Стаканчик легонько ударил Эрика по рукам, которыми он прижимал к груди банки и пачки.
– Ну что, крутой, сделал пяток бэбиков? И бросил терку с двумя, а? Ну что? В чем дело? Она не смогла больше рожать тебе маленьких католиков?
Безликая фигура из кошмаров, кто-то у него на пути, требует, чтобы он остановился.
– Собираешься устроить себе уютный вечерок, запустить в производство еще одного? Уйма спиртного, уйма косяков, чтобы поднять настроение? Может, тебе стимулятор нужен, чтобы завалить эту толстую корову? Знаешь, я бы без него не смог!
– Так поправим это!
Руки выдергивают у него покупки. Он слабо попытался вырваться. У него все отобрали.
– В чем дело, чувак? Хочешь получить назад косяки?
– Отдайте… Это мое, я за них заплатил!
– Не так быстро, милый, не так быстро! Эй, Ширли, хочешь пачку косяков? Тут на всех хватит. Дуг, как насчет пива!
– Нет, перестаньте, перестаньте…
– Лови пачку, Гарри, он разошелся.
Пачка заскользила из рук в руки, как мужчин, так и терок, – переходила чуть быстрее, чем он мог бы среагировать и перехватить. Каждый вдох рвал ему легкие, перед глазами все плыло.
– Пожалуйся, сходи к папе Эглантину, милок. Пусть он призовет на нас гнев Господень! Ты ведь хороший мальчик, правда? Всегда размножаешься, как тебе заповедали!
– Слышали про его первую жену в Эллее, ту, у которой двое детей? Ту, которую он бросил, когда сюда переехал?
– Кровосос паршивый…
– Вот пытается теперь убежать, когда его вывели на чистую воду. Говорят, в Африку хочет податься…
– Только потому, что у него чистый генотип…
– Расхаживал тут с «Бюллетенем Населимита», а сам…
– Наверное, сжигает его тайком на алтаре и извиняется, что купил…
– Эта парочка вечно кричит и плачет, спать невозможно от их шума…
– Мой парень сказал, что его девчонка спрашивала, почему у нас нет девочек-двойняшек, как у них…
– Кровосос паршивый…
Теперь в него бросили банкой пива. Банка ударила ему в лоб, оставив по себе царапину. Внезапно ему пришлось то и дело моргать, чтобы в глаза не попадала кровь.
– На орбиту, миленький! Прямо на орбиту! Эй, дайте мне…
Ш-шарах.
Бежать!!!
– Не дайте ему уйти! Он пытается улизнуть…
– Эй, если ему так нравится размножаться, почему бы нам…
– Вот, я снова его поймал! Донна, хочешь попробовать? Вот…
– Лови его, Дуг! Ну, ну, шестерки, ай-да…
– А… ха… а… а… а..! а… а..а..а..а..а..! а… а… а… а!
– Смотритенанего смотритенанего смотрите!
– Придется ему помыться прежде, чем снова пойдет к папе…
– Неудивительно, что она его вышвырнула… двое детей, похожих на него…
– Пятеро…
– Правокатолик…
– Остановите его!
– Ух! Господи, паршивец…
– Смотри, что ты сделал с моей шестеркой? Да я тебя…
И они его.
Когда все было кончено и они испугались, то отнесли его к скоропоездам и, когда рядом не было никого, кроме тех, кто и так все знал, столкнули с края платформы под приближающийся вагон, а потом заявили, что он вдруг потерял сознание или совершил самоубийство… Версии расходились, но, разумеется, учитывая слухи про бедную, брошенную в Эллее Элен, пятерых бэбиков и тайный правокатолицизм, никто не стал слишком уж допытываться.

Увидев новости по телевизору, Жер был в общем-то доволен, но к тому времени Цинк нашел кое-кого, кто, как он думал, может стырить из упаковочного цеха уже засушенные листы и готов поделить прибыль шестьдесят на сорок.

Режиссерский сценарий (39)
Лучше быть вулканом

Как и в предыдущие дни, светлые часы Дональд провел, слоняясь по прогалине или сидя на каком-нибудь пне, стараясь не думать. Он сам навязал себе эту изоляцию. Можно было послушать новости: намеченное восстание все откладывалось, но организация Джога-Джонга была активной, имела множество шпионов и агентов, как минимум по одному в каждом городе Ятаканга, и от них часто приходили донесения. Джога-Джонг всячески старался показать, как он доверяет Дональду: представлял и расхвалил его каждому значительному лицу, кто добирался в лагерь, – но это оставалось пустым притворством. Всякий раз, когда требовалось обсудить дела, находился кто-нибудь, кому было приказало следить, чтобы Дональд не подходил к говорящим слишком близко.
Впрочем, его это не задевало. Дела человеческие – даже такого масштаба, как революция в стране с двухсотмиллионным населением, – за бесконечные часы ожидания все отдалялись и отдалялись. Он смотрел на деревья и видел буйное разнообразие их цветов и листьев, питаемых циклом разложения: десять тысяч лет назад на этом месте, вероятно, было другое дерево… А где был тогда человек? Упругий, казавшийся почему-то непристойным мох льнул тут и там к стволам, а над ним вились насекомые. Ниже обитали змеи, жуки, скорпионы – ему посоветовали никогда не надевать ботинок, предварительно не встряхнув, и не ложиться, не осмотрев внимательно матрас. Выше жили птицы десятка видов, которые он не смог бы назвать, он отличал только ярких длиннохвостых попугаев, болтавших друг с другом визгливыми, скрипучими голосами. В джунглях обитало множество тварей, но большинство боялись запаха человека и держались поодаль.
Он слушал ветер, шелестящий в кронах. Когда шел дождь, ему ненавистны были стук и плеск капель. Беспорядочные, они глумились над любой попыткой их структурировать, а значит, и над самим разумом. Воздух полнился тягостными запахами – или гниющей растительности, или из вулканической расщелины. И как человек, приговоренный утолять жажду из илистых луж, он начал воображать, что у воздуха есть особый вкус, точно вкус чистой воды, и с надеждой принюхивался к дующему иногда с моря ветерку, исступленно надеясь на чудо свежего вдоха.
Но одновременно его воображение терзала мысль о море. Огромное, безмерное и терпеливое, но способное на гнев, это враждебное чудище обвилось вокруг не менее враждебного зверя, джунглей, готовое смыть саму память о человеке. Он силился представить себе сто островов Ятаканга, процветающее государство с передовой наукой, промышленностью, высокоразвитой цивилизацией, а за ним – Китай, Индию, Европу, Америку. Легендарные названия, вычитанные на картах. А здесь… Здесь не упорядоченные соотношения синих, зеленых и коричневых геометрических фигур на плоском листе с ровными прямыми углами. Здесь – хаос. Здесь он во власти Дедушки Лоа, нового Кроноса, который может вдруг пожрать своих детей.
Чаще всего он смотрел на вулкан, обычно укутанный туманом, но временами открывающийся, словно дремлющее божество вдруг вспоминало о существовании букашек, в сердца которых вселяло страх, и решало им показаться.
Воспоминания: Бранвен, лоснящееся коричневое тело, ее слова, произнесенные так спокойно, мол, он знал, что понадобится для спасения Сугайгунтунга. Мимолетный контакт, корабли, разошедшиеся в ночи. Пожалуй, лучше бы ее одолела лейкемия. В своей памяти она сохраняла большую его часть, чем та, с которой он готов был расстаться после случайного знакомства.
А еще Дейрдре Ква-Луп… Как объяснит «АнглоСлуСпуТра» внезапное исчезновение из своих программ так громко разрекламированных репортажей? А впрочем… появится новая сенсация, и кто-нибудь станет писать за него репортажи, чтобы залатать прореху, пока непостоянная аудитория окончательно о нем не забудет. С тем же успехом можно пытаться вспомнить сущность каждого волоса, оставшегося в расческе, каждого потерянного обрезка ногтя. Сегодня sub specie aeternitatis, завтра – мелочи, чтобы занять полупустые мозги. Безучастная мощь Дедушки Лоа.
Когда прибыл гонец с донесением о радиоконтакте между патрулями здесь и Изолой и сказал что-то в том духе, что морские пираты наконец угомонились, иными словами, что сегодня вечером в пролив сможет зайти подводная лодка, он едва обратил на это внимание. Он решил, что лучше быть вулканом, чем человеком: какое тебе дело, что разрушаешь?

От привезенного лекарства лихорадка Сугайгунтунга спала, но ученый очень ослаб. Из-за позывов к рвоте вот уже три дня его желудок не принимал твердую пищу, и хотя он оправился настолько, чтобы удержать в себе немного бульона и пару ложек растертого пряного риса, медсестра сказала, что ей силой пришлось заставлять его глотать. Дональд вышел из апатии настолько, чтобы задуматься, а стоит ли выводить его к подводной лодке сегодня ночью. По словам Джога-Джонга, операция предстоит тяжелая: сначала надо будет добраться на лодке до середины пролива, потом придется болтаться несколько часов по волнам в плавучих антирадарных скафандрах, пока сонар не покажет, что подводная лодка может безопасно всплыть на поверхность и принять их на борт. Хотя Джога-Джонг утверждал, что такое благополучно проделывали сотни раз, что его самого вывезли таким способом, чтобы научить, как вести гражданскую войну, Дональда это не утешало. В рапортах зафиксированы и такие случаи, когда все оканчивалось перестрелкой и кровью.
Дональд едва перемолвился парой слов с ученым с тех пор, как тот заболел. Его лихорадочный бред обладал определенной притягательностью, как концерт статики на пустом экране, но когда Дональд прошлой ночью вернулся в пещеру, ученый храпел, а сегодня тихо лежал на своем матрасе, отвечая на вопросы лишь кивками или хмыканьем. Как только Дональд убедился, что жар спадает, он предпочитал Сугайгунтунга избегать.
Сейчас, размышляя над проблемой их отъезда, он, войдя в пещеру, увидел, что ученый сидит по-турецки, завернувшись в одеяло. Казалось, он был погружен в глубокую задумчивость. Когда Дональд спросил, хорошо ли он себя чувствует и осилит ли дорогу до подводной лодки, первой реакцией Сугайгунтунга был встречный вопрос:
– Можете достать мне бумагу и ручку?
– Не время, – жестко ответил Дональд. – Вы уже оправились? Джога-Джонг договорился, чтобы нас вывезли сегодня вечером.
– Я не хочу, чтобы меня увозили, – сказал Сугайгунтунг.
Может, в его исхудалом теле еще бродит лихорадка?
Дональд спросил снова:
– Вам уже лучше?
– Да, намного лучше, и я сказал, что мне нужна бумага. Здесь ее можно достать?
Дональд прикусил губу. Минуту спустя он дал обещание, в которое не верил сам, что пойдет что-нибудь поищет, и, пятясь, вышел из пещеры. Поискав Джога-Джонга, он застал его за разговором с медсестрой.
– Мистер Хоган, – вежливо кивнул революционер. – Я слышал, доктор Сугайгунтунг почти выздоровел, и его можно перевезти на подлодку, как запланировано.
– Он только что сказал мне, что не хочет ехать. – Только когда он услышал, как его собственный голос произносит эти слова, до него окончательно дошел их смысл.
Совершить такое, вытерпеть такое, а потом не иметь на руках ничего?.. 
Он встретился взглядом с Джога-Джонгом и на мгновение понял, что они с главарем повстанцев люди одного склада: в этот осколок вечности у него тоже появилась цель, и он никому не позволит встать у него на пути.
– Тогда чего же он хочет?
– Я его не спрашивал.
– Здесь ему нельзя оставаться. У правительства хорошие компьютеры. Вскоре они заметят, что лодки приплывают сюда слишком часто, и придут к неизбежному выводу. Нам придется перебазироваться на другой остров, где люди более благожелательно к нам настроены. Это будет долгий, тяжелый переход через джунгли и болота и много опасных переправ на лодках. Стареющему и больному человеку его не вынести.
– И вернуться назад он тоже не может, – сказал Дональд и про себя добавил: «А если бы и мог, я бы ему не позволил».
– В некотором роде, – обронил после минутного раздумья Джога-Джонг, – несопротивляющееся тело перевезти проще.
– Надо думать.
– Надо думать, это остатки вызванного лихорадкой бреда, так?
– Разумеется.
Они прекрасно поняли друг друга.
– Но я же дала ему достаточно лекарств и ручаюсь, что он…
– Лекарство, которое вы ему давали, он принимал охотно? – прервал ее Джога-Джонг.
Она кивнула.
– Тогда сегодня вечером, незадолго до того, как мы должны будем пожелать вам доброго пути, мистер Хоган…
Дональд, однако, едва его слушал. Проблема улажена, можно вернуться к мыслям о Дедушке Лоа.

Прослеживая крупным планом (29)
В помутнении рассудка

– Мэри!
С горечью глядя на наползающую шеренгу одинаково скучных пригородов, переваливших через холм в ее уютную английскую долину, Мэри Уотмог услышала взволнованный голос мужа. Она разом выпила половину джина, что плескался в стакане (она почему-то чувствовала себя виноватой, наливая большие порции), и повернулась от окна как раз в тот момент, когда он вошел в комнату, размахивая письмом точно победным флагом.
– От Бенинского консорциума! Слушай! Уважаемый и тому подобное… Так, где это? Да, вот она, важная часть. «Хотя мы не можем обещать вам вознаграждение столь же щедрое, какое мы предоставляем кандидатам с более узкой специализацией и большей квалификацией, мы искренне надеемся, что такой опыт, какой вы описали в вашем письме, окажется ценным для наших сотрудников на начальных стадиях проекта. Пожалуйста, дайте нам знать, когда вам будет удобно прибыть в наш лондонский офис и обсудить этот вопрос лично».
Тщательно выговаривая слова – джин подействовал на нее сильнее и гораздо быстрее, чем она ожидала, – Мэри сказала:
– Похоже, хоть кто-то из этих черномазых наконец одумался.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Это же очевидно. Они не годны сами управлять страной, а теперь наконец это признали и зовут на помощь кого-то, кто знает, что делает.
Виктор свернул письмо, потом, опустив на него взгляд, начал складывать лист гармошкой.
– Э… Сомневаюсь, дорогая, что в основе этого проекта лежит именно такой подход, – протянул он, не поднимая головы.
В голове у него промелькнуло краткое видение: хорошенькое девичье личико на экране телефона, на заднем плане – темная мужская фигура.
Жизнь меняется. И нет смысла надеяться на возрождение моего мира или мира Мэри. Но я ведь поразвлекся, сполна получил удовольствие с Карен. Вероятно, есть еще шанс… 
– Подход, может быть, и другой, – сказала Мэри. – Но ведь факт остается фактом, правда?
– Возможно, конечно, – стесненно согласился он. – Но боюсь, было бы… э… некорректно называть это такими словами. Можно многих обидеть. Так ведь?
– Ты начинаешь говорить, как мой отец, – бросила Мэри. Эта фраза вот уже двадцать лет служила прелюдией к ссоре. – И посмотри, куда его завели такие речи! Его вышвырнула кучка неблагодарных выскочек!
– Ну, дорогая, мы же не будем напрямую отвечать за Бенинский проект, понимаешь… Нашим работодателем будет американская компания, которая заключила с ними контракт.
– Терпеть не могу американцев. Я тебе тысячу раз это говорила. Вот увидишь, над тобой поставят какого-нибудь сопливого нахала-ниггера, вдвое моложе тебя, который станет настаивать, чтобы ты звал его «боссом» и кланялся всякий раз, когда он соизволит к тебе обратиться! Что ты делаешь?
Виктор аккуратно разорвал письмо на четыре части.
– Ну и какой тогда от этого толк, а? – сказал он, обращаясь не к жене, а в пространство. – На какой-нибудь вечеринке она неминуемо напьется и начнет обзывать премьер-министра или дипломата ниггером, и что мне тогда делать? Вернуться сюда или куда-нибудь похуже, поэтому…
Он повернулся на каблуках.
– Куда ты идешь?
– Да заткнись наконец.
Она пожала плечами. У Виктора то и дело случаются приступы дурного настроения. На вечеринке у Ханнигэмов на прошлой неделе, например. Просто чудо, что Мэг Ханнигэм не дала ему пощечину. Но, как и всегда, он это переживет и, вероятно, уже завтра станет отрицать, что когда-либо такое говорил. И письмо он порвал только на четыре части, поэтому его еще можно прочесть, и вообще утешительно знать, что по прошествии стольких лет глупые африканцы наконец сообразили, какой стороной хлеб маслом…
Услышав выстрел, она сперва не поверила, что он донесся из дома. Даже после, открыв дверь в кабинет Виктора и увидев, что его мозги забрызгали ковер из шкуры зебры, она в это не поверила.
Режиссерский сценарий (40) 
Величайшей важности 
С самого начала у них как будто возникла проблема, где поселить персонал, надзирающий за начальными стадиями Бенинского проекта, и эта проблема грозила затормозить всю работу. Если не возвести новый городок на окраине Порт-Мея, задержка казалась неизбежной, пока кому-то не пришло в голову спросить Салманасара, а тот в своих необъятных базах данных выискал неожиданное решение. Оказывается, на продажу был выставлен устаревший авианосец.
«Джи-Ти» утащила его на торгах из-под носа у Новой Зеландии, что в настоящее время стало предметом жарких дебатов в их парламенте. Однако, как решила команда Нормана, если он будет нужен им, скажем, через год, милости просим, могут его забрать. А тем временем авианосец не только символизировал тот факт, что проект двинется в глубь страны не раньше чем через полгода, но и давал еще ряд преимуществ. Начальные работы в основном затрагивали ПРИМА и оборудование гавани Порт-Мея: первый следовало расширить с учетом поставок такого количества сырья, какое сможет поглотить проект, а последнюю – протралить, чтобы она могла принять даже самые крупные океанские суда.
После истории с авианосцем уважение, какое испытывал Норман к Салманасару, на порядок выросло. Он радовался всему, что ускоряло проект, стал почти одержим желанием увидеть его успех.
Он вышел на палубу авианосца, где сновали матросы, шумели улетающие и прибывающие грузовые и пассажирские вертолеты, поздоровался с Гидеоном Хорсфоллом, который поспешно вышел из одного такого, и оперся руками об обращенный к материку поручень. Дождя пока не было, но водяная взвесь в воздухе раздражала даже больше, чем ливневые потоки. От нее липла к телу одежда и чесался скальп.
Рассеянно потирая голову, он смотрел на Гвинейский залив. Мимо осторожно пробиралось в Порт-Мей каботажное судно, турбины взревывали каждые две секунды: ух… ух… ух… Высыпавшие на палубу темные фигуры кричали и махали авианосцу. Норман помахал в ответ.
С пятиминутным опозданием прибыл наконец вертолет из Аккры. Стоило ему приземлиться, Норман уже очутился у самой двери, чувствуя, как его начинает грызть нетерпение: человек, которого он так дожидался, повернулся попрощаться с парой других пассажиров.
Но вот он спрыгнул на палубу и протянул для пожатия руку.
– Рад тебя видеть, – сказал Норман. – Надолго же ты застрял!
– Меня не вини, – отозвался Чад Маллиган. – Вини сотрудников «Джи-Ти». Все, начиная с Проспера Рэнкина, похоже, сочли меня чудотворцем. Хотя, если быть честным, это отчасти моя вина. Я решил, что в Нью-Йорке базовую информацию изучать проще, чем здесь. Говорят, библиотеки в Африке не слишком хороши. – Оглядев палубу, он добавил: – Здорово, что такому антикварному ковчегу наконец нашлось практическое применение. Как он называется?
– Гм? А… Раньше он назывался «Адмирал Уильям Митчелл», но нам велели сразу поменять ему имя… – Норман хмыкнул. – Никто не смог придумать ничего лучшего, чем «Салманасар».
– И то, и другое – мужские имена, гм? В принципе, я не против мужского шовинизма, но это уже принимает слишком большой размах. – Чад отер лоб, на котором пот заблестел, стоило ему выйти из кондиционированной кабины вертолета. – А как климат внизу?
– Чуть лучше. – Норман повернулся к ближайшему лифту. – Кстати, а кто те люди, с которыми ты разговаривал в вертолете? Лицо мужчины мне показалось знакомым.
– Ты, вероятно, видел их фотографии. Это молодая пара из Штатов, которых ты нанял. Направляются в глубь страны открывать новую школу. Фрэнк и Шина Поттер.
– Да, теперь вспомнил. Их заявка оказалась пограничным случаем, который прислали мне на окончательное утверждение – что-то связанное с нелегальной беременностью. Но в остальном они целиком и полностью нам подходили, поэтому я сказал: рискнем, если понадобится, всегда сможем их потом вывезти.
– Да уж, такой живот трудно не заметить. Но они, похоже, очень любят друг друга, а это хороший признак. А, кстати, как продвигается набор?
– Бывших колониальных чиновников нужной квалификации оказалось меньше, чем мы ожидали. Или может, их достаточно, просто я слишком жестко к ним подхожу. – Норман вошел за Чадом в лифт. – Помнится, в тот же день, когда я разбирался с делом Поттеров, мне прислали еще одно, которое я пока положил под сукно. Никак не могу принять решение.
– И в чем трудность?
Лифт остановился, и они ступили в нутро зверя. Норман задумчиво поскреб в бороде, рассматривая указатели, и двинулся налево по коридору.
– Заявление пришло из Парижа, – сказал он. – Не знаю, может, я слишком придираюсь, но… Ну, они брат и сестра, чьи родители были из пье-нуаров, а алжирское наследство хорошей рекомендацией не назовешь.
– Не бери их, даже если они на коленях приползут. А еще не бери португальцев или бельгийцев, или англичашек. Господи, только послушайте, как я всех стригу под одну гребенку. Куда ты меня ведешь?
– Мы уже пришли. – Открыв стальную дверь, Норман первым прошел в большой, хорошо обставленный, кондиционированный салон, бывшую гардеробную при офицерской столовой. – Я думал, тебе, вероятно, захочется выпить после долгого пути.
– Спасибо, нет, – отрезал Чад.
– Что?
– А, ну тогда, может быть, холодного пива. Ничего крепче. Знаешь, я многим тебе обязан, в том числе тем, что завязал с алкоголем. – Чад упал в ближайшее свободное кресло. – Я не мог одновременно пить и изучать Бенинию.
– Что ж, хорошие новости, – сказал Норман и спросил, помявшись: – Э… Ты ни к каким выводам не пришел?
– Выводам? Надеюсь, ты имел в виду гипотезы. Я только пять минут как приехал, на бенинский берег еще даже не ступил… Но… Да, мы ведь говорили о наборе персонала, ты заполучил нужных мне людей?
– Ты чертовски много просишь, – проворчал Норман. – Что ты тогда сказал? Психологи, антропологи, социологи и синтезаторы, не безнадежно связанные по рукам и ногам приверженностью к «измам»… – это твои слова?
– «Слепой приверженностью», если быть точным. Но ты их нашел?
– С синтезаторами еще придется повозиться, – вздохнул Норман. – Эта дисциплина не привлекает столько народу, как следовало бы. Похоже, люди забили себе в головы, будто Салманасар автоматически лишит их работы. Но я подал заявку Государству, и Рафаэль Корнинг пообещал поискать. А в остальном… Ну, я отобрал тебе десяток кандидатов на интервью, все с рекомендациями от нынешних нанимателей.
– Звучит малообещающе, – нахмурился Чад. – Я бы предпочел тех, кто действовал на нервы своим работодателям так часто, что… Но это предубеждение. Все равно спасибо. Между прочим, я все-таки выпью пива.
– Сейчас принесут.
– Великолепно. Как тут все? Как Элиу?
– Прилетал сегодня с Китти Гбе, это здешняя министр образования, поговорить о программе, по которой будут отбирать первую волну учеников-учителей, мы как раз ее разворачиваем. Думаю, под вечер он будет во дворце.
– А президент… как он?
– Не слишком хорошо, – сказал Норман. – Мы на несколько лет опоздали. Он больной человек, Чад. Помни это, когда с ним познакомишься. Но не дай обмануть себя видимой дряхлостью. Это исключительная личность.
– Кто придет ему на смену?
– Надо думать, временное правительство во главе с Рамом Ибусой. Если уж на то пошло, Зэд даже подписал вчера документы о регентском правлении на случай, если он станет слишком плох и не сможет продолжать.
Чад пожал плечами:
– Наверное, это не так уж важно. С настоящего момента страной управляет Салманасар, правда? И по личному знакомству скажу: он прекрасно с этим справится.
– Надеюсь, ты прав, – пробормотал Норман.
Пришла девушка с пивом Чада и поставила высокий стакан на стол между ними. Чад проводил ее оценивающим взглядом.
– Местный рекрут?
– Что? А, официантка? Да, наверное.
– Хорошенькая. Если у них все терки такого калибра, думаю, каникулы тут пройдут удачно, даже если я не найду, что ищу. Но я забыл, ты ведь на блондинках зациклен, да?
– Ни на чем я больше не зациклен, – каменно отозвался Норман. – Зацикленность и Бениния просто несовместимы.
– Я заметил, – отозвался Чад, – и весьма этому рад.
Влив в себя полстакана разом, Чад отставил его с довольным вздохом.
– Кстати, о том, что ты ищешь, – сказал Норман, которому не моглось сменить тему. – Из требований, какие ты мне прислал, я заключил, что ты…
– Понятия не имею, за чем охочусь, – прервал его Чад. – Лучше приготовься завтра задать мне вопрос из какой-нибудь другой области. Если уж на то пошло, по дороге сюда я сообразил, что следовало бы попросить у тебя еще биохимиков и генетиков.
– Ты серьезно?
– Пока нет. Дай мне неделю-другую, и, возможно, буду. А еще священников и имамов, раввинов и гадателей, ясновидящих и… Норман, ну откуда мне, черт побери, знать? Тогда все, о чем я просил, просто представлялось логичным трамплином!
– Проси чего хочешь, – помолчав, сказал Норман. – У меня есть подозрение, что это самое важное, важнее даже Бенинского проекта.
– Ну вот, ты опять за свое, – сказал Чад. – Опять подкармливаешь мое эго. Господи, разве я и без того недостаточно тщеславен?

Прослеживая крупным планом (30)
Defense d’entrer

Подходя к дому, Жанин было решила, что он пуст, но вскоре заметила слабый отсвет за тяжелыми старомодными шторами, закрывающими окна гостиной, и услышала тихие звуки рояля. Это была любимая вещь брата: «La Jeune Fille aux Cheveux de Lin».
Странно, входная дверь открыта. Она вошла. В тусклом свете фонарей с улицы она увидела беспорядок в вестибюле: марокканский ковер пинком отброшен к стене, под ногами скрипят осколки большой вазы. Воздух был насыщен тяжелым и сладким ароматом кифа.
Музыка смолкла. Открыв дверь в гостиную, она увидела на стене искаженную тень брата, отброшенную висячей лампой. В медном блюде тлела сигарета с кифом, рядом на крышке рояля стояли наполовину пустая бутылка коньяка и бокал.
Он позвал ее по имени, но как-то безжизненно. Жанин вошла, беззвучно закрыв за собой дверь. Устраиваясь на мягких диванных подушках, она спросила:
– А где Розали?
– Мы поссорились. Она ушла. – Его пальцы словно по собственной воле забегали по клавиатуре, извлекая долгие переливы плача, отдаленно напоминающие арабские песни, передать которые не способен ни один рояль.
Некоторое время Жанин слушала молча, но наконец сказала:
– Ты получил письмо от американской корпорации?
– Да. А ты?
– Да. Надо думать, они тебя взяли, и с этого началась ссора?
– Напротив.
Он вдруг вскочил на ноги, захлопнул крышку рояля и, залпом опустошив бокал, перенес его и бутылку на низкий столик перед диваном сестры. Сев рядом, он налил себе еще и взглядом спросил, налить ли ей. Получив согласие, он уже собрался встать, чтобы сходить за вторым бокалом. Прикосновением руки она его остановила.
– Можем выпить из одного. Не трудись ходить.
– Как хочешь. – Погасив сигарету, он открыл портсигар, предлагая закурить ей.
– Ты сказал «напротив». Тебя не приняли?
– Да. Вот почему я сорвался на Розали. А ты?..
– И мне отказали.
Долгое время они сидели молча. Наконец Пьер сказал:
– Мне как будто даже все равно. А не следовало бы. Помню, как я надеялся, что меня возьмут, что я поеду в Африку. И вот, должности я не получил, да еще жену потерял, а чувствую только опустошение.
– Никакой надежды на примирение?
– От одной только мысли меня тошнит. Стоит ли склеивать черепки? Такого заслуживают только самые ценные предметы.
– Я из той же антикварной лавки, – отозвалась, помолчав, Жанин. – Рауль не понимал, как много для меня значила эта идея. Мы разошлись во взглядах – в последний раз. Не стоит трудов.
– Людям извне не понять. Они просто не в состоянии понять.
Пьер опять опустошил свой бокал и опять его наполнил. Едва в нем заплескалась жидкость, сестра быстро отпила глоток.
– И что ты думаешь делать теперь? – поинтересовался он.
– Пока не знаю. Раз уж я твердо решилась снова поехать в Африку, нужно, наверное, искать другие пути. Ну и что, если надежды вернуться домой нет, но ведь есть же другие страны, где к европейцам относятся терпимо, и, может быть, там будет лучше, чем в захудалой дыре на дождливом экваторе.
– Многим европейцам дает работу Египет, – согласился Пьер. – В основном немцам и швейцарцам, но и бельгийцам тоже.
– Рауль еще кое о чем мне рассказал. Совет Единой Европы все больше обеспокоен появлением в Африке американцев, и чтобы противостоять им, может попытаться оказать помощь Дагомалии или РЕНГ.
– Тогда им тоже понадобятся советники. И все же… – Он с трудом сглотнул. – Столько сил потребовалось, чтобы проглотить гордость и подать заявление, лишь бы поехать служить les noirs. И после такого унижения узнать, что все напрасно… Нестерпимо…
– Mon pauvre. Как я тебя понимаю.
Она снова подняла бокал. Поверх его края она встретилась взглядом с Пьером.
– Да, ты ведь понимаешь, правда? Если бы в целом мире не нашлось ни одного человека, кто бы мне посочувствовал, я бы, наверное, с ума сошел.
– И я тоже. – С огромным усилием воли она оторвала взгляд от него и поставила бокал на пол. Не поднимая головы, она сказала: – Знаешь, мне кажется, в этом и есть причина вечных неурядиц в моей жизни. То один мужчина, то другой. Считаю победой, если год удалось продержаться вместе… Ищу такого, как ты, сердце мое. И не нахожу.
– Но у тебя хотя бы хватало терпения искать, – сказал Пьер. – А я сдался. Только теперь, когда меня сперва один раз, теперь другой насильно в это ткнули, я наконец опустил руки.
Атмосфера казалась заряженной не только дымом кифа, но чем-то, что было необходимо и одновременно невозможно сказать. Он с трудом поднялся на ноги, словно сам воздух давил на него.
– Давай послушаем музыку. Дом кажется таким пустым.
– Пустым, как моя душа, – сказала Жанин и снова набрала в легкие дым кифа.
– Что будем слушать? Победные песни? Похоронный марш?
– Ты сам поиграешь или поставишь запись?
– Запись. Душа больше не лежит играть. – Он порылся в стойке, выбрал, поставил кассету. – Берлиоз для поднятия настроения, гм? – пробормотал он, гася висячую лампу. – К этой видеоряд подобран особенно удачно. Кажется, ты ее не видела.
Зажегся экранчик проигрывателя, засияли золотые с белым узоры, в их неверном свете он вернулся к сестре на диван. Некоторое время они сидели неподвижно. Звучание ошеломляло, потребность гения в огромных оркестрах нашла свой апофеоз в современных усилителях.
– Надо бы купить новый проигрыватель, – сказал Пьер. – На этом третье измерение теряется, разве что сидишь, уткнувшись в самый экран.
– Сдвинься немного ко мне. Но тебе же здесь неудобно. Чтобы сидеть на этих треклятых штуках, нужны африканские кости. Может, тебе перебраться в кресло?
– Нет, два кресла в узкое пространство перед экраном не вдвинешь… Мы с Розали и из-за этого тоже ссорились.
– Тебе отсюда хорошо видно? Дай я к тебе прислонюсь. Нет, обними меня за плечи. Да, вот так хорошо.
Прошло сколько-то минут.
От ее волос пахло пряным. Сами волосы были шелковистыми на его щеке. Идеально подобранные к музыке образы и краски прорывались к нему сквозь апатию и депрессию, убаюкивали. Он почувствовал, как ее сильные худые пальцы сплелись с его, но никак не отреагировал, а когда она слегка пошевелилась, он только, едва двинувшись, сам соответственно изменил позу. Совершенно естественным было, что, когда кончики ее пальцев стали гладить тыльную сторону его ладони, он скопировал это движение, и прошло некоторое время, прежде чем до него дошло, что он касается ее обнаженной груди.
Цвета на экране сменились на белый и небесно-голубой. В этом ставшем вдруг более ярком свете он поглядел на сестру. На щеках у нее блестели слезы: две сверкающие реки вытекали из двух темных провалов.
За грохотом музыки он едва расслышал слова, но прочитал по губам достаточно ясно:
– Всегда ведь были только мы с тобой, да, Пьер?
Он не нашел ответа.
– Это правда, – сказала она чуть громче и очень устало. – Может, пора перестать притворяться? Меня тошнит ото всех, кроме тебя. Брат ты мне или нет, всю мою жизнь ты был мне единственным другом, а я уже немолода. Парижане не желают нас знать, французы нас игнорируют, остальная Европа – хаос, похожий на блевотину жадной собаки, а сейчас, оказывается, sales noirs мы тоже не нужны. Куда нам еще податься, скажи мне?
Покачав головой, Пьер обреченно поднял руку, словно хотел сказать, что надежды для них нет.
– Ainsi je les emmerde tous, – сказала Жанин.
Пока она только распустила блузку, обнажив одну грудь, которую дала ему гладить. Это была очень красивая грудь, округлая, пробуждающая фантазии. Теперь она расстегнула молнию до конца, сняла и отбросила блузку. Он не попытался ее остановить, но и не двинулся, чтобы помочь.
Несколько минут она задумчиво глядела на него с расстояния вытянутой руки, потом вдруг сказала:
– Иногда я спрашивала себя, не потому ли ты теряешь своих женщин, что ты меньше мужчина, чем я воображала. В этом дело, Пьер?
Его лицо внезапно потемнело от гнева.
– Даже не думай! – огрызнулся он.
– И нет сомнений, что я привлекательная женщина. Когда я сегодня получила письмо, до меня вдруг дошло, чего я, собственно, хочу, по чему я тоскую. И по чему тоскуешь ты. По умершему миру. Но должно же было что-то от него остаться. Я подумала: мы понимаем друг друга! Мы могли бы… мы должны поехать и отыскать то, чего мы хотим. Все обдумать, уехать вдвоем. Кое-что придется уладить, но я смогу это сделать. Есть места на Земле, где больше ценят человека, чем клочок бумаги, на котором написано, кем он был, когда родился.
Она помедлила.
– Мы могли бы завести детей, Пьер.
– Ты с ума сошла? – Вопрос сорвался шепотом с побелевших губ.
– Подумай немного, – спокойно сказала она и, откинувшись на подушки, снова стала смотреть запись. Грудь она прикрыла руками, пародируя скромность, которая, как она знала, неизменно распаляет мужчин.
Почувствовав первое его прикосновение, она жадно подставила под поцелуи губы.

Контекст (27)
Отчеты исследовательских групп

С точки зрения лингвистики язык шинка в своей традиционной форме, наблюдаемой только у очень старых мужчин и женщин во время изложения песен, напевов и фольклорных историй, усвоенных в детстве, типичный представитель языковой подгруппы, доминирующей в данном регионе. В дополнение к установленным ранее был зафиксирован ряд дополнительных аномалий, тем более важных, что они устанавливают семантическую близость между словами, обозначающими «воин» и «пища», и омонимичность слов, обозначающих «рана» и «болезнь».
Однако «чистый» язык шинка почти совершенно вытеснен. Сильная контаминация английским наличествует во всех городских центрах, хотя самостоятельного словарного запаса для образования пиджин недостаточно. Диалект голайни подменяет пиджин в том смысле, что совмещает словарный запас по большей части местного происхождения с грамматикой, сложившейся на иной территории, и наоборот, – эти два полюса часто сосуществуют в речи одного и того же лица и варьируются в зависимости от уровня коммуникации с теми, к кому он обращается. По всем северным областям страны, где влияние голайни наиболее интенсивно, большая часть населения, вне зависимости от своего происхождения, понимают лексику голайни и усваивают смысл простых предложений на голайни, но язык, превалирующий в повседневной речи, следует квалифицировать как контаминированный шинка.
В дополнение существуют анклавы иноко и кпала, сохранившие свои исходные языки (в настоящий момент сильно контаминированные шинка), но, по сути, их население – билингвально или, в случае детей, получивших образование в школах, где в классе им приходится говорить по-английски, трилингвально.
Английский – язык правительственных сообщений, международной торговли и, в значительной степени, интеллигенции. Телепередачи транслируются на всех пяти языках, включая английский, но развлекательные программы или готовятся на месте на языке шинка, или закупаются за границей на английском.
К языкам, чьи следы еще возможно различить, относятся арабский, испанский, суахили и вдоль всех границ страны различные сопредельные диалекты, из которых в ряде случаев заимствуются общие термины для обозначения предметов торговли.
Систематический анализ задокументированного словарного запаса будет начат, как только…

Физически население относится к негроидной расе с ярко выраженными вкраплениями берберов на севере и значительным этническим меньшинством в окрестностях Порт-Мея, представители которого имеют английских или индийских предков. Средний рост обоих полов – ниже среднего в соседних странах (для мужчин на прибл. 1/2 дюйма, для женщин на 1 дюйм), то же можно сказать и о пониженном весе. Это может объясняться: а) неполноценным питанием и b) ослабляющим воздействием эпидемических заболеваний. Трипаносомоз и малярия хорошо известны, и правительство провело достаточную просветительскую работу по их предотвращению, но протекающая с неявными симптомами и, по всей видимости, устойчивая к антибиотикам разновидность гемоглобинурийной лихорадки широко распространена и иногда приводит к детской смертности, хотя не обязательно к летальному исходу у взрослых. Распространение туберкулеза, оспы и ряда других заболеваний ограничивается правительственной кампанией вакцинации, благожелательно принятой населением, но…

Средний уровень интеллекта учеников местных школ, протестированных нашей группой, лежит почти на 2,5 пункта ниже уровня, зафиксированного на соседних территориях, но в настоящий момент невозможно установить, следует ли считать эти данные статистически значимыми, поскольку тесты были осложнены фоновым шумом. Если исходить из того, что это различие реально существует, объясняется оно, вероятно, недостаточным и несбалансированным питанием на протяжении многих поколений, диетой, основу которой составляют маисовая мука, саго и прочие крахмалосодержащие культуры и которую лишь незначительно дополняют продукты с высоким содержанием протеинов и свежие овощи. Однако успешные просветительские меры правительства по пропаганде употребления в пищу цитрусовых устранили цингу, и сейчас доступны рыба и морепродукты.
С другой стороны, было выявлено незначительное число чрезвычайно одаренных детей, результат тестирования одного из них равен прибл. 176. Тесты будут продолжены для определения, не проявятся ли новые исключительные генетические черты…

Был зафиксирован ряд конфликтующих ритуалов, связанных со стандартными вехами жизненного пути: рождение, достижение половой зрелости, свадьба, зачатие и вынашивание детей, деторождение, болезнь и смерть. Часть этих ритуалов – местного происхождения, другие могут быть отнесены к мусульманскому или христианскому влиянию. В таблице в приложении собраны характерные черты этих церемоний с указанием регионов наибольшего распространения. NB: По существу, люди воспринимают эти события скорее как повод для праздника, чем как нечто связанное с магией или искуплением, но невозможно установить, является ли это местным фактором или обусловлено постепенной деритуализацией европейцами их собственных религиозных праздников в колониальный период…

Структура семьи – типично патрилинейная среди голайни с переходом к матрилокальной у южных шинка, особенно в городах, где наблюдается максимальное перемещение мужской рабочей силы. Однако в рамках местного законодательства оба пола пользуются равными правами, и фольклор указывает, что до прихода европейцев женщины, обладающие сильным характером, принимались в мужские советы. Тщательно разработанные обозначения семейных связей в среде аборигенов-шинка сейчас сменяются иными, более упрощенными и, вероятно, связанными с английскими. В новой терминологии также сильно чувствуется влияние миссионерских проповедей. Однако пока не установлено…

Сравнительное изучение ценностей общины шинка и англичан, проявляющееся в английском и шинка языках, выявило ряд различий. В английском такие цели, как «богатство» и «быть президентом», ценятся высоко, в языке шинка высоко ценятся такие качества, как (приблизительный вольный перевод) «общественное уважение» и «располагающее поведение». Однако пока не определено, обусловлено ли это реальным конфликтом или является функцией неразработанной терминологии…
Как свойственно примитивным обществам, в приватной беседе и в общественных интеракциях широко распространены пословицы и поговорки. Однако содержание и тех, и других несколько аллегорично.
Всеобщее восхищение Беги прекрасно выражено во фразе «Ты мог бы пригласить Беги в свой дом», – расценивать это следует как похвалу человеку, который может гордиться своей семьей.
Детальное изучение различий в употреблении слов шинка и голайни, равно как и влияний иноко и кпало, последует…

Всем исследовательским группам от Чада Маллигана:
– Вы еще ничего не знаете! Вы еще ничего не установили! Вы ни в чем не уверены! Дайте же мне наконец что-нибудь, за что я мог бы ухватиться! И поскорее!
Режиссерский сценарий (41) 
Не по зубам 
Через час после заката Джога-Джонг, пожав Дональду руку, передал его на попечение своего лейтенанта. С эскортом из четырех вооруженных партизан и в сопровождении еще четырех, которые несли замотанного пластиковыми лентами в некое подобие кокона Сугайгунтунга, он двинулся по тропке, но не по той, по которой его сюда привели. За спиной у него висели свернутые наподобие ранца плавучие скафандры, в которых им с Сугайгунтунгом придется провести, быть может, несколько одиноких, темных часов в ожидании, когда всплывет подлодка.
Тропа была каменистой. Идти было тяжело, и толку от одолженного ему на время инфракрасного визора было немного. Здесь, на расходящихся веером склонах Дедушки Лоа, земля была слишком теплой для радаров: растительность и тела людей высвечивались лишь размытыми пятнами. Привыкшие беззвучно ходить по ночным джунглям ятакангцы, казалось, излучали презрение всякий раз, когда он задевал свисающую ветку или спотыкался о какой-нибудь ком грязи, едва не теряя равновесие.
Но, так или иначе, спуск был преодолен, они прошли первый этап пути, достигнув истоков речушки. В воду тут выдавались грубо сколоченные деревянные мостки, а к ним был привязан утлый прахенг с длинным кормовым веслом. Лодочник неподвижно сидел по-турецки на мостках, курил в кулак сигарету, которая тем не менее вспыхивала как светлячок всякий раз, когда он подносил ее ко рту.
Сугайгунтунга осторожно положили на нос лодки и прикрыли старыми мешками. Следующим в нее ступил Дональд и примостился на средней банке. За ним сели двое партизан, положив на колени автоматы-тазеры. Он не переставал спрашивать себя, зачем они здесь: следят ли они за ним или, как им якобы приказано, выискивают лазутчиков на берегу. За все это время не было произнесено ни слова – только пароль и отклик на него. Челнок выплыл в неширокий поток, и лодочник взялся за весло, которое заходило со слабым ритмичным скрипом, сродни стрекотанию сверчка.
Река походила на затопленный туннель. Над головой смыкались кроны растущих по берегам деревьев, с их веток спускались плети лиан и висячего мха. На случай, если кому-то не спится, Дональду велели лечь на дно лодки. Когда ему снова позволили сесть, прахенг плыл уже посередине основного потока, шел по течению со скоростью быстрого шага, и лодочник снял кормовое весло, заменив его малым для гребли.
«Это двадцать первый век, –  без особой причины подумалось Дональду. – Это Ятаканг, одна из стран, наделенных огромными природными богатствами, и далеко не научные задворки: вот вам и свидетель – Сугайгунтунг. И вот он я, плыву ночью в челноке» .
По берегам все чаще стали появляться селения. Отряд проходил один из наиболее рискованных этапов пути. Дональду снова пришлось сползти с банки и стать на колени на дне, его переносица была вровень с бортом. Во втором, чуть большем поселке к столбу в воде был привязан белый полицейский катер, но как будто пустой. Они миновали его без заминки, и когда он остался уже далеко за кормой, лодочник снова поставил кормовое весло. С ним продвигаться стали быстрее. Решив, что все позади, Дональд заключил, что они приближаются к дельте и идут против гонящего воду в реку морского прилива.
В самом устье залегло узкое ожерелье огней: небольшой порт – если судить по видным в свете тусклых электрических фонарей, растянутым на шестах сетям, – в основном рыбацкий. И здесь тоже тишина: лодки ушли на ночной лов, и до рассвета бессмысленно кому-то ждать их возвращения. У Дональда несколько отлегло от сердца.
На небольшом расстоянии от берега лодочник развернул свое хрупкое суденышко бортом в ту сторону, куда они направлялись, и один из партизан достал со дна лодки фонарь-вспышку. Включив, он вывесил его за борт. Вода засветилась бледно-голубым. Дональд догадался, что фонарь испускает ультрафиолетовый свет.
Потянулись минуты бессрочного ожидания. Потом из колышущегося ночного тумана, укутавшего поверхность воды, возникла рыболовецкая проа, сияя не только обычными ходовыми огнями, но и синеватым фонарем. Пробравшись мимо Дональда, лодочник перебросил через борт кранцы. Вскоре два судна столкнулись, почти беззвучно, так как их разделяли большие упругие понтоны.
Дональд неловко помог двум партизанам накинуть на Сугайгунтунга веревочный строп, который сбросили с проа. Потом партизаны подтолкнули безвольное тело, с проа его потянули наверх, и вот оно уже исчезло за планширом, за ним последовал Дональд – на борту его подхватили несколько пар рук.
Поздоровавшись, шкипер проа велел сразу надеть на Сугайгунтунга плавучий скафандр, поскольку под покровом тумана хотел сбросить их к берегу ближе, чем предполагалось вначале. Дональд не стал оспаривать мудрость этого решения. Все отодвинулось, внутри стало пусто, и осталось только тупое отчаяние при мысли о возвращении домой. Тот Дональд Хоган, который жил в самой богатой стране мира, навсегда потерян, и кто знает, как среагирует на чужую жизнь и чужое окружение незнакомец, носящий теперь его имя.
Нынешний Дональд апатично подчинился, просунул безвольные руки и ноги Сугайгунтунга в гибкий пластиковый скафандр и нажал клапаны на баллонах с воздухом. В сознание ученый придет не раньше чем через час.
Он досконально проверил закрепленное на скафандре снаряжение: капсулы окраски воды, радио- и сонарные маяки на случай крайней необходимости, спасательные штормовые леера, таблетки с микроэлементами и, главное, с железом, нож… После недолгого раздумья он вынул из ножен на поясе Сугайгунтунга нож и отдал его шкиперу. Еще в лагере Джога-Джонга ученый сказал, что передумал. Для подстраховки следует его обезоружить, хотя едва ли немолодой человек, ослабленный недавней болезнью, способен оказать сопротивление опустошенному убийце.
Так же апатично он натянул собственный скафандр, и шкипер отрядил одного из своих людей связать их с Сугайгунтунгом штормовыми леерами. Нельзя рисковать, чтобы, когда они будут качаться на воде, их разнесло волнами.
Шкипер объяснил Дональду, что на воду их спустят в течение, которое понесет их вдоль самой глубокой части пролива, где залегла подлодка. На расстоянии нескольких миль наготове стоят корабли с баз на Изоле, чтобы, если потребуется, нанести отвлекающий удар по порту, который, по сведениям Джога-Джонга, используют для ремонта и заправки китайские корабли. Это будет серьезным нарушением водного пространства и нейтралитета Ятаканга, но отступничество Сугайгунтунга с лихвой оплатит такую малость. Однако руководство исходило из того, что такого вмешательства не потребуется.
А потом их выбросили через поручни импровизированной веревочной люльки, которая почти без всплеска опустилась за борт, вместе – шпиона и перебежчика.
Матросы, едва различимые за завитками тумана, помахали им на прощание, и проа растворилась в темноте. Они остались одни во вселенной зыбких очертаний и ряби.

Мы здесь уже, наверное, час… Нет, если верить наручным часам, тридцать пять минут. 
С нехорошим предчувствием Дональд напряг глаза и увидел в точности то, что ожидал увидеть, – ничего. Подпрыгивание на волнах сводило с ума, грозило укачать: в лагере Джога-Джонга он ел плохо, хотя глава повстанцев особо следил за тем, чтобы питание было сбалансированным, а его люди – здоровыми. Но монотонная кормежка отбивала аппетит. Сейчас он пожалел, что не набил себе желудок чем-то безвкусным вроде простого вареного риса, так как голодная резь в животе уже начинала брать верх над тошнотой.
Они правда смогут нас тут заметить, подойти к нам, благополучно взять на борт? 
Какой толк напоминать себе, что именно так выкрали из страны, а затем заслали назад Джога-Джонга, или что ценность Сугайгунтунга вынудит власти дома избрать самый безопасный из имеющихся путь. Остальная вселенная казалась бесконечно далекой, словно бы сам контакт между этим местом и каким-либо другим вообще невозможен. Разбегание галактик достигло своего предела: отделенные друг от друга пропастью, которую не способен пересечь свет, и они в свой черед тоже начинали распадаться.
Неужели окажется, что оно того стоило? Неужели окажется, что я спас народ Ятаканга от чудовищного обмана, как заверил меня Сугайгунтунг? 
Но это было еще в Гонгилунге. В лагере Джога-Джонга ученый заговорил о возвращении, отказался в конечном итоге сотрудничать.
Почему я не допросил его, чтобы узнать о причинах? 
Он попытался замаскировать ответ от себя самого и потерпел неудачу.
Потому что испугался. Если я подло сыграл на суеверии, если я против его воли воспользовался положенной мне по традиции наградой, то предпочел бы этого не знать. Как можно дольше мне хочется верить, что он бежал по доброй воле. 
Стон. Кровь застыла у него в жилах. На мгновение разгоряченное воображение услышало в этом слабом звуке приглушенный туманом вой патрульной сирены. Казалось, вечность прошла, пока он не справился с собой и не понял, что это Сугайгунтунг произнес какое-то слово на ятакангском.
Их разнесло на всю длину леера, связывавшего скафандры. Дональд поспешно дернул за веревку. Какое это, наверное, потрясение – очнуться посреди океана. Нужно окликнуть Сугайгунтунга, успокоить его, пока ученый не решил, что сошел с ума.
– Доктор, все в порядке. Я тут! Это я, Дональд Хоган!
Схватив Сугайгунтунга за руку, он подтянул его к себе и всмотрелся в прозрачную вставку на защитном капюшоне. Глаза ученого были расширены от ужаса, неподвижный взгляд устремлен в пустоту. Мгновение спустя он как будто расслабился.
– Где я? – слабым голосом спросил он.
– В море. Мы ждем, когда за нами придет американская подводная лодка, – мягко объяснил Дональд.
– Что? – Сугайгунтунг напрягся снова, и от этого едва заметного толчка его тело задергалось в воде так, что едва не вырвалось из рук Дональда. – Вы… вы меня похитили?
– Вы сами сказали, что хотите уехать, – возразил Дональд. – Вас лихорадило, вы были не в себе. Вам опасно было утруждаться, медсестра сказала, вам не следует идти через джунгли и…
– Вы меня похитили! – повторил Сугайгунтунг. – Я сказал! Я же вам говорил, что передумал, что я с вами не поеду!
– Вам нельзя возвращаться в Гонгилунг. Как только вы решились, назад уже пути не было. И сейчас пути назад тоже нет. Только вперед.
Ниоткуда нельзя вернуться назад. Никогда, никогда, никогда нет пути назад! 
Вспышка гнева как будто измучила Сугайгунтунга, и он ненадолго затих, а потом вдруг вырвался из рук Дональда. Дональд настороженно его отпустил, но крепче сжал веревку, чтобы они оставались на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и молча смотрел, как ученый поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, пока не убедился, что они действительно в полной изоляции.
Наконец он заговорил снова – высоким от усталости голосом:
– Почему штука, которая на мне надета, такая жесткая, почему в ней так трудно двигаться?
– Она надута, чтобы держать вас на плаву. Вот почему она жесткая. Это… я не знаю. Думаю, это обычный спасательный скафандр, какой выдают летчикам и подводникам. У Джога-Джонга было несколько таких наготове в лагере.
– Ах да, я о них слышал. – Раздался слабый плеск, это Сугайгунтунг осматривал закрепленное на скафандре снаряжение. – Да, кажется, понимаю. Тут радарные маяки, сонарные маяки. Это чтобы американцы смогли нас найти?
– Использовать их можно только при крайней необходимости, если сама подлодка не сможет нас отыскать. Не беспокойтесь… За нами, несомненно, придут, – Дональд говорил с оптимизмом большим, чем оправдывало его настроение.
– Они сейчас отключены? – В голосе ученого зазвенела тревога.
– Риск слишком велик. Тут кругом ятакангские патрули, и, как мне сказали, десятки китайских кораблей тоже сегодня зашли в пролив.
– Понимаю, – пробормотал Сугайгунтунг и после нового осторожного осмотра умолк. Все стихло.
Дональда это даже устраивало. Он снова напряг глаза, всматриваясь в туман.
Господи, неужели они никогда не появятся? Сколько им еще ждать? Час, два, три? 
Внезапно и как будто ни с того ни с сего Сугайгунтунг сказал:
– Вы меня похитили. Я здесь не по своей воле. Я не стану сотрудничать с вашим иностранным правительством.
У Дональда упало сердце.
– Вы же говорили, что ваши боссы ввели вас в заблуждение! – горячо возразил он. – Вы же сказали, что ваш народ обманывают! Что Солукарта лжет, утверждая, будто вы можете превратить их детей в сверхлюдей, и что это отвратительная ложь!
– Но ведь я могу, – сказал Сугайгунтунг.
Слова тяжелыми гирями повисли на руках и ногах Дональда, потянули его ко дну.
– Вы с ума сошли, – пробормотал он. – Лихорадка… все дело, наверное, в лихорадке.
– Нет, это было уже после лихорадки. – Голос Сугайгунтунга звучал совершенно бесстрастно. – Меня осенило, когда я лежал в пещере. У меня было время подумать так, как не получалось уже многие годы. Всегда возникали какие-нибудь любопытные побочные проблемы, которыми я не мог заняться, а просто сажал за них очередного аспиранта, а не все они вели исследования как положено. Четыре года назад или, может быть, пять я…
– Вы – что?.. – подстегнул его Дональд.
– Я наткнулся на кое-что, показавшееся мне многообещающим. Способ регулировать молекулярные связи с помощью сжатия сигнала во времени, запрограммировать компьютер, дабы изменения он производил так быстро, чтобы последствия одного не сказывались на других.
– Так это и есть, на ваш взгляд, путь к успеху?
– Нет. Так я добился половинчатых результатов с моими орангутангами. Но даже ваш знаменитый Салманасар, даже Конфуций в Пекине не в состоянии реагировать настолько быстро, чтобы устранить все побочные эффекты.
– Тогда как же вы намеревались это сделать? – вырвалось у Дональда.
Потянув за веревку, он оказался нос к носу с ученым, от пота внутренность его скафандра начала липнуть к коже.
Сугайгунтунг не ответил на вопрос прямо, а продолжал тем сухим, лишенным эмоций тоном:
– Тогда я испробовал другой, тоже многообещающий метод. Я разработал серию растворов-матриц, в которые можно помещать генетический материал, давая требуемым реакциям идти своим чередом и избегая насильственной деформации молекулярных решеток.
– Да, я об этом читал, – огрызнулся Дональд. – Это и есть искомая методика?
– Она срабатывала на простых генах, но не на таких сложных, как человеческие. Органические вещества матрицы были нестабильны и обычно распадались еще до завершения процесса.
– Ради всего святого, что же тогда?..
– Также я добился некоторого успеха в стабилизации генов при температуре жидкого гелия. Но на возвращение замороженного материала в нормальное состояние требовалось столько времени, что в массовых масштабах метод явно становился экономически невыгодным. А кроме того, если повышение температуры не происходило абсолютно равномерно, в любой момент отклонение на один-два градуса могло вызвать разложение генов и свести на нет все предыдущие труды. Отбросив это, я занялся направленными акустическими резонансами, которые…
В его словах нет ничего нового. Он говорит ради того, чтобы говорить. Почему? 
Дональд напряженно огляделся по сторонам. Его щеки коснулось слабое дуновение ветерка. Это только его воображение или туман и правда рассеивается? Господи, да! Вон там, в свете звезд, ясно видны очертания нависающей громады Дедушки Лоа!
Если подлодка не появится сию минуту, мы будем так же беззащитны, как если бы… 
Дальше он не пошел, отбросил вывод, слишком велик был его ужас от сознания того, откуда взялась словоохотливость Сугайгунтунга.
– Ах ты сволочь, кровосос дерьмовый! – прошептал он. – Ты включил маяки, да?
Не ожидая ответа, он одной рукой потянул за веревку, а другой нашарил на поясе нож. Он выхватил клинок, а в его воображении пространство над водой наполнилось уханьем надвигающихся катеров, шипением, с каким, извергая гейзеры пара, уходили в воду снаряды ракетниц. Он собирался только перерезать тросики, привязывавшие маяки к скафандру Сугайгунтунга, – нужно как можно скорее утопить приборы.
Но, догадавшись о его намерениях, Сугайгунтунг попытался задержать его руку. Ему помешали вода и неповоротливый скафандр. Тем не менее он умудрился пнуть Дональда ногой и тем самым сбил его прицел. Нож вошел в тело.
Из ближайшего к нему отсека скафандра с чудовищным свистом вырвались пузырьки воздуха, последние были темными. Дональд рывком выдернул нож. В ушах у него гремел гром, по всему телу бежали мурашки.
– Бедренная артерия, – как и прежде, без тени эмоций сказал Сугайгунтунг. – Не пытайтесь остановить кровь. Я вам не позволю. Это самое малое, что я могу сделать, дабы возместить моему народу предательство, которое я совершил, усомнившись в словах тех, кто видит дальше меня. Я был… нелоялен… но я отправлюсь к моим предкам, так…
Его голова вдруг перекатилась на сторону, а на лице возникла слабая, загадочная улыбка, словно он радовался звездам, показавшимся из-за разошедшегося тумана.
Света было еще слишком мало, чтобы разобрать цвет воды, но Дональд и так знал, что она красная. Не отводя взгляда, но уронив нож и выпустив веревку, он увидел, как она начинает светиться все ярче и ярче, сиять свечением лавы, и в голове у него извергся пламенем Дедушка Лоа, забрав себе последнюю из многих тысяч жертв, погубленных его гневом.
Когда подводная лодка всплыла на поверхность и его втащили на борт, он перестал кричать, но лишь потому, что сорвал голос и был не способен выдавить больше ни звука.

Прослеживая крупным планом (31)
Ниспосланное дитя

Когда в дверях школы появилась девочка по имени Дора Квези, Фрэнк Поттер сперва ее не заметил. Стоя спиной к ученикам, он писал на доске предложение и практически орал через плечо, перекрикивая барабанный стук дождя по крыше. Ей пришлось окликнуть его дважды, прежде чем он ее услышал.
– Мистер Поттер! Мистер Поттер, сэр!
Он повернулся. Дора была по колено забрызгана грязью, и от воды длинное платье прилипло к молодому телу. Откуда такая лихорадочная спешка?
– Мистер Поттер, пойдите к своей хозяйке, пожалуйста!
«О Господи! Только не это! Прошу тебя, Господи, только не это… слишком рано, еще пять недель!» 
– Продолжайте делать задание, – механически сказал он классу и добавил старшему мальчику, проходя мимо его парты в заднем ряду: – Последи за порядком, Лемуэль, я на тебя надеюсь!
Потом он схватил зонтик, открыл его и следом за Дорой нырнул под проливной дождь.
Через чавкающее болото на деревенской «главной площади», вверх по ступенькам веранды и в маленькое отведенное Поттерам бунгало. Когда они только приехали сюда, Шина в отчаянии огляделась по сторонам и начала составлять список всего того, чего здесь не было и что она считала необходимым для хотя бы выживания. Здесь не было даже водопровода: бак на крыше приходилось наполнять водой из цистерны, которую привозили раз в неделю.
Тем не менее здесь они могли родить своего ребенка – легально.
– Она в спальне! – сказала, ткнув пальцем на дверь, Дора, и Фрэнк протиснулся мимо нее, бросив зонт, который не дал себе труда закрыть.
Шина лежала вытянувшись на кровати: глаза закрыты, лицо бледное, похожий на гигантскую тыкву живот растянул слишком узкое платье. Рядом, отирая ей лицо смоченной в ледяной воде тряпкой, сидела женщина, самое близкое к доктору, чем мог похвастаться этот богом забытый крохотный поселок: мать Доры – Мамма-Квези, повитуха и женщина, готовящая к погребению.
– Это… – задыхаясь, спросил Фрэнк и не смог закончить.
Мамма-Квези пожала плечами.
– Еще рано, но я и прежде видела ранние схватки.
По-английски она говорила хорошо, но гласные произносила гортанно, как на шинка.
Тяжело опустившись на край кровати, Фрэнк взял жену за руку. Ощутив его прикосновение, Шина открыла глаза и выдавила слабую улыбку, которая почти тут же сменилась гримасой боли.
– Давно это началось? – глупо спросил он.
– Полагаю, больше двух часов назад. – Ответ Маммы-Квези прозвучал жестко.
– Господи помилуй, почему вы раньше мне не сказали?!
– Но еще слишком рано, Фрэнк! Это должно было случиться только через месяц!
– Бояться вредно, – сказала Мамма-Квези. – Я родилась, ты родилась… В конце концов, такое с каждым случается.
– Но если ребенок родится на пять недель раньше срока… – Фрэнк оборвал фразу, запоздало сообразив, что Шине совсем не надо слышать таких вещей.
– Да, он будет слабеньким, но тут ничего не поделаешь, – вздохнула Мамма-Квези.
– Надо перевезти ее отсюда… в настоящую больницу!
Мамма-Квези поглядела на него, округлив глаза, потом жестом приказала застывшей у дверей Доре занять ее место возле Шины. Отведя Фрэнка в сторону, она поглядела на него печально.
– Как вы ее повезете, сэр? Дорогу в Лаленди развезло, и под таким дождем…
– Я вызову по телефону вертолет!
Но, даже произнося эти слова, он понял, насколько они нелепы. Проливной дождь превратился в почти плотную стену воды – последний яростный приступ перед началом зимней засухи.
– Нет! Грузовик на воздушной подушке! Такой способен проехать по грязи, по чему угодно!
– Да, сэр. Но успеет ли он добраться сюда из Лаленди и вернуться назад за… ну, за ближайшие два часа?
– Так скоро?
– Едва ли дольше. Я почувствовала… – Не найдя подходящего слова, Мамма-Квези положила руку на собственный внушительный живот.
– Схватки?
– Да. Думаю, скоро отойдут воды.
Мир Фрэнка сошел со своей орбиты и безумно завертелся. Мамма-Квези сочувственно положила ему руку на локоть.
– Она здоровая сильная девушка, сэр, и вы тоже сильный отец для ребенка. У меня достаточно опыта и есть хорошие лекарства и книги, которые прислали из Порт-Мея. Там собраны самые новые методы, много советов. Я все прочла и запомнила. Я уже не лечу по старинке заклинаниями.
– Конечно, Мамма, я уверен, вы… вы со всем справитесь. Обязательно справитесь. – Фрэнк с трудом сглотнул. – Но если ребенок родится недоношенным, слабым…
– Мы сумеем о нем позаботиться. А теперь пойдите позвоните в Лаленди. Пусть они пришлют машину. Пусть мне пришлют в помощь хорошего английского доктора, чтобы он сказал, в чем беда. В Лаленди я видела однажды особую колыбельку с очень сильным воздухом в больших баллонах, который полезен для малышей.
Господи. Далеко-далеко, давным-давно, до этого треклятого распоряжения Департамента евгенической обработки, я планировал, что во время беременности Шина пройдет курс кислородной терапии… 
Но в существование такого лечения просто невозможно было поверить в этом селении, построенном из брусьев и металлолома, где современных домов и была-то горстка в центре: школа, вот это бунгало, клиника, библиотека… Да и эти трудно назвать современными, просто хижины чуть больше обычных, построенные из стандартных, бетонных панелей. Здесь, где все селение собиралось смотреть один телевизор, где на всех был один телефон, где отсутствовало уличное освещение, а в домах имелись только лампы дневного света… нет светящихся потолков, нет того, нет сего…
Сколько тысячелетий истории можно перепрыгнуть за один день? Вот он стоит – формально гражданин страны, но в сравнении с богатствами которой легендарные царства античности показались бы нищими, и ощущает тот же ужас перед непостижимой тайной рождения на свет, какой испытывали голые пещерные люди.
Он поглядел в окно. Слух разошелся быстро. Укрываясь под капорами из соломы, взволнованно округлив глаза, женщины селения собрались, словно чтобы совершить традиционный ритуал, который на его памяти сопровождали все роды. Кулаки у него сжались, начали подниматься угрожающим жестом, чтобы прогнать их прочь. Руки остановились на уровне пояса, пальцы расслабились.
Дома мне отказали в праве быть отцом. Та страна – больше не дом, не может быть домом. Я связал мою судьбу с этими людьми. Они мне нравятся. Кое-кто становятся добрыми друзьями. Если мне придется выстрадать то, что выносят они, – ну, мужчина должен платить за исполнение желаний… 
Он вышел на веранду. Одна из женщин неуверенно приветствовала его заклятием на удачу в часы родов:
– Пусть дети у тебя будут как Беги, брат!
Он не говорил еще бегло на шинка, хотя в немногое свободное время усердно изучал местное наречие, но достаточно часто слышал ритуальный обмен репликами, чтобы дать традиционный ответ:
– Беги приносил удачу, куда бы ни приходил. Если он придет к нам, разделим радость на всех!
Они расслабились, заулыбались, стали пихать друг друга локтями. Улыбнувшись в ответ, он по-английски добавил:
– Эй, не стойте под дождем. Поднимайтесь на веранду.
Протолкавшись через толпу женщин, с дальнего конца площади подошли вождь Летли и его старший сын, оба они носили неожиданное в этих краях имя Брюс – в честь окружного чиновника, который некогда квартировал в Лаленди.
– Мистер Поттер, вы звонить идете? – окликнул вождь. – Не нужно… Мой сын поговорил с больницей, и они выслали грузовик с медсестрой и всеми лекарствами!
Поначалу Фрэнк даже не осознал смысла его слов, продолжал идти, даже поставил ногу на первую ступеньку. И тут остановился как вкопанный.
Но мне даже не пришлось просить. Мне и в голову бы не пришло просить кого-то сделать это для меня. Наверное, со мной что-то не так. Разве в час беды люди не могут попросить о помощи, не чувствуя себя униженными? 
Он много думал об этом, пока, сидя у постели роженицы, ждал появления на свет ребенка.
Родилась девочка. Она была еще жива, когда ее поместили в кислородную палатку и приехавшая из Лаленди медсестра сделала что-то потрясающее с трубками и иглами, подсоединенными к гудящему аппарату, который работал от мотора машины «Скорой помощи». Местные женщины смотрели с благоговением, кое-кто молился вслух. Слова «внутривенное питание» и «поддержание маточной среды» для них ничего не значили, да и для Фрэнка тоже. Но постепенно он понял, что все, что творят с беспомощной крохой, делается для того, чтобы принять ее во враждебный мир, вернуть ей тепло и поддержку, какую она получала в материнском теле.
Бледной и слабой Шине он сказал:
– Мы далеко ушли от пещерных людей.
Она не поняла. Но все равно ему улыбнулась.

Режиссерский сценарий (42)
И скажи, какое семя даст всходы

Несколько месяцев Норман даже не вспоминал про Дональда. Пару раз он задавал себе вопрос, что с ним стало. Однажды, когда зашел разговор о политическом кризисе между Штатами и Ятакангом, который ненадолго вылился в разрыв дипломатических отношений, а потом был как-то заглажен, какой-то его сотрудник мимоходом заметил, дескать, показательно, как поспешила дать задний ход «АнглоСлуСпуТра», усиленно затушевывая прекращение репортажей из Гонгилунга за подписью Дональда, которые взяли такой эффектный старт и еще более эффектно оборвались.
В этот момент Норман сделал себе зарубку на память: надо попытаться выяснить, что произошло, может, даже попросить Элиу прощупать Государство, а потом возникла какая-то новая проблема, и Дональд вылетел у него из головы.
Чад сказал – и совершенно справедливо, – что отныне делами Бенинии будет ведать Салманасар. Но нельзя переложить всю ответственность на машину. Часть вопросов мог обдумать и решить только человек, наделенный способностью принимать человечные решения, и Норман был как раз таким человеком. Месяцами он существовал словно во сне наяву, едва замечая, что ест или носит, раздражаясь на свое тело, когда оно уставало, злясь, когда гормоны навязывали ему какие-то желания. Лишь бы проект продвигался гладко! И хотя бы этим он был полностью удовлетворен.
Опережая график, они переводили командный центр в надувной купол на окраине Порт-Мея. Новая широкая автострада связала купол с портом, куда после траления стало прибывать почти вдвое больше кораблей. Вырастали волноломы и дамбы. На расстоянии мили от побережья вычерпывали гигантский резервуар, куда затем будет закачиваться в жидком виде сырье с ПРИМА по трубам диаметром больше человеческого роста. Сейчас этот трубопровод прокладывала по океанскому дну флотилия из пяти кораблей.
Соотношение цветных и белых в Порт-Мее резко изменилось, ведь добровольцы из десятков неафриканских стран и сотрудники «Джи-Ти» смешались с местным населением. Жилищное строительство, электростанции, транспорт, люди – каким-то образом Норману нужно было держать в памяти все составляющие.
Поэтому, когда однажды утром на столе у него появилась неожиданная записка, он поначалу уставился на нее в полном недоумении.
В ней говорилось, что Дональд узнал о Бенинском проекте и хочет посетить его, так как его возглавляет его старый знакомый. Не соблаговолит ли мистер Хаус указать, будет ли удобным визит мистера Хогана?
Подпись прилагалась. А также телефонный код – судя по последовательности цифр, где-то в Вашингтоне. Норман попросил оператора позвонить и вернулся к работе.
Некоторое время спустя на экране загорелся сигнал ответа. Хотя надвигающийся шторм создавал помехи, сбивая спутниковую связь, однако Норман смог определить, что говорит с человеком в белом комбинезоне, который сидит в офисе больницы.
– Я доктор Олдхэм, мистер Хаус. Насколько я понял, вы получили мое сообщение о вашем друге Дональде Хогане?
– Да, конечно. Но позвольте спросить, почему, чтобы узнать, можно ли ему меня навестить, ему пришлось обращаться через вас? Я был бы рад снова его повидать.
Возникла пауза.
– Наверное, мне следует объяснить, – сказал, помолчав, доктор Олдхэм, – что я звоню из госпиталя Святой Веры, а не из Вашингтона, как вы, вероятно, предположили по коду. Не знаю, знакомо ли вам это название.
– Да, конечно, – протянул Норман. – Вы военный психиатрический центр, так?
– Верно, – Олдхэм кашлянул. – Ваш друг стал невольным участником весьма прискорбных событий, когда он был в… э… Да, конечно, его пребывание в Ятаканге ведь общеизвестный факт, не так ли? Откровенно говоря, значительный период времени он был в тяжелом состоянии и даже сейчас еще не до конца оправился от последствий. Вот почему я решил, что сперва поговорю с вами сам.
– Борода Пророка! – вырвалось у Нормана. – Что, черт побери, вы, кровососы, с ним сотворили?
– Мистер Хаус, это весьма…
– Если вы говорите из «Святой Веры», значит, вы сами офицер. Полковник? Генерал?
– Разумеется… полковник… но к нам не обращаются по…
– Не важно. Как по-вашему, вы можете ответить на мой вопрос?
– Лейтенант Хоган, – с нажимом на первом слове холодно сказал Олдхэм, – был в некотором смысле ранен на службе своей стране, и любое другое отношение к случившемуся было бы несправедливым и неуместным. Надеюсь, я ясно выразился?
– Будь по-вашему. – Норман вздохнул. – Ладно, давайте не отклоняться от темы. Вы хотите знать, можно ли ему приехать посмотреть на Бенинский проект? Да, разумеется, можно, и если вы решите отправить его в отставку, я сам буду счастлив его нанять. Так ему и передайте… Это может его подбодрить, если он в депрессии.
– В депрессии, – ответил Олдхэм. – Но сами увидите, поможет ли вам чем-то такая информация.

Некоторое время после этого разговора Норман пребывал в недоумении. Сколько он ни напрягал воображение, все равно никак не мог найти убедительного объяснения тому, как можно было свести с ума Дональда. Он всегда казался исключительно уравновешенным чуваком, которому, пожалуй, даже несколько не хватало эмоций. Может, это его и погубило? Чрезмерный самоконтроль?
Какой смысл гадать?
К своему удивлению, Норман сообразил, что за последние месяцы даже не задумывался над сводками новостей: стоило ему сесть у экрана, как его мысли перескакивали на что-то другое, что в тот момент его беспокоило. Он вспомнил несколько крупных событий вроде разрыва дипломатических отношений с Ятакангом, но понятия не имел, ни что его вызвало, ни как его загладили. Потом была ужасная шумиха из-за обвинений в адрес Ятаканга, но он не помнил точно, солгал ли сам Сугайгунтунг или кто-то солгал от имени ученого. Впрочем, программу генетической оптимизации объявили фальшивкой, а теперь там идет какая-то революция и целые острова переходят на сторону повстанческой армии во главе с человеком со смешным именем, которое напоминало перестук подков. Китайцы обвиняют американцев, дескать, это они разжигают гражданскую войну, и в отместку поставляют оружие в… где это было, когда обыскали корабль и в трюме нашли ядерные боеголовки? Не в Чили, а в…
Оборвав ход мысли, он приказал кому-то из подчиненных составить ему выжимку по связанным с Ятакангом событиям за последние полгода, после чего смог вернуться к работе.
Когда Дональд наконец прибыл в Порт-Мей, Норман, едва увидев его, испытал немалое потрясение. Дональд похудел как минимум на тридцать фунтов, щеки запали, глаза были обведены черными кругами, а в волосах появились седые пряди. За ним из той же машины вышел крупный молодой человек с внимательным взглядом, который почему-то показался Норману телохранителем.
Но, постаравшись скрыть шок, он протянул руку и тепло приветствовал старого приятеля. Дональд задержал на мгновение безвольные пальцы в руке Нормана и ответил с ошарашивающей прямотой:
– Тебе ведь хочется спросить, отчего я так изменился, правда? А ладно, не трудись быть вежливым, мы же много лет жили в одной квартире? То есть тот, другой Дональд Хоган с тобой жил.
Сердце у Нормана упало. Что он такое говорит о «другом» Дональде? Может, это симптом психического расстройства?
Он поглядел мимо Дональда на приехавшего с ним мужчину, который только пожал плечами и скривил губы.
– Это Тони, – сказал Дональд. – Без него меня бы не отпустили. Он не слишком путается под ногами, вот только иногда, когда мне нравится терка, он все время следит за мной, и почему-то мне никогда не удается уговорить ни одну девчонку… Да, впрочем, не важно.
Он заговорил почти как прежде.
– Рад снова тебя видеть! А ты, знаешь ли, превращаешься в знаменитость. Все телеканалы день и ночь о тебе твердят. Поэтому я подумал, что стоит, наверное, приехать посмотреть, из-за чего такой сыр-бор.
– И я тебе рад, – откликнулся Норман. – Я тебе подготовил экскурсию, какую мы приберегаем для сверхважных персон.
– Я надеялся повидать тут знакомых. Правда, их немного, но, говорят, Чад здесь, и, разумеется, скорее всего, Элиу тоже?
– Я договорился с Элиу, что ты заедешь к нему сегодня вечером, думал, ты захочешь поздороваться. Конечно, он очень занят, но уж время пропустить вместе стаканчик выкроит. А что до Чада, то он поехал куда-то в глубь страны, проверять какую-то теорию, которую выдала одна из его исследовательских групп. Я сделаю, что смогу, чтобы вас свести, но проще пытаться голыми руками поймать рыбу…
И не переставая болтать, Норман провел Дональда в купол.

Экскурсия обернулась для Нормана сущим кошмаром. Он не предполагал в Дональде подобной перемены и в любую секунду ждал новой нелепой вспышки. Напрасно. И все же, не зная, какую форму приняло заболевание, он, готовясь к ней, все время был в напряжении. К тому времени, когда пора было звонить в посольство и встречаться с Элиу, он почти совсем вымотался.
На осмотр купола и котлована с ним отправился и Гидеон, что было большим подспорьем: иными словами, бремя разговора несли двое, и он мог отдохнуть, пока снова не всплывет какая-нибудь связанная с проектом тема. Приехав к Элиу, они некоторое время болтали о пустяках: о положении в Бенинии, о состоянии здоровья президента Обоми, об успехах проекта, но наконец – и это было совершенно неизбежно – Дональд снова заговорил о Чаде Маллигане, и тут Элиу переглянулся с Норманом.
– Боюсь, я сам точно не знаю, чем он занят, – сказал посол. – Норман, формально ты его босс, можешь объяснить?
– Он как будто проводит всестороннее социологическое исследование страны. – Норман пожал плечами. – Он убежден, что говорил правду, когда сказал Салманасару о неизвестной силе, действующей среди этого народа, и теперь отправился ее искать.
– А когда найдет, что он собирается с ней делать? – внезапно враждебным тоном спросил Дональд. У Нормана мурашки побежали по спине, и ответ он попытался дать как можно более мирный:
– Ну, думаю, об этом придется спросить его самого.
– Он собирается использовать ее, чтобы изменять людей?
Смущенное молчание.
– Конечно, и сам Чад изменился с тех пор, как я с ним познакомился, – наконец сказал Элиу. – Поначалу он показался мне хвастливым алкоголиком, но сейчас, узнав его лучше, я думаю, что это просто была горечь человека отверженного, а здесь, когда у него появилось дело, которое занимает его целиком, он просто переродился.
– И меня тоже заставили переродиться, – громко сказал Дональд. – Я вам об этом рассказывал?
Из угла, в котором молча сидел в полном одиночестве, Тони сказал:
– Ну же, мистер Хоган, если вы будете продолжать, мне придется…
– Впихнуть в меня транк и увезти! – оборвал его Дональд. – Застегни варежку, ладно? И с чего они возомнили, будто мне полегчает, если через плечо мне вечно будет заглядывать такой тупой чувак, как ты… Ну да о чем я говорил? Это же посол траханых США, не забыл? – А потом, обращаясь к Элиу, на одном дыхании продолжал: – Думаю, про опустошение вы знаете. Эти сволочи именно так со мной поступили. Натаскали убивать людей. Их стараниями я в конце концов перестал быть Дональдом Хоганом. С другой стороны, мне кажется, я имею право носить это имя, потому что сам Дональд мертв. Понимаете…
Элиу и Гидеон обменялись изумленными взглядами, но тут внезапно снаружи донесся шум.
– Прошу прощения, Дональд! – с облегчением сказал Элиу. – Гидеон, посмотри, в чем там дело, ладно?
Лишившись аудитории, Дональд принялся рассматривать лежащие на коленях ладони, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.
Из-за двери, которую Гидеон оставил полуоткрытой, знакомый голос проревел:
– Плевать! Да хоть бы он развлекал там царицу, мать ее, Савскую! Мне нужно поговорить с Норманом Хаусом!
– Это же Чад! – Дональд поднял голову.
– Верно, – пробормотал Норман и пошел к двери.
Оказалось, в фойе Чад натолкнулся на двух младших чиновников, чрезмерно приверженных дипломатическому протоколу. Увидев Нормана, он оттолкнул их со своего пути и влетел в комнату.
– Привет, Элиу! Дональд!!! Господи, ты-то откуда взялся? Не важно, расскажешь через минуту. Норман, я должен был сразу тебя найти и все выложить.
Он победно упер руки в бока, ноги расставил на ширине плеч.
– Норман, дружище, похоже, мы наконец нашли решение!
– Что? – Норман едва не подпрыгнул в кресле. – Ты…
– Готов поклясться. Во всяком случае, с учетом нынешних данных. Элиу, можешь попросить, чтобы один из твоих шестерок принес мне выпить? Да пусть стакан будет побольше! Думаю, это стоит отметить!
Ногой подтащив к себе пустой стул, он плюхнулся на него с довольной улыбкой.
– Ну и что это? – подстегнул Норман.
– Мутация.
Секунду-другую все молча обдумывали сказанное. Дональд, раздраженный, что перестал быть центром внимания собравшихся, которые слушали его, пока не ворвался Чад, сказал:
– Это означает, что грядут перемены. Я собирался рассказать, что сделали, чтобы изменить меня. Они…
– Дональд, помолчи, ладно? – рявкнул Чад. – Мне не терпится рассказать Норману добрые новости. Думаю, шутка как раз в его духе.
Дональд воззрился на него изумленно. Он, похоже, отвык от того, что ему приказывают заткнуться. Тем не менее, пожав плечами, он послушно умолк.
– Вот спасибо! – Чад забрал предложенную выпивку и отхлебнул добрую половину. – Ну, по сути, произошло следующее… Рассказываю ради Дональда, Элиу и, может быть, Гидеона, которые не слышали? Или слышали?
Качание головами.
– Я посадил за работу десяток социологов, психологов и антропологов, и ни одна группа не смогла сказать мне чего-нибудь, чего бы я и сам не знал. Поэтому я решил: черт, может, все дело в еде, и заставил Нормана нанять мне диетологов, а потом подумал о внутреннем коде, а не только о внешнем окружении, и настоял, чтобы он нашел мне пару генетиков и…
– И тем самым единолично сумел пустить под откос мой бюджет по кадрам на год вперед, – вздохнул Норман.
– Несколько месяцев назад ты говорил, что важнее этого нет ничего на свете. А если ты снова взялся скаредничать, я и знать об этом не хочу. Так вот… Давным-давным-давно, в самом начале, я решил, что не смогу координировать работу этой оравы сам, поэтому попросил дать мне синтезатора, чтобы он все увязывал воедино, но Норман мне нашел его только позавчера. Подумать только! Одного! Когда мне бы нужна была дюжина, и тогда все закончилось бы за каких-то…
– Борода Пророка, Чад! Я сделал для тебя что мог! Я же сказал…
– Да помолчи же, Норман. Не будь таким обидчивым! Я ни в чем тебя не виню, просто рассказываю, как было дело. Ну так вот, как только я заполучил этого чувака, то свел его с генетиками, которые больше других достали своих академиков по университетам, и они устроили потрясный мозговой штурм на целую ночь. Я высидел до конца… ни за что на свете такого бы не пропустил. И они пришли к ряду выводов.
Во-первых, шинка считают, что убивать кого-то – в любых обстоятельствах! – неправильно.
Во-вторых, практически все остальные сообразуются с обстоятельствами, иными словами, так не считают. Говорят, мол «не убий», а потом слетают с катушек и разбивают пару-тройку голов.
В-третьих, местная ситуация – классический пример синдрома перенаселения: нищета, приток иностранцев, которые забирают себе жирный кусок и без того маленького пирога, нехватка частной жизни, нехватка собственности и все в таком духе. Согласен, Порт-Мей – единственный крупный город в стране, но, даже по самым благоприятным оценкам, он на двадцать процентов превышает предел плотности населения, а потому при нынешнем образе жизни здесь неизбежно наблюдались бы насилие и вандализм.
В-четвертых… Я не обсчитался? Да к черту счет! Мой синтезатор просветил генетиков по части триггеров. Сечете? Я вижу непонимание на лицах. Триггер – это все, что вызывает резкий всплеск эмоций. Это может быть оскорбление или вид снимающей одежду терки, или фетиш, или темный круг вокруг соска, который вызывает реакцию кормления, да много чего. А также – и это много важнее – это может быть нечто, чего мы на сознательном уровне не замечаем .
Рисовали когда-нибудь графики продаж дезодорантов по сравнению с продажами коммерческих афродизиаков? Один мой друг однажды нарисовал. Они идут практически параллельно. Лобковые волосы нам даны не без причины: они накапливают возбуждающий запах и вызывают рефлекторную реакцию.
Но мы не могли бы обойтись без дезодорантов, потому что остальные запахи тела тоже играют роль триггеров. Запах другого самца, предпринявшего значительное физическое усилие, – это триггер территориально-агрессивной реакции. Грубо говоря, он показывает, что издалека прибежал соперник и мне следует вышвырнуть его из своих угодий. Все до единой плотно населенные области на планете, какие я изучал, использовали маскирующие ароматы для подавления этих реакций, а потом прибегали к препаратам с эротическими ароматами вроде мускуса. Нужно же было восстановить рефлексы, подавленные искусственными запахами.
Мужчины на войне неделями или месяцами носят, не снимая, одну и ту же одежду, и у них нет шанса ни помыться, ни переодеться. Оказавшись в оцеплении, они ломаются не только из-за отчаяния и страха, но и потому что окружены другими самцами, сражаться с которыми им не положено. Запах накапливается и… бах!
Все это отвратительно упрощенная перефразировка того, что моя чувиха-синтезатор объясняла генетику. А тот ей отвечает, мол это, очевидно, элемент, выбранный на совершенно обычных основаниях, а значит, его возможно соотнести с тем или иным участком в генетическом коде человека, который нам пока не удалось проанализировать, поэтому давайте поищем эту часть и посмотрим, нельзя ли там вычленить ген, отвечающий за действия соответствующих желез. Нам пришлось поехать на север и провести множество сравнительных тестов на иммигрантах, которые вошли в сообщество шинка через браки, и… Братья, сегодня, прямо сегодня утром, мы его нашли!
Одарив всех улыбкой, он залпом проглотил остаток выпивки.
– У шинка налицо доминирующая мутация. Я ее ни за что не распознаю, но мои генетики говорят, что, если положить рядом генотип чистого иноко и того, кто наполовину иноко, наполовину шинка, ее за милю видно. Она заставляет шинка выделять наряду со всеми прочими запахами тела особый феромон, супрессант территориально-агрессивной реакции! Просто заходишь в любую битком набитую шинка антисанитарную хижину, вооруженным до зубов и твердо решившим разобраться со своими конкурентами-самцами, потом делаешь глубокий вдох. И за какой-то час превращаешься в счастливого, ленивого, безвредного недотепу. И пали сладкою росой… Прошу прощения, я в данный момент немножко брежу.
– Борода Пророка! – вырвалось у Нормана. – Так, значит, мандиго не слишком ошибались, когда говорили, что шинка способны украсть у воина сердце.
– Не ошибались, мать их растак! И если бы кто-нибудь отнесся к этой легенде всерьез, то сэкономил бы мне полгода работы!
– Минутку, – вмешался, хмурясь, Элиу. – Вы хотите сказать, что человек племени шинка носит в себе… выделяет… своего рода транквилизатор?
– Наверное, можно сказать и так, – кивнул Чад.
– Ну так почему никто не заметил этого раньше? Не могло же не бросаться в глаза это различие между…
– Да нет же. Замечали! Норман об этом знал, и, Господи помилуй, вы сами знали, и это попало в Салманасара вместе с остальными данными, а он такую информацию отверг, потому что он-то усек, как это важно, а вы – нет. Я-то думал, что просто перехитрил его, когда вправил ему мозги, уломал на Бенинский проект, но в конце концов он оказался умнее меня!
– Но если генетики говорят, что это так очевидно, – возразил Норман, – то уж конечно…
– А я как раз к этому веду! Шутка как раз в твоем духе. – Чад явно наслаждался происходящим. – Почему эксперты раньше этого не заметили? Ты это хотел спросить? Потому что это спасло шинка от окончательного порабощения. Голайни, которые поселились здесь с намерением разводить шинка на продажу, через поколение или около того растеряли свою решимость отчасти из-за перекрестных браков, отчасти из-за того, что их агрессию подорвало общество людей, с которыми они жили бок о бок. После этого другие промышляющие работорговлей племена избегали территории шинка как чумы. Они решили, что тут действует какая-то могучая магия. И правильно решили! Полномасштабные исследования генофонда негроидной расы проводились или в Новом Свете, или в наиболее развитых странах этого континента, например в Южной Африке. А Бениния, черт бы меня побрал, слишком бедна, чтобы тоже обрести блага евгенического законодательства. До сего дня никто не составлял карт генотипа сколько-нибудь значительного числа шинка, и, уж конечно, никто, кроме нашей группы, не искал в нем того, чего искали мы.
Возникла пауза, которую едва слышно нарушил, глядя в пол, Норман:
– Какая жалость. Я начал надеяться, что мои предки были родом отсюда. Мне нравится это место.
– А с чего бы ему тебе не нравиться? Есть ли на Земле другое место, где можно избавиться от ощущения, что в твоей среде обитания тебя окружают сплошь соперники, только и ждущие, чтобы тебя завалить? Раньше такие места были, но, насколько я знаю, это последнее, какое сохранилось. – Чад опрокинул в рот содержимое второго стакана. – Еще, будьте добры!
– Я несколько ошарашен, – сказал Гидеон. – Вы как будто заявляете, что война сродни болезни и ее можно исцелить дозой правильно подобранного лекарства.
– Утверждать еще рано, но это как будто вполне возможно, – согласился Чад. – А что дальше… Вот вам цель программы генетической оптимизации! В каждого рождающегося на планете малыша встроить «всех завоняю» подход шинка. Прошу прощения. Слушайте, что мне пришло в голову! Если уж на то пошло, что там стряслось с проектом, о котором объявили на Ятаканге? Я уже… тысячу лет не видел в новостях имени Сугайгунтунга.
Остальные обменялись взглядами. Углом глаза Норман увидел, как напрягся Дональд, словно бы собрался заговорить, но передумал.
– Сугайгунтунг умер, Чад, – внезапно сказал Элиу. – Разве ты об этом не слышал?
– О Господи, нет! – Чад даже подпрыгнул в кресле. – С самого приезда сюда я только и делал, что работал, ни на что больше внимания не обращал. Сами знаете, каково в здешней глубинке, где на все селение один телевизор, и экрана ни за что не увидеть, потому что перед тобой еще пятьсот голов.
– Вся ятакангская программа оптимизации обернулась пропагандистским трюком, – сказал Гидеон. – Сугайгунтунг признал, что не смог бы сделать того, о чем заявило правительство…
– Да нет, смог бы, – сказал Дональд.
– Что?
– Смог бы. Он сам мне так сказал перед тем, как я его убил.
Ну вот, случилось то, чего он так боялся, очередная вспышка помешательства, подумал Норман и постарался говорить как можно более умиротворяюще:
– Да ладно тебе, Дональд! Они сами убили Сугайгунтунга, когда он пытался бежать. Он решил покинуть страну из-за распространяемой о нем лжи.
– Разве ты не знаешь, что говоришь с человеком, который был там, когда он умер? – спросил Дональд.
После недоуменной паузы Норман тупо покачал головой.
– О, я слышал официальную версию, – мрачно продолжал Дональд. – Как и всякая хорошая ложь, она отчасти правда. Он хотел бежать, потому что не верил, что сумеет оптимизировать людей. Но в конечном итоге осознал, что все же сможет. И никакие ятакангские патрули не пошли на маяк в его скафандре, и никто его не расстрелял, в то время как я спасся. Вот какова официальная версия, и она сущая ложь. Нет, это я его убил. Ножом. Когда он рассказывал мне, каким способом не смог бы сделать обещанное. Поймите, меня натаскали убивать. Отвезли в одно место на воде, а там научили убивать всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Хотите, пару-тройку покажу? – Он нетвердо поднялся на ноги. – Я не хочу никого из вас убивать, но нужен доброволец, иначе мне не с чем будет работать, понимаете? Понимаете? Есть высочайшая степень оптимизации людей, и называется она «опустошение», и поскольку это одно из лучших и самых монументальных наших достижений…
Мягко ступая, сзади к нему беззвучно подошел Тони и выстрелил иглой из шприца в основание шеи. Потом отточенным движением уронил шприц в боковой карман и подставил руки, чтобы подхватить оседающего на пол Дональда.
– Мне очень жаль, что так вышло, сэр, – сказал он, ни к кому в сущности не обращаясь. – Опустошение в военных целях иногда дает чрезмерный эффект. Разумеется, вам не следует принимать всерьез его слова о том, что он хочет продемонстрировать свои умения на людях, это только проявление душевного расстройства, причина которого в том, что ему пришлось испытать в Ятаканге. Прошу меня простить, но я, пожалуй, вызову «Скорую помощь» и, пока он не очнулся, отвезу его обратно в отель. Я дал ему очень слабую дозу, ровно столько, чтобы он расслабился и…
С этими словами, – остальные оцепенело застыли на своих местах, – он понес Дональда к двери. Звук, с которым она закрылась, словно бы вывел их из транса.
Но никто как будто не спешил заговорить, пока Чад не вскочил и не начал расхаживать по комнате, время от времени бросая злобные взгляды на дверь, за которой скрылся со своей обмякшей ношей Тони.
– Высочайшее достижение! Тьфу! Я слышал про эту грязь, про военное опустошение, и мне кажется, это самое подлое, что может сделать человек с человеком, много хуже, чем чистое убийство!
– Он обмолвился о «другом» Дональде и о том, что имеет право носить его имя, так как «другой» мертв, – сказал Норман. Он попытался подавить дрожь, но ему это не удалось. – Будь милосерден, Аллах. Я и подумать не мог, что такое возможно… А я еще подумывал предложить ему работу в проекте, если он захочет…
Он поглядел на Элиу и с ужасом обнаружил, что лицо у посла сделалось вдруг такое же старое, как у Обоми.
– Значит, Сугайгунтунг мертв, – сказал Чад. – И убил его Дональд. Ну, этого только и следовало ожидать, правда? И если верить Дональду, он все же знал, как добиться обещанных улучшений. – Он помолчал. – Я склонен думать, что это правда, а вы? Все мои знакомые, кто разбирается в генетике, в один голос твердят, что если кто-то бы и смог, то только Сугайгунтунг. Господи, вам от этого не худо? – Он внезапно повернулся лицом к остальным и с силой ударил кулаком по ладони. – Ну, не типично ли это? Мы тренируем человека – одного обычного, безвредного, склонного к уединению человека! – превращаем его в машину для убийства, и он убивает единственного ученого, у которого был шанс спасти нас от нас самих!
– Ну, наверное, если поставить вопрос Салманасару… – начал Норман, но Чад, топнув, его оборвал:
– Норман, какой, черт побери, смысл быть человеком, если никто, кроме машины, нас от нас самих не спасет?
Никто не нашелся что ответить. Некоторое время спустя Чад, удрученно понурясь, пошел к двери. Кивнув Гидеону и Элиу, Норман вышел следом. Нагнав Чада в фойе, он приобнял его за опущенные плечи.
Уставившись прямо перед собой, Чад сказал:
– Извини, что сорвался. Наверное, лучше быть спасенным машиной, чем не быть спасенным вовсе. И думаю, если ученые могут выводить новые бактерии, то сумеют синтезировать и то вещество, которое делает шинка мирными. Господи, да какая разница, если братскую любовь мы будем получать из баллончика с аэрозолем? Не важно, откуда берется это вещество, оно все равно заразное.
Норман кивнул. Во рту у него пересохло.
– Но это же неправильно! – прошептал Чад. – Такое нельзя делать на фабрике, упаковывать, заворачивать, продавать! Оно не для того чтобы… чтобы бомбами сбрасывать с ооновских самолетов! А ведь так с ним и поступят, знаешь ли. Это неправильно. Оно не продукт, не лекарство, не наркотик. Это и чувства, и мысли, и кровь твоего сердца. Это неправильно!
Внезапно он, топоча по гулким плитам фойе, бросился вперед и распахнул двойные двери на улицу. На лестнице снаружи он вдруг остановился, запрокинул голову и заорал городу, Африке, миру:
– Черт бы вас побрал, идиоты безмозглые! Да, все вы! Вы не годны вести собственные дурацкие жизни! Я-то знаю, какие вы придурки, я наблюдал за вами и плакал по вам. И… О Боже! – Его голос сорвался до придушенного всхлипа. – Я люблю вас! Я пытался устоять и ничего не могу с собой поделать. Я люблю всех вас…
Долгое время спустя, когда изо всех комнат посмотреть, из-за чего такой крик, прибежали люди – Элиу, Гидеон и десятки других, неизвестных, – он позволил Норману взять себя за руку и тихонько увести.

В гуще событий (16)
Некролог

БАКФАСТ Джорджетта Толлон («Старушка Джи-Ти»): от кровоизлияния в мозг; в штаб-квартире корпорации, которую она основала и которой посвятила всю свою жизнь; в возрасте 91 года.

ЛИНДТ Джеральд Шэмус, рядовой армии США: в результате локальных действий экстремистов; в Эллее, в возрасте 19 лет.

НОУКС Бенджамин Ральф («Бенни»): в слишком крутом, слишком дальнем трипе на новом штамме «Хайтрип»; у себя дома; в возрасте 24 лет.

ПИТЕРСОН Саша Морин (урожденная Уайлд): от рук своего сына; у себя дома; в возрасте 44 лет.

ПИТЕРСОН Филип Хью Кларенс: от пули из пистолета полицейского; на пороге квартиры одной из своих жертв; в возрасте 20 лет.

РОУЛИ Грейс Джоан: от старости, осложненной разбитым сердцем; в государственном учреждении для престарелых бедняков; в возрасте 77 лет.

СУГАЙГУНТУНГ Люкакарта Моктилонг (доктор медицины, доктор биохимии, профессор тектогенетики в Университете патриотизма): от удара ножом в бедренную артерию; в одиноких водах пролива Шонгао; в возрасте 54 лет.

УОТМОГ Виктор Эрнст: от пули, выпущенной себе в висок «в помутнении рассудка»; у себя дома, в возрасте 60 лет.

ХОГАН Дональд Орвилл: от военного опустошения; на Плавучей базе ВМС, Эллей; оставил по себе Дональда Хогана Модели II.

ШЕЛТОН Мак: в результате падения; на земле под окном своего дома; в возрасте 23 лет.

ЭЛЛЕРМАН Эрик Чарльз: в результате «самоубийства»; на обслуживающих его блок путях системы скоропоездов; в возрасте 33 лет.

* * *

А также жертвы мокеров, уличных беспорядков, саботажа, подрывных акций экстремистов, заболеваний, передоза, несчастного случая, войны, старости…

Вопреки вышеупомянутому десятки тысяч человек будут стоять по колено в воде вокруг острова Занзибар.

Прослеживая крупным планом (32)
Холодная и отстраненная точка зрения

Омываемый жидким гелием, самодостаточный, неподвижный, бесконечно информированный в каждом механическом смысле – Салманасар.
Время от времени по его логическим цепям проскакивает импульс, несущий кибернетический эквивалент фразы: «Ну и воображение у меня, мать твою!»